природа чародейства (18+)

— Я так больше не могу… Джисон бежит из последних сил. Кажется, что надежды на спасение больше нет. Она сгнила вместе с ненавистью тех неизвестных ему людей. Дыхание рвётся, как кожа на правом боку, откуда кровь похотливыми мыслишками течёт в подобии своей великой любви. Во рту пересохло. Там словно тысячи маленьких мечтательных личинок приготовились к пиршеству, ведь скоро тело несчастного познает всю тонкую красоту истинного небытия. Превратится в опавшие осенние листки умирающего от термитов дерева. И, увековечив своё имя на полянке с кругом белых поганок, он отдаст своё имя земле, а тело — на съедение здешним животным и главным любителям плоти — червям. Хан видит перед собой густой лес из высоких чёрных дубовых деревьев. Выбора нет, ему нужно скрыться. Рваная рана за ниточки нервов тянет. Враги хорошо постарались, меч вонзили и прокрутили пару раз, превратив обычное ранение в рваное. Джисон не видит троп, он только ощущает, как лёгкие стебельки травы касаются его оголённого местами тела. Зелёные хитрые листочки зовут его умыться в грехах, превратившись на утро в терпеливую росу. Сил не хватает, он видит, что с каждым шагом, который и так даётся с трудом, он приближается к волшебному лесу. Хватая воздух зубами, он слышит позади себя: — Стой! Не иди туда! Они отвлекают его… Если сейчас Джисон остановится, они убьют его. Нельзя этому позволить случиться. Хан жить желает, пусть и натворил дел неисповедимых. Плевал он на все предрассудки и церкви, что взяли главенство над королевством и людьми. Ветер неспешно с листвой играет. То вверх подымает, а то и вовсе наказывает, да листья с кровью сдирает. Кровь? Джисон только что увидел, как сорвался листок и прочь полетел, а за ним и красные капли… Так худо, уже и мерещится всякое. Пока по коричневой коре ползут букашки цветные, Джисон хватается за дерево, останавливаясь. Это первое дерево перед входом в лес. Он больше не может бежать, силы иссякли. Оборачиваясь на людей, желавших убить его, Хан замечает, что они остановились в метрах десяти от леса. Они встали будто вкопанные и смотрели глазами ярыми. Джисон пытался отдышаться и понять, что происходит? Почему они не бегут за ним? Рана на боку больно дёргает, привлекая к себе внимание. Хан морщится, закусывая губу до крови. Ощущая резкий металлический вкус во рту, поднимает глаза на убийц, замечая, что они подняли луки. Он охает, широко раскрывая глаза, стрела летит… Со скоростью света он прислоняется к дереву — оно принимает стрелу вместо него. Сердце стучит в груди, Джисон слышит: — Ты уже покойник, Хан Джисон! Они снова бегут. Хан глотает выступившие слёзы, он хочет жить… Вновь срываясь на бег, он, спотыкаясь о корни высоких деревьев, убегает прочь. Темнота окружила его сознание. Пред глазами только блеклые облики могущественного леса, который ветками провожает юношу в свою топкую глубь. Тело трясёт от боли и страха, Джисон желает спастись. Он перепрыгивает ямы, совершенно забывая про раны, спотыкается о пеньки, слыша позади себя крики и возгласы. Листья нечаянно срывает, забывая извиняться, забирает больше десяти жизней с собой. В тишине, что успела уши заложить, живёт нечто опаснее. Оно смеётся хриплым голосом, ликуя да предвкушая сладость скорой жертвы. Пред глазами туман и словно сетка какая-то. Ноги сами несут его вперёд, заставляя ветки хрустеть, словно пересчитанные косточки. Трава нежно хватает за ноги, желая быстро обнять и уронить человека, который в себя поверил, раз посмел войти в волшебством проклятый лес. Здесь всё живое. Начиная от могущественных деревьев, заканчивая самым маленьким камушком под землёй. Здесь кости мёртвых живут, здесь у Смерти законов нет. Она играет и убивает, а лес обратно всё воскрешает. Двухвостка в чёрной мантии с косой головы направо да налево рубит, смехом греховным наполняя глухую чащу. А после смотрит, как вытаращенные на неё глаза моргают часто. Голова к телу катится, вновь срастаясь с ним. В этих краях Бога нет, здесь главенствует Лес. Белый шум в ушах отвлекает от продолжающихся криков. Сколько Джисон бежит, он не знает. Лишь только на шее ощущает эти холодные рубиновые капли пота, смешанные не только с его кровью, они текут за шиворот, заставляя мурашками покрываться кожу замёрзшую. Перед глазами только голые ветки, что царапают горящие огненным страхом ланиты. Хан запинается ещё раз и, с грохотом хрустящих косточек, летит шеей на выдранный корень. За полторы секунды полёта он успевает понять, что, приземлившись прямиком на шип остроты, он умрёт. Артерия пронзится насквозь и выпустит его кровавые слёзы наружу. Но вместо того, чтобы закрыть глаза, Джисон ставит перед собой руки, протыкая ладони камнями и опавшими ветками. Безумные очи, горящие пламенем почти что закончившейся жизни, разглядывают остроту быстрой смерти. Возможно безболезненной, но ужасно трагичной. Сгнить в лесу, которого боятся люди… Иронично. Хан разрывает грудную клетку тяжёлым дыханием, когда осознаёт, что был буквально на волоске от смерти. Глотая вязкую слюну, вспоминая про боль в боку, он закрывает глаза до белых звёзд под веками, задыхается, когда волна электрических волн проходит от места раны к остальным частям тела. Он садится на землю, прижимая руки к рваной ране на боку. Ему холодно… Безумный, зыбкий ледяной страх сковал его тело и заставил слушаться. Откинувшись на дерево и вскинув голову к серебром залитым небесам, Джисон, впервые уверовав в Бога, решил помолиться, вот только вместо красоты бесконечного пространства он обнаружит толщу крон лесных. Хан впервые обратил внимание на то, как же в лесу темно. Поэтому он постоянно спотыкался, поэтому в глазах его была пустота. В этом лесу нет солнечного света… Опуская голову на рану, Джисон краем глаза замечает быструю тень. Она смеётся, она бежит и ветками хрустит. Только испарившийся страх вновь начинает хватать за шею и заставляет зрение напрягать, чтобы заметить, кто это. Хан быстро вертит головой, практически до хруста в шее, пытаясь рассмотреть. Но ничего не видно, он слышит только зверский хохот. Выхода нет, нужно бежать. Собрав последние силы, Джисон подрывается с места. Ещё раз споткнувшись и ощутив спазм боли во всём теле, он держит курс прямо, надеясь, что, преодолев лес, он сможет найти помощь. Чем глубже, тем опаснее… Некогда густые дубы сменяются мёртвыми деревьями, что, попадав, поддались процессу гниения. Хан осторожно обходит их. Бег сменил на быстрый шаг. Он понимает, что это силы его на исходе… Больше нет смысла бежать: Джисон умирает. Он потерял слишком много крови и сил. Таков его трагичный конец. В глазах плывёт, ноги мокрые… Это топь… Водное пространство похоже на то, про которое когда-то давно рассказывала мать перед сном. Поваленные деревья, грязная вонючая вода, что мёртвой зеленью украшена. Обходя озеро стороной, Джисон видит перед собой высокий дом, стоящий на сваях. Лестница из того же чёрного дуба зовёт подняться. Может быть, там будет помощь? Или же это простая иллюзия предсмертная. Выяснять желания нет. Джисон умирает. Пусть его последним воспоминанием станет красивый дом с ажурными оконными вставками, с аккуратно уложенными брусьями и дверьми достаточно массивными. На крыше палки и ветки со сдохшей листвой валяются, а вокруг высажены волшебные мёртвые розы. Их алый цвет напомнил Джисону его кровь. Он опускает голову к земле, шоркая ногами по влажной почве и, поднявшись по лестнице, странно пахнущей травами, а не сыростью, он вваливается в дверь, которая оказалась открытой. Джисон видит вспышки горящих свечей, чьё-то тело на стуле. Он падает в обморок, улавливая запах розмарина. А тем временем у Минхо был обычный осенний вечер. Он собирался спокойно наблюдать за тем, как в его саду с кустов, медленно желтея, опадают листочки, попивать свой чай из огромной самодельной кружки. Она была фиолетовой — он замешивал цвет на ягодах черемухи, ещё добавил сирени, надеясь, что запах останется. О гончарном искусстве, а тем более о керамике, он знал мало, пришлось вновь немного хитрить, используя то, что запрещено. Искры вылетали из пальцев с особым трепетом, все тонкие нити, соединяющие живое и неживое в мире, вились вокруг его пальцев, материя поддавалась, и он получал слишком мягкое и воздушное удовольствие, распростёртое по подушечкам пальцев, концентрированный удар под дых — кости почти ломало от приятных томящихся разрядов. А ведь он просто лепил кружку. Как он скучал по этому ощущению тепла в ладонях… Как же сильно… Магия. Вот, что происходило в его лачуге на окраине леса. Запрещённая во всех землях, королевствах, имениях, деревнях. Самое главное в магии — это умение полюбить момент. Не беспокоиться ни о прошлом, ни о будущем, знать, что для волшебства есть только «здесь и сейчас». Передаёшь рукам своё хорошее настроение, радость, силу жизни — и готово, твори невероятные чудеса! Однако… С радостью, любовью и всем остальным, что так необходимо, у Ли были небольшие проблемы. Сейчас у многих были… Проблемы. И большие, и маленькие, и среднего размера, и чересчур крохи, и громадины, что поискать ещё. Такие, как он, потомственно содержатся в концентрированных лагерях, всю жизнь скитаются, убегают, прячутся или просто умирают на виселицах. Вот им, наверное, куда тяжелее. А Минхо так… Скучает время от времени. Люди боятся тех, кто сильнее, кто может больше. Они думают, что в силе зло, и, возможно, они правы. Но ни Минхо, ни те, кто его знал, ни те, кого знал он сам, никогда не имели никаких корыстных или злых целей. Никогда не хотели вредить. Но Мир сильно изменился с тех пор, как он видел его в последний раз. Нужен ли был ему сильный правитель, революционер или просто герой в плаще, Минхо не знал. Но изменений очень хотелось. И вот, собственно, «и жданно и гаданно» эти изменения прилегли на порог его сада. В окровавленной рубахе, еле дышащие, уставшей, кривой походкой завалились, пачкая жёлто-оранжевый, тёплый пейзаж своей краснотой и болью. Минхо аж кольнуло. Сначала легким испугом, потом отвращением, непониманием, снова страхом, после хрупким любопытством. Тогда он всё-таки соизволил встать со стула. Подобрался, сам едва дышал, оставил кружку на ближайшем к нему каменном бортике. Когда его тёплые пальцы коснулись ледяной кожи чужого лица, сердце налилось жалостью, колющей и режущей под самые рёбра, словно обрубая сердцу его косички с вплетёнными лентами и громоздкими бусинами. Потом разлилось жалостью ещё большей, с осознанием, что бросать его здесь, на пороге сада, категорически нельзя. Он аккуратно поднял его, закидывая руку на плечо. Худощавый, видать, путь был долгим. Однако, отнюдь не мелкий, вполне увесистый — по крайней мере, Ли было отнюдь не просто тащить его через все, защищённые барьерами, сады его дома. Минхо любил этот контраст: большой двор и совсем крошечный домик с сотнями полок и горстями вещей на каждой, травами, книгами, разрисованными чашками, сухой травой, рассортированной по баночкам, чаями и много чем ещё. Однако сегодня эта расстановка играла с ним злую шутку. Парень тихо шипел, ноя ему в плечо о том, что он ещё многого не успел, и маг, надеясь удержать его в сознании хоть немного, спросил одно щемящее: — А что ты хотел успеть сделать? У него не было особых надежд на ответ, но он размышлял о том, что мог бы выполнить его последнюю просьбу в случае летального исхода. Думать об этом было тошно, и всё же у него больше возможностей, чем у простого человека. Парень притих на его плече, и Минхо обеспокоился ещё больше, сворачивая через листву деревьев, шёпотом приказывая расступиться давно приученным к голосу живым существам. Вдруг сухие губы приоткрылись, выдавая тихое: — Жить. Я так и не попробовал. Это звучало как последние слова, и отчего-то на собственных губах Ли почувствовал горечь. Боль утраты подступала к лёгким — так ему было жалко прощаться с человеком, которого видел впервые в жизни. Наконец, они добрались до двери в дом. Он уложил гостя в собственную постель, даже не беспокоясь о том, чтобы подложить что-то и спасти белые хлопковые простыни. Сразу принялся что-то колдовать за своим столом, болтая без умолку какие-то истории из детства, о людях, которых встречал за собственную жизнь, о том, как любит бездомных кошек, которых иногда встречает на лесных тропинках, и о многом ещё, но глаза гостя неумолимо закрывались. Он проваливался в темноту. Тьма одолевала Джисона. Он глаз открыть не смеет, худые пальцы от сильной боли сдавило, словно тисками. В груди давление и тяжесть, словно кто-то сидит на ней. Джисон в предсмертном пространстве ступает по чёрным облакам, обращая внимание на их индивидуальность. Они разных размеров, немного отличаются цветом. Облака наверх — последний путь перед смертью. Всё кажется сном, когда, продолжая подниматься по лестнице, Хан смотрит вокруг. Тут только пустота и больше ничего. В глазах жжение, словно над Джисоном кто-то свечой водит. Он морщит нос, чувствуя запах тлеющей полыни. Интересная смерть получилась, а главное медленная и мучительная. Все мечты и цели превратились в прах. На облаках появляются воспоминания в виде небольшого огонька свечи. Хан присаживается на корточки, беря огонёк в свои руки, и начинает рассматривать. Вот он бегает с парнишками по полю, помогая людям из города собрать пшеницу. Джисон нелепо улыбается, чувствуя тепло в груди от этих воспоминаний. День и вправду был хороший, ребята тогда помогли и даже по булочке хлеба в благодарность получили. Хан помнит, как вечером он с родителями за ужином кушал эту булочку и улыбался. Славное было время. Прожить бы этот момент ещё разок, чтобы вновь ощутить это солнечное тепло внутри и понаблюдать за улыбками родителей. Жаль, что отныне нельзя. Ступая дальше, Джисон замечает другой огонёк, но уже синего цвета — неразделённая любовь. Странно было испытывать эти чувства к товарищу по стрельбе из лука, но делать нечего было. Хан молчал, запрещая себе испытывать хоть каплю надежды. В пятнадцать лет так трудно успокоить свои чувства, но Джисон справился. Этот период он бы не хотел вновь проживать. Новое облако — новый огонёк. Цвета спелой тыквы, с запахом яблочного пирога с корицей. Джисон немного растерялся, смотря на него: что-то необычное было в этом огоньке, он не знал воспоминаний оттуда. Присаживаясь на колени, взяв в руки огонёк, он принялся рассматривать его… Свечи, розмарин, яркий оранжевый свет горящих свечей, человек на стуле и быстрый разговор. Джисон помотал головой, пытаясь вспомнить, когда это было. Мысли молчат. Но почему-то именно эти картинки кажутся такими родными, словно они спасли его. Джисон аккуратно положил огонёк на место, осматриваясь вокруг. Всё та же пустота и редкие огни на облаках. Вот только… Голос? Кто говорит? Хан точно слышит. Он вертится из стороны в сторону, пытаясь понять, только выходит достаточно плохо. Он напрягает слух и… Кажется? Это оно? — …и, когда он умер, дух его остался со мной. Сейчас он тебя лечит. Может быть, ты чувствуешь тепло в груди? Суни был славным котом, жалко, разговаривать не умел… Джисон открывает глаза. Тёплый мягкий свет с волшебством происходящего момента приятно встречает его из кошмарного сна воспоминаний. Веки кажутся тяжёлыми, словно на них кто-то лапки поставил. Взгляд туманом наполненный. Хан пытается сосредоточиться, сфокусироваться. Он смотрит на потолок, замечая там тысячи небольших пучков с травами. Они гирляндой висят над Джисоном, привлекая его внимание. Из жёлтых листьев вырезаны небольшие звёздочки и тоже приделаны к потолку. Интересно, как они так держатся? Магия какая-то. Жёлтый свет заката украшает эти звёздочки, он будто наполняет их таинственностью и силой. — …мы тогда впервые отправились собирать полевые цветы и забрели в этот лес. Он здорово помог нам не умереть от голода и пережить суровую зиму. Хан чувствует, что на его груди точно кто-то спит, только, касаясь рукой, он никого не находит. Выдыхая тихо, он поворачивает голову в сторону, надеясь найти подсказку. Голос пусть и кажется ему приятным, всё же нельзя ему доверять. Вдруг его всё же поймали и сейчас готовят к смертной казни, с которой он, собственно, и сбежал. В рваной рубахе, в старых штанах и ботинках, в которых не один человек умер. Вот только место дарит полное ощущение безопасности. На деревянных полочках, которые, к слову, чередуются цветами — верхняя полка тёмная, видимо, сделанная из дуба этого леса, а следующая светлая, они ещё и глянцем блестят, удивительно — стоят стеклянные баночки с разными травами. Каждая аккуратно поправлена, подписана буквами неизвестными. Точно ли это буквы? Джисон не знает, взгляд тупит, останавливаясь на огоньках свечей. Большой шкаф с ручками тоже сделан из дуба лесного. Джисон не понимает, где он. — Эй, — зовёт хриплым голосом того, кто до этого без умолку болтал. — Проснулся? Как себя чувствуешь? Незнакомец подходит к Джисону, смотря на него искрящимися глазами. Помогает сесть, устроившись удобно на изголовье кровати. Хан смотрит на парня явно его возраста с яркими, будто пожар, оранжевыми волосами. Он открывает рот в изумлении… Перед ним ведьма! Дыхание замедляется, а тепло, лежащее на его груди, испаряется. Хан быстро смотрит по сторонам: банки, травы, свечи, белые простыни, замаранные в крови, коллекция чайных чашек. Да он же в логове у настоящей ведьмы! — Ты ведьма! — испуганно отвечает он. — Значит хорошо, — улыбается незнакомец. — Я приготовил отвар из шиповника, ромашки и календулы. Тебе нужно выпить его. Он немного горький, но я добавил цветочной пыльцы, должен получиться слаще. Парень отдаляется от кровати Джисона, ставя чайник на массивную печь в маленьком доме. Видимо, до этого он и так был горячим, раз хватило трёх минут, чтобы вскипятить воду. За это время Хан продолжал осматриваться и всё больше замечал колдовских штук, о которых рассказывали в городе. Люди говорили, что ведьмы всегда опасны. Им нельзя верить. Они лгуны и проказники. Они желают только людей убить и, кровью наполнив бокал, испить. Но эта ведьма привлекала внимание. Джисон не чувствовал себя в опасности, наоборот… В этом доме он ощущал себя в тепле. — Вот, держи, — ведьма протянула ему бежевую чашку с росписью голубых незабудок. Хан дрожащими руками принял, засматриваясь на кипяток цвета охры, источающий приятный запах календулы. — Он отравлен? — Нет, наоборот полезен. Джисон решает не пререкаться — он голоден, желудок урчит. Проглатывая кипяток буквально залпом, обжигая нижнюю губу и язык, он отдаёт кружку хозяину. — Мне нужно идти. Сбрасывая одеяло, впервые начиная двигаться самостоятельно, Хан чувствует резкую колющую боль в районе живота. Нужно терпеть, нужно бежать: неизвестно, как далеко проникли головорезы в лес. — Куда? Тебя нигде не ждут. — Не твоего ума дело. Джисон ещё раз попробовал встать с кровати, вот только у него ничего не вышло. Незнакомец положил руку на бедро, крепко держа. Сил было мало, вырваться из этих лапищ оказалось невозможным. — Пусти. — Пока ты не поправишься, ты никуда не выйдешь. — Мне нельзя здесь оставаться, меня найдут, меня убьют! — Спи… — в лицо полетели небольшие высушенные листочки с голубыми цветами. Хан вдохнул их приятный аромат, и не успел он что-либо сообразить, как тут же тяжёлые веки закрылись. Джисон провалился в сон. Минхо вздохнул. Он, конечно, знал, что за пределами леса, вроде как, много времени прошло, да и что магия в простых деревнях всегда была редкостью, даже до издания глупейших в мире законов, но… Ведьма? Серьёзно? А чё не Баба-Яга? Вздохнув, в этот раз чисто из вредности Минхо решил не поднимать парня, что сполз с кровати на пол, потираясь щекой о махровый ковёр. Он, конечно, не обиделся, но тем не менее считает, что теперь имеет право и пренебречь чужим комфортом. Выходя из хижины, он хлопает дверью о косяк чуть громче, чем обычно. Это чувствуют птицы на ближайших деревьях, разлетаясь, и даже насекомые в кустах замолкают. Хо проходит в глубь сада, после — чуть в лес, прогуливается. — Ты злишься, — слышится в голове размеренный, спокойный, ребристый, почти древесный голос. Звучит созидательно, но не возвышенно. Скорее, по-детски непосредственно. Здешние духи леса — единственные существа, что могут одновременно быть и старейшими, и… Настолько молодыми и невинными.        — Не злюсь, — отмахнулся Минхо с лёгким раздражением, так, словно говорит кто-то рядом, попутчик.        — Что тебя обидело? — вновь голос в голове, собеседник уверен в том, что видит, и это досаждает.        — Я не обижен.        — Хорошо, тогда… Кто у тебя в гостях?        — Я не знаю, он не сказал.        — Казалось, он шёл сюда целенаправленно.        — Вряд ли, он явно не искал хижину и уж точно не горел желанием получить помощь от мага, — почти плюётся себе под ноги Минхо, даже не замечая, как всё больше ускоряется. Жухлая листва порхает под носами кожаных ботинок.        — А ведь раньше все люди были магами… — словно невзначай роняет лесной голос, и Минхо злится ещё больше.        — Раньше люди помнили о целях, преследуемых волшебством, а не пытались ухватиться за власть, плетя магию через тень, — он закусил губу.        — Кто сказал, что тень — это зло? — Минхо показалось, что в этот момент голос усмехнулся, он почти чувствовал этот снисходительный взгляд откуда-то сверху, в кронах деревьев…        Но там никого не было.        Никого, кого он смог бы увидеть своими глазами.        — Зло — это то, что люди называют злом. Если не считать плохое плохим, то удивишься, насколько больше хорошего.        — Это ты сейчас говоришь мне убедить себя в том, что тот грубиян — хороший парень? Убеждать себя в том, что всё прекрасно, пока он говорит обидные вещи? Обманывать себя вместо того, чтобы выпнуть его из своего дома, только он поправится? Ох, ну уж нет, я так не хочу. Голос ненадолго затих, и Минхо успел даже почувствовать вину за этот свой выпад. Однако, вернувшись, дух леса совсем не звучал обиженным, удивлённым или злым. Он всё ещё был добр как никто. — Кажется, ничего из этого я не говорил. Ли вдруг почувствовал себя последним придурком. — Прости. Просто… Иногда мне кажется, что это невозможно… Просто взять и понять человека с той стороны… — Один хороший мальчик сказал мне однажды: «Знаешь, если никто не пробовал что-то сделать, это ещё не значит, что это невозможно». Хо остановился, насупившись, глядя себе под ноги. Он понимал, к чему ведёт лес. — Ты ведь очень хочешь подружиться, не правда ли? Голос был пропитан добротой до самых кончиков пушистых рыжих ушей, которые обязательно были бы у духа, если бы он имел телесную форму. Именно так Минхо представлял его. Рыжим, усатым и очень добрым. — Не бойся, Минхо, просто попробуй. Ничего страшного, если не получится. Хо ничего не ответил. Молча развернулся и направился в сторону дома. Больше не спешил, шёл размеренно, неторопливо и у самой кромки сада вполголоса вымолвил: — Я постараюсь быть более… Он не закончил фразу, проходя в сад. Более каким? Сдержанным? Терпеливым? Добрым? Обходительным? Понимающим? Более каким? Что конкретно сейчас было нужно человеку, оказавшемуся у него в таком состоянии и явно отчего-то бегущему? Ну… Отвечать на его нужды не работа Минхо, однако, он всё же постарается облегчить его путь. Желанию помочь не нужно искать оправданий. *** Так и протекала неделя. Парень очнулся, больше не выделывался, пил то, что дают, ел, лежал, иногда выходил дышать свежим воздухом и не пытался сбежать. Видимо, понял, что Минхо с его знанием своего дела может выключить его в любой момент, который выберет. Ли в свою очередь вопросов никогда не задавал. Ни «кто ты?», ни «откуда и куда бежишь?», да даже банальное «как тебя зовут?» так и не прозвучало. Он просто, как мог, заботился о молчаливой восковой фигуре, которая, пусть и выглядела темнее тучи, но осознавала, что ей помогают. Минхо думал, что так они и закончат, ровно до того момента, как не пришёл забирать у него пустую кружку. — Джисон. От резкого звука керамическая чашка чуть не выскользнула из коротких тонких пальцев. Хо испуганно поднял взгляд, не понимая, что произошло. Они были в саду, холодный вечер между сухих листьев. Вокруг кусты опадающих роз, пахнет всё ещё вкусно, пусть и не так, как в летнее утро. Он встретился с чужими, на первый взгляд уверенными очами, и тот вновь повторил: — Хан Джисон. Это моё имя. Наконец, Ли заметил, как тот тушуется, уверенный пару мгновений назад взгляд сполз куда-то в ветки рябины за его спиной, а потом и вовсе под ноги в шерстяных полосатых носках. Минхо сам заставил его надеть их, говоря о том, что от простуды умерло не меньше людей, чем от стрел. «А от магии?» — спросил он тогда, смотря беззлобно, скорее, с настороженностью. «От настоящей магии никто и никогда не умер бы», — ответил Минхо сухо. Прошло всего пару дней с того разговора. Второго между ними. Это, получается, третий… Они, кажется, делают успехи? — Ли Минхо, — ответил он в той же манере. — Так ты ведьма? — Умоляю, забудь это слово раз и навсегда, — вздохнул он, забирая кружку и уходя в дом. Хан тут же вскочил следом. — Ну а кто тогда? С тех пор, пожалуй, Хан Джисон совсем не казался ему жутким или грубым. Он был ещё большим ребенком, чем бывали духи леса. А ещё он любил шоколадное масло. *** Минхо мирно посапывал на своей кровати, пока Хан ворочался на полу. Он успел уже тысячи раз посмотреть на звёзды, сделанные из жёлтых листочков. Вновь осмотрел все банки-склянки, травы в них. Вдоволь надышался их запахом. Джисону скучно. Ещё и Минхо впридачу кормит его всякими растениями. Хан уже успел соскучиться по мясу. Но, даже несмотря на такой вид питания, ему нравилось после обеда и ужина получать два кусочка хлеба с шоколадным маслом. Оно отличалось от того, которое Хан покупал в городе у проверенных деревенских. Это масло было волшебным. Впрочем, как и человек, что делал его. Ли готовил всё самостоятельно. И супы из трав, и хлеб из свежей пшеницы, которую бережно хранил в подвале за домом. И даже это масло, которое Джисон готов был тарелками кушать. За всё время пребывания здесь Джисон смог отблагодарить Минхо только словами: «Спасибо», «Благодарю» — итог всей той помощи, которую предоставлял Ли. Хану в мгновение стало неловко. Для него так стараются, лечат его, а он… В голове, будто магией зажжённая свеча, загорелась идея. Хан посмотрел на солнца свет за окном. Оно лениво выползало из-за горизонта, пытаясь проснуться. Но мягкие лучи уже с нежностью тёплой осени прикасались к чуть алым ланитам Минхо, словно пытались разбудить его. Джисон вспомнил, что именно эти лучи и будят Ли. Соображая быстро, он тихо поднялся и занавесил шторы. Лучи исчезли, Минхо перестал щурить нос и, по всей видимости, уснул вновь. Хану это только на руку. Нужно отблагодарить нового друга по полной. Ли — ведьма, пусть и говорит, что маг. Джисону всё равно, он для себя решил, что ведьма и маг — одного поля ягода. И наверняка из-за своих способностей они не способны убивать что-либо живое. Люди, к слову, не в счёт. Джисон нацепил свои старые шмотки, которые Минхо ему добродушно постирал, а рубаху и вовсе новую сшил. Взял в руки мешок и кинжал и пошёл на поиски какой-нибудь лёгкой добычи. Ему главное найти, убить её и накормить своего спасителя мясом. Неимоверно вкусным мясом. Хан видел недалеко от домика Минхо пруд, в котором крякали утки, поэтому, закрывая калитку, вышел прочь со двора, стараясь вести себя максимально тихо. Пусть на улице его и встречала золотая пора, но, кажется, уже был октябрь, холодный октябрь. Солнечные лучи, что согревали щёки Ли, оказались холоднее, чем закалённая сталь. Поёжившись в своей тонкой хлопковой рубахе, Джисон перекинул через плечо мешок, кинжал оставил в руках и направился к воде. Путь короткий, немного влажный из-за проходящих дождей. Ступать по опавшей листве, зная, что жизни ничего не угрожает, приятно. Джисон и вправду душой ощущает здесь безопасность. Рядом с Минхо безопасность… В Лес, как оказалось, никто не ходил. Байки вокруг этих деревьев были страшные, но правдивые. Минхо объяснил и даже обещал попозже показать, что здесь происходит, но только тогда, когда Хан достаточно оклемается. Спустившись к пруду и остановившись в паре метров от кустов камыша, Джисон прислушивался к звукам. Своими быстрыми глазами он нашёл будущую жертву легко. Вот только решил поймать, не убивая её. Если он сейчас расправится с уткой, мясо её будет не такое вкусное, потому что будет лежать и вечера ждать. Завтрак и обед у Минхо проходили в строгости и с определённым набором продуктов. Может быть, утка и не испортилась бы за это время, но вполне вероятно, что обветрилась, поэтому Джисон на цыпочках крадётся, шурша разве что волосами, которые ветер путает. На берегу сидит то ли утка, то ли селезень, Джисон не умел их различать. Помнил, что там что-то с цветом перьев связано, а что? Впрочем, это было и неважно. Главное — успеть поймать! Утка сидит себе приятно, нежась в лучах восходящего солнца. Ещё пару дней, и их стая отправится в своё утиное путешествие на юг, а пока, наслаждаясь октябрьским днём, ещё малютка, что через месяц-два станет взрослой уткой, ждёт маму с рыбой. Хан без промедления набрасывает на утку коварный мешок, быстро завязывая, пока та крыльями машет и пытается высвободиться из ловушки. — Да тихо ты! Тебе ещё денёк пожить дают, не возмущайся! Только это не помогает, она продолжает биться и звать на помощь. — О-оу… — тянет Джисон, слыша, какое кряканье поднимают в округе другие утки. Он смотрит на целую стаю разноцветных тушек, что плывут, летят к нему и понимает, что выход из ситуации один: бежать. Он неосознанно сжимает в руках кинжал, прорезая мягкую ткань на ладошках. За Джисоном утиная погоня: узнай об этом кто-то из товарищей — обсмеяли бы. Но деваться некуда и, пробираясь сквозь ветки деревьев, которых по пути к озеру не было, он бежит в дом. Утка на спине бьётся с такой же силой, с какой бежит Джисон, а правое ухо от её крика уже не слышит вроде бы. Хотел сделать приятное, Минхо вкусно накормить, в конечном итоге попал в неприятности. Громко хлопнув калиткой, он забежал в дом, где его уже ждал сонный Минхо. Стоило закрыть за собой дверь, как тут же утка перестала крякать и биться — успокоилась. Джисон улыбался во все свои тридцать два зуба, смотрел восторженно на Минхо. Он был собой горд. — Я тут это… Э-э-э, — протянул он мешок, — утку на ужин принёс! *** Утку. На ужин. Насколько сильно охренела утка, Минхо было и представить страшно. В мешке уютно сидела самка миролюбивой птицы, выжидающе на него поглядывая, и Ли лишь устало потёр лицо. — Я плохо тебя кормлю? — Э… Нет, всё очень вкусно, просто… — Просто что? — Разве ты не хочешь… — Совершить убийство животного? Это ты так меня в лучшие друзья записал? Нет, спасибо, такие развлечения мне не по вкусу. — Ну ты чего злишься, если хочешь, я сам убью, боишься? Птица, словно понимая о чём речь, засуетилась в мешке, и Минхо поспешил успокаивающе погладить её по мягким перьям. Утка не заслужила выслушивать о самодовольных планах некого Хан Джисона. — Джисон, мы, волшебники, не убиваем, — по Минхо было видно, что даже выговорить само слово даётся ему с трудом. — И не поддерживаем убийства. А это значит, что мы не едим мясо или рыбу. Даже если они умерли естественной смертью. — Оу… Так мне…? — Верни её туда, откуда взял. — Понял. Разговор вышел глупым, ломанным, немного смешным, но больше неловким. Джисон чувствовал себя идиотом последнего ранга, когда шёл с уткой обратно в лес, но дорога назад вышла куда более спокойной. Да и утка в мешке не ругалась. В какой-то момент Джисон вообще выпустил её и они уже шли до пруда вместе. Он будто провожал девушку домой. Это казалось смешным до абсурда. Когда они добрались до реки, она, что-то крякнув, присоединилась к ждавшим её утятам. А те будто знали, что она вернётся. Чудеса природы. Джисон подустал от волшебства. Минхо же, тем временем, стоял, облокотившись о дерево, у самой кромки леса, улыбаясь, слушал витиеватый рассказ чащи о том, как опозорился его гость в попытках прикинуться охотником. Ли со смехом прикрывал рот рукой. — Чуть не начал войну с утиным племенем, надо же, — Минхо уже не может сдерживаться, откровенно смеётся, когда видит главного героя новых баек на горизонте. Тихонько шипит, тем самым сообщая лесу, что они продолжат их разговор позже, и, не скрывая хитрой улыбочки, встречает своего героя. Дальше до дома идут вместе. Джисон — с понурой головой, весь погружённый в раздумья, а Минхо — довольный, как кот. *** Дом. То, чего у Джисона по сути и не было никогда, потому распинаться о том, что это такое и с чем подают на стол, он не мог. У него не было места, где что-то бы подавали на стол, у него не было стола. Семьи не было тоже, но это не самое грустное. У многих не было. Ещё у многих была такая, что лучше бы и не было. Но Минхо… За тихим вечерним разговором он мягко улыбался, вспоминая людей, что были его семьёй. Живут, говорит, далеко очень. Но он всегда знает, что с ними всё хорошо. — А откуда знаешь? В лес доставляют письма? — Нет. В лес доставляют чувства. Джисон непонимающе смотрел на кудесника, что впервые не хлопотал вокруг него или по дому, а спокойно сидел и пил то же молоко с мёдом. Он умело игнорировал пытливый взгляд Джисона, мастерски маневрировал между волнами, испускаемыми его бровями. Однако, в конце концов, сломался. — Вставай. Кружка с глухим стуком приземлилась на деревянный стол, неподалеку от плоской, с алой каймой, тарелки с овсяным печеньем. Душистое — Минхо в выпечке был мастером. Хан подорвался по команде, взбудораженно проследовал за ним в сад, шоркая по полу шерстяными носками, которые его всё-таки заставили надеть. После повозился немного, натягивая на эти медвежьи лапы плетёные тапки, но быстро сориентировался на выходе, легко находя макушку пшеничных, с тёмными прядями, волос. Они, наверное, выгорели за лето. Минхо был похож на трёхцветную кошку переливами прядей. Джисон чуть не врезался в его спину, когда тот резко остановился. Не дал и слова сказать, пальцем ткнул в небольшую поляну ирисов, цветущих сквозь лозы других растений. Цветам было плевать на холод, они благоухали, тянулись к небу, игнорировали все губительные факторы. Они жили. — По этим цветам я понимаю, как себя чувствует сестра, — коротко отрапортовал Минхо, чуть двинув рукой на хрупкую маленькую розу. — А это её дочка, моя племянница, совсем недавно родилась. Цветок просто распустился одним зимним утром. — Зимним?! — Да, было очевидно, что причина не в чудесных условиях среды. Она немного слабая, но я думаю, все дети такие, с возрастом окрепнет. Минхо ещё какое-то время рассказывал про своих племянников, братьев и сестёр. Джисон слушал с упоением истории о том, как судьба развела их по разным сторонам света и как осторожно они связываются такими мелкими знаками. И нужно было ему спросить это глупое… — А родители? — Да. Вон там. Минхо легко перевёл руку на два небольших дерева. Они стояли рядом, переплетаясь парой веток, но не налезали друг на друга. Два абсолютно сухих, умерших до кончиков корней дерева. У Джисона внутри всё рухнуло, он успел пожалеть о том, что спросил. От былой молочной теплоты в горле не осталось и следа, лишь горечь сожаления, которую он не мог разделить с ним. Джисон не знал, каково это. Терять кого-то важного. У него не было важных. Но он догадывался, что это ужасное чувство. Минхо же, в отличие от него, не пытался проглотить ком в горле, смотрел просто, без особых чувств. И, судя по всему, почувствовал джисоново смятение, негромко сообщив: — Для нас, магов, смерть имеет другое значение, Джисон. Мне не больно. Шум ветра вынудил Хана рефлекторно поёжиться, хотя было, вроде, не так уж холодно. Он не понимал на самом деле, холодно ему снаружи или внутри. Голос звучал странно: — Ты врёшь? Не тихо, но и не громко. Не требовательно, но и не уверенно и даже не безразлично. Он звучал… Глупо. Пожалуй, очень глупо. Но Джисон уже привык быть глупым, его это не смущало. — Уже нет. На том тогда и закончили знакомство с семьёй. *** Джисон провёл в доме Минхо достаточное количество времени, чтобы знать каждую книжку на полке, точное количество приправ в ящике, точное количество зёрен в чаше с рисом. Название каждого цветка в саду и то, с какой периодичностью их нужно удобрять, как нужно удобрять, чем нужно удобрять. Всё знал. Джисон успел стать таким же жителем этого дома, как и сам Минхо. Они об этом не говорили, но Ли чувствовал, как с каждым днём всё больше и больше привыкает к его нахождению рядом. К его болтовне, к горящим глазам, к любви, к обыденным для Минхо, но особенным для Джисона, вещам. У них даже появились общие маленькие ритуалы. Например, скреплять мизинцы перед обедом. Как семьи молятся перед едой, берясь за руки, так и они изображали родной домашний жест. Оба в бога не верили, но поблагодарить всё-таки было за что. Ли воспринимал это как само собой разумеющееся и гнал лишние мысли подальше из своей головы. Однако, долго себя обманывать не получилось. Однажды, очередным морозным утром, он вышел в сад, дабы выпить сладкого чая с облепихой в компании цветов, и увидел, как рядом с цветком, что был олицетворением самого Минхо, распускается ещё один, яркий, броский, искренний. Внутренне Ли сразу понял, кто именно занял место рядом с ним. Очень громко сплюнув чаем на стоящий рядом молодой клён, он весь раскраснелся, нелепо помахал рукой, зажмурился, вновь открыл глаза и, увидев всё ту же картину, подскочил с места и вернулся в дом. Это значило только одно. Безумно смущающее, но очевидное. Минхо стал считать Джисона семьей. *** Следующий день, пожалуй, можно записать, как самый неловкий в истории человечества. Джисон косо поглядывал на то, как Минхо бессвязно лепечет какую-то историю, путает цветные порошки, случайно делает эликсир вечного чиха вместо сиропа от кашля. Он отправил Джисона в лес, насобирать желудей, тысячу раз сказав, что нужно не рвать их с деревьев, а собирать с земли те, что уже упали. Хан принес целый мешок. Пальцы кололо от холода. Как оказалось, Минхо нужно было всего два. Наконец решившись спросить, Хан аккуратно, пальцем тронул его за плечо. — Хо, ты… Как себя чувствуешь? Ли вздрогнул, резко развернулся, словно пытался спрятать от него мешанину, с которой снова ошибся, за свою тонкую спину, окружённую мягкой вязью свитера. Глаза бегали, уши стремительно краснели. — В порядке. Всё нормально, — тонкие пальцы сжали край столешницы изо всех своих волшебных сил. Благо, многолетнее дерево было сильнее его нервов. Джисон нахмурился. Вот в чем он дураком не был, так это в человеческих эмоциях. Правда, такие яркие чувства в ком-то видел впервые, потому тоже терялся. Не понимал, как себя вести. Вновь прикоснулся к плечу. И Ли вновь вздрогнул, поставив Хана в самое неловкое из всех неловких положений. Джисон выдал смятение лишь лёгким движением брови. Кто-то из них должен был оставаться на плаву. — Может, поговорим? — О чём? Минхо почти пищал. Хан мягко указал пальцем на его сжатые на столешнице ладони, побелевшие от напряжения. — Об этом. Ещё больше растерявшись и, словно уже давно упав за грань возможного смущения, Ли одёрнул руку. — Я… Просто… Осёкся. — Просто? — Не выспался, — его улыбка вышла ломанной и нервной. Джисон невольно сам начал волноваться. — Просто скажи мне, что тебя беспокоит? Пару секунд собираясь с мыслями, мечась в них, петляя по коридорам внутри собственной запутавшейся головы, Ли наконец выдал: — Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказав это, он зажмурился до бликов перед глазами. — Дом привык к тебе. — Дом? — Джисон усмехнулся, вдруг расслабляясь. — Только он? — Только он. Минхо приоткрыл один глаз, встречаясь с чужими лукавыми. — Сказал же! — Я подумаю. Минхо обеспокоенно уставился на него, теперь, вместо одного, широко раскрыв оба глаза. «Не хочет?». Он раскрыл рот, но не издал звука, не зная, как спросить. — Подумал, — вдруг резко добавил Джисон. — Останусь. Сначала пару секунд до Минхо доходил звуковой сигнал, потом, ещё несколько, он обрабатывался. Джисон не сдержал усмешки: — Не хочу расставаться с домом. Минхо от красноты собственного лица чуть не взлетел. Резко развернулся и стал толочь в ступке то, что и так было измельчено. — Славно. Как бы он ни пытался сделать голос сухим… Не получилось. Джисон уходил от него чертовски довольным. *** Минхо спит беспокойно. В его снах чёрных дом поглощает серый образ. Блик в глазах сочетается с давно потухшим огнём в печи. Фигура мечется по комнате, словно собирает остатки воспоминаний, которые постарается не забыть. Похоронит в сердце, укроет могилу пушистыми лилиями, но сохранит. Тело тянет, словно в припадке, а проснуться никак. Голова раскалывается, мысли кричат, но сон не желает покидать несчастную голову Минхо. Он стонет тихо, силой заставляя себя глаза разомкнуть. В нос упирается запах прохлады. Из-за приоткрытой двери в гости пожаловал сам господин печальный Ветер. Он вести принёс, такие, которые опечалят Минхо. Мороз укусил за нос, оставляя красные пятна на сонных ланитах. Минхо, поёжившись, натянув одеяло по самую голову, почувствовал себя одиноко. Словно в доме он один. Исчезло волшебство и… Джисон. В испуге страшном открыв глазницы шире, Минхо оглядел комнату. Она стала пуста. Отныне пропало тепло и приятный оранжевый цвет, который так радовал по утрам. Стены приобрели серый оттенок, комната стала холодной, словно надгробие, выточенное из камня. В сердце дрожали моменты. Пальцы на ногах замёрзли из-за холодного пота. Сколько бы Минхо ни поджимал их, пока осматривался, теплее не становилось. Он соскочил с кровати через пять секунд, когда точно отметил отсутствие Джисона. Его аккуратно убранное спальное ложе, надрывая отсутствующий голос, кричало о том, что это был последний раз. Последний раз, когда на нём кто-то спал. Кто-то родной и… Нужный. Минхо ощутил каждой клеточкой тела, как в грудине начало жечь. Словно пожар разыгрался от неаккуратно потушенной спички. В глазах билась тревога, страх заковал всё тело и где-то в тёмном уголке, пробравшись в дом, злорадствовал над магом, который ещё ничего не осознавал. Ступая ногами по холодному полу, оставляя частички примёрзшей кожи на нём, Минхо добрался до вещей, натянул неуклюже свои балахоны, не чувствуя ни капли тепла. От Джисона не осталось и следа. Ничего, что могло рассказать о том, что когда-то здесь жил человек, ставший настолько важным и близким для Минхо. Ни запаха, ни вещей. Только глиняная кружка, которую когда-то помог слепить Минхо. Запинаясь о собственные ноги, Минхо закрыл дверь, выгнал Ветер и застыл. На столе, рядом с той самой чашкой, лежала береста с каракулями. Джисон не был обучен грамоте хорошо. Он совершал ошибки в словах при письме, но Минхо всегда всё понимал. Помогал, исправлял. Ему это нравилось. А сейчас, смотря на неаккуратные буквы, он сдерживает потоки трагичных слёз. В глазах солёные водопады раздражают капилляры, наполняют их глубокими красными оттенками, что так полны сожаления. Ресницы слиплись, ещё сдерживая капельки, напоминающие последний осенний дождь. Губы дрожат, Минхо прикусывает их, стараясь не издавать никаких звуков. Он впервые замечает, что в доме стоит мёртвая тишина. Не слышно треска дров, не слышно жителей призрачных. Минхо будто оглох. Он пробует глубоко вдохнуть и резко выдохнуть, чтобы понять, слышит он или нет. Слух есть, а посторонних звуков нет. Перебарывая себя, представляя всевозможные записи, оставленные Джисоном, Минхо надеется на то, что этот обалдуй просто убежал за какой-нибудь уткой, чтобы вновь попытаться ужин из неё приготовить.

«Минхо, ты прасти меня. Я хочу тебя защитить. Так нужно. Твой Джисон»

Мир в одно мгновение растворился в руках. На бересту посыпались капли, будто дождя, слёзы. В глазах стало мутно. Вещи обратились пятнами, оттенки смешались, и невыносимая тоска с головой окунула в свои красочные печали, когда Минхо навзрыд заплакал. Собственный голос бился о стены пустого дома, разбивался, как глиняные чашки с цветущими ирисами. Упав на колени, он сжался калачиком, продолжая держать в руках клочок с посланием и единственной ошибкой. В запутанных мыслях, в болеющей только одним человеком голове, крутились вопросы. Их миллионное количество, и каждый старается перекричать другого. Вопросы давят, заставляют думать, а голова уже раскалывается. Громко шмыгая носом, Минхо, схватившись за волосы, шептал: «Почему?». В окне раздался громкий звук, будто кто-то стукнул один раз. Испугавшись до самых чёртиков, Минхо поднял свои полные горя глаза и взглянул в ту сторону, но не заметил ничего хорошего. На треснувшем стекле осталась кровь. Дурной знак. Продолжая держать в руках записку, Минхо подорвался с пола, не надевая тапок, выбежал на улицу, к тому окну. Он не мог поверить. В этом лесу мёртвыми могут быть только могилы. Животные, люди… Все могут жить вечно. Невесомо парить или в панике цепляться за обрывы скал? Что стоит выбрать, смотря на мёртвую птицу под окном? Минхо смотрит на неё, прижимая бересту к сердцу. Джисон в опасности! Минхо срывается с места, бежит в дом. В ящиках находит лаванду, листья клёна, базилик и календулу. Его действия быстры, а мысли бесконечно торопливы. Он не может ждать ни секунду времени. Бросая в белую чашку с голубой тесёмочкой травы, он осторожно отрывает от бересты кусочек. Поджигает и кидает к остальным травам, которые в это же мгновение вспыхивают, показывая магу образ. Минхо в огне видит толпу, видит странных людей и… Виселицу. Приготовленную для того, кто сейчас сидит в камере, медленно ожидая собственную казнь. — Нет-нет-нет, — впервые за всё утро быстро шепчет Минхо. — Этого не может быть… Огонь тухнет. Времени осталось мало. Минхо закрывает тарелку крышкой, чтобы вместе с Джисоном вернуться в тёплый дом, а не в сгоревшую постройку. Звёзды, скользя по щеке, сушат кожу. Минхо глотает белую жидкость, что прятал в слепом шкафчике, засекает время и выбегает из дома, боясь не успеть. Он должен успеть. Обязан… А нежно распустившийся цветок начал вянуть. Минхо не успеет. *** Слёзы брошены на ветер. Преодолевая небольшие сугробы снега, Минхо не останавливается. Снежинки тают на малиновых ланитах, это Дождь накрывает его. Пытается остановить, предупредить о том, что может увидеть там, но остановиться сейчас — предать Джисона. Предать себя и все события, которые они вместе создавали за эти месяцы. По телу бежит лёгкая дрожь, мурашки врассыпную по позвоночнику скользят. Он не может остановиться, просто не может, но он так устал… Ноги еле несут его. Спотыкаясь даже о самый маленький камень, Минхо чуть ли не падает. Он бы хотел упасть и разрыдаться, как в тот день, когда родители умерли. Но он не может. Минхо так долго искал человека, который был бы настолько близок, который смог стать бы его семьёй. И вот, когда Минхо нашёл Джисона, он потерял его. Перед глазами город и злобные люди с ехидными улыбками. Их корыстные мысли так и лезут в голову Минхо. Он не хочет знать, кто там что думает. Ему не важно, кто с кем спит и кто кому платит. Минхо хочет увидеть только одного человека, который шутит тупо, уток ворует и расстраивается, когда не получается слепить чашку для утреннего чая. Минхо желает забрать Джисона домой. Вернуть его в их общий дом, чтобы по вечерам обсуждать список дел на следующий день и пить чай с травами, которые по теплу собирал Джисон. Минхо хочет ещё раз испечь печенья и рассказать, почему же всё-таки его родители умерли. Впереди площадь, люди в чёрных плащах и один человек с мешком на голове. Минхо не видит, но сердцем чувствует, кто это. Пробираясь сквозь толпу, толкая людей, он бежит к виселице, а в кармане до сих пор лежит берёзовое откровение Джисона. От кого спасать Минхо? В лес никто не может войти! Он заколдован! Минхо оказывается в первых рядах, и сердце его замирает. Высокий, толстый бородатый мужчина, плечи которого засыпают хлопья снега, держит в руках свёрток. — Обвиняемый в воровстве и сговоре с магом Хан Джисон приговаривается к смертной казни через повешение! — он делает паузу, громко хохоча. — Повесить выродка собачьей твари! Минхо замер. Ноги онемели, он хочет ступить, сделать шаг, но тело его не слушается. Горло распухло, будто от аллергии, он ничего не может сделать. А с Джисона снимают мешок, ставят под петлю. Он не плачет. Но в груди что-то отчаянно давит, будто здесь есть тот, кто не должен видеть его смерть. Хан смотрит в толпу и среди чёрных воронов замечает только одну белую. Это Минхо… Голос надрывается, он кричит громкое: «Прости меня!», а бородатый мужик, смеясь во весь голос, под вопли толпы туже завязывает петлю. Может быть, однажды Минхо узнает, что Хан погиб, потому что действительно защищал его. Обычным людям нельзя жить в магических лесах. Иначе леса эти начнут впускать тех, кто этого совершенно не достоин. Джисон был простым человеком. Магическое в нём было только то, что лишь одна прядь на волосах была кудрявой и то, что перед сном он Минхо руку целовал, когда тот уже спал. Плохие люди смогли войти в лес и отыскать его. Джисон увёл уродов подальше от Минхо. Не успев попрощаться, написал быструю записку, выводя каждую букву тщательно, как и учил его Минхо. И вот теперь толпа ревёт от возбуждения, а плачущие глаза Джисона устремлены только в одни, точно такие же, полные страха и невыносимой печали, глаза. Минхо не успевает крикнуть. Пол под ногами Джисона проваливается, он летит вниз. Верёвка ревёт, шея хрустит, а слёзы из глаз Хана продолжают течь. Он не слышит того, что происходит вокруг, не слышит толпу и её смех. Он слышит бесконечный шёпот Джисона, который в голове эхом отдаёт и просит заботиться о себе и жить дальше. Собственные ноги не выдерживают тяжесть тела. Приземляясь на холодную, смертью пропитанную землю, Минхо чувствует, как ткань мокнет. Как кожа замерзает, приобретает сначала красный, а затем уже и белый оттенок. Как глаза Хана. Его безжизненное тело болтается на тугой верёвке, а люди рядом смеются. Истерикой изводят голосовые связки, презирая умершего человека. У которого были мечты, были цели. Который жить любил и напевать под нос, пока помогал на кухне. Палач аплодирует, люди ему вторят. А Минхо… Минхо умирает, замечая, что больше огня в глазах нет. Всё стало чёрным, тянущиеся моменты счастливой жизни в зелёном лесу оборвались с хрустом сломанной шеи и подъязычной кости. Минхо поднимает своё стеклянное тело, на него даже внимания никто не обратил. Посмеялись, разовое веселье получили и разбрелись городские уроды по своим мерзким делам. Он шагает неуверенно к палачу, который спускается с места убийства. — Извините… — шепчет слабо он. — Чего тебе? — огрызнулся бородатый мужчина. Обычно тела оставляют повисеть некоторое время, чтобы вороны успели вдоволь насладиться вкусностями человеческой разлагающейся плоти. — Вы не могли бы снять Джисона… Я хочу его похоронить. — А ты кем ему будешь? — палач смотрит свысока, будто уже презирая его. В руках держит своё огромное пузо, которое вот-вот лопнет. — Я брат его неродной тёти по линии мамы со стороны бабушки. — И чего ж ты, брат, в толпе был? — засмеялся громко урод, который этими же руками, что все в мозолях и воняют потом вперемешку с рыбой, прикасался к шее Джисона. Затягивая верёвку… — Был, — дрогнувшим голосом ответил Минхо. Силы на исходе. — И как тебе представление? — он поправлял усы, в которых тараканы скоро заведутся. — Вы снимете тело? — Да сниму, сниму. Иди, лови внизу. Минхо кивнул и на шатающихся ногах спустился под трибуну. Ноги Джисона было видно. Приметив, куда примерно упадёт тело, Хо кинул свой плащ, оставшись сам в одной рубахе только. Минхо неимоверно сильный. Он сам не понимает, откуда в нём столько этой силы и почему он до сих пор стоит на ногах. Действие зелья должно скоро закончиться, и тогда в городе станет на один труп больше. Минхо ведь тоже не просто так живёт в лесу, который оберегает его. Он сам давно мёртв. Минхо погиб пылающей весной на северном закате, когда кровь размазала горизонт, обратив некогда голубое небо в поножовщину. Именно поэтому под сердцем шрам и способность с мёртвыми разговаривать. Минхо при жизни магом был и после смерти им остался. Он заключил соглашение с лесом, в котором сможет жить, но взамен он будет заботиться о нём. Тело с грохотом упало на промокший плащ. Минхо заплакал. Шея Джисона синяя, сломанная. Язык высунут, а глаза болезненно закрыты. Как же он настрадался… Но Минхо не оставит его, не сейчас, никогда. Вытирая слёзы и сопли с лица, он скинул верёвку, поднял тяжёлое тело и услышал сверху: — Не хорони гада, кинь под забор соседям, пусть посмеются, — и сам хохотал. Минхо не ответил. Кивнул и пошёл прочь. Сердце начинало болеть, но не от смерти близкого, а от приближающегося собственного небытия. Нужно торопиться. Сугробы становились больше, снег засыпал дорожки и тело на плече Минхо, которое с каждой минутой прошедшей становилось всё холоднее. Остатки жизни покидали его. Тело Минхо тоже холодело. Из давно зажившей раны просачивалась кровь. В уголках губ появились красные разводы. Наступал настоящий конец. *** Джисон с тяжестью открывает глаза. Во рту пересохло, в ресницах словно поселился мох. С той полки, на которой Минхо ещё и листья сушёной гвоздики хранил. Конечности онемели от долгого сна. Вдыхая полной грудью, Хан ощущает в шее дискомфорт, словно ему туда верёвку накинули. И тут он вспоминает… Люди, сообщение для Минхо, темнота, виселица, его слёзы, страх и… Джисон лежит вновь в домике, смотрит на золотой свет, просачивающийся сквозь хлопковые занавески, замечает букет свежих ирисов на тумбочке рядом. Чувствует запах свежезаваренного чая и лёгкий аромат спелых ягод. Джисон не верит. Минхо входит в дом с полной охапкой дров. Нос его краснющий, щёки рубином горят. Он кидает дрова к печи, улыбается, скидывая с рук перчатки, и быстро говорит: — Доброе утро! Как спалось? — Почему я жив? — задаёт вопрос Джисон. — Потому что… Но Минхо не успевает договорить: Хан откидывает одеяло и бросается к нему в объятия. Больше всего на свете он хотел бы вновь почувствовать тепло любимого, близкого человека. Он исполняет свою посмертную мечту. Стоя там, на виду у всего города, он хотел почувствовать приятный запах пшеницы и разных трав. А сейчас, холодея от морозной дублёнки, вжимаясь в изгиб шеи Минхо, он ощущает всё то, о чём мечтал. И пшеница, и травы, и трепетная забота, и тёплые руки на теле. — Спасибо, — сквозь слёзы шепчет Джисон. — Тебе спасибо, что ты со мной, — отвечает Минхо. С нежностью витающего волшебства прикасается продрогшими пальцами к волосам, осторожно поглаживая, наслаждаясь приятной мягкостью и трепетными чувствами воссоединения.