тени.

      Тэхен поморщился, когда холодный ветер ударил в лицо. Он должен был давно привыкнуть к этому ощущению, когда спросонья только-только выходишь из теплого помещения в ледяное пространство Антарктиды. Он не знал, что его угнетало больше: полярная ночь со своей бесконечной темнотой или этот гнилой мороз. Наверное, первое. Тэ все же боялся этой всепоглощающей, такой долгой, плотной на столько, что казалось, будто она почти дышит, темноты. Этих теней, что чудились ему вдалеке. Они танцевали. Танцевали свои безумные, первобытные танцы, не имея при себе ничего, кроме своей бесформенной пустоты.       Это вводило его в состояние отчаяния и болезненного, такого абсурдного страха. Хотелось уже поскорее набрать все образцы, которые от них так требовало мировое научное общество, и свалить. Свалить туда, где температура не может опуститься до таких безумно низких цифр. Туда, где ночь не может длиться более семнадцати часов.       Парень шмыгает носом, оборачивается, когда дверь их научно-исследовательской станции открывается, выпуская и остальных участников этой спонтанной экспедиции. Он ищет глазами знакомый силуэт своего друга, который, должно быть, опять плетется где-то позади. Мерзкий ветер совершает очередной рывок, заставляя Тэ вновь думать о том, как же сильно он скучал по дому и работе в самой обычной, такой теплой и родной, лаборатории. — Хён! — наконец-то нашел. Старается не думать о том, что тени-танцоры вновь мерещились на периферии.       Юнги же был на седьмом небе от счастья, когда из центрального офиса им пришло уведомление о том, что их вызывают на срочные сборы, а затем экстренно отправляют сюда. Он любил эту романтику бесконечной зимы. Такой жестокой и непокорной, но все же каждый раз трепетно принимавшей их. — Ты опять тут торчал, — говорит приглушенно, разглядывая Тэхена лишь для того, чтобы убедиться, что тот не забыл одеться как следует, — я искал тебя по всему этажу, пока не вспомнил об этой твоей привычке. — Это был не первый их опыт совместной работы. Да и знакомы они были настолько давно, что Мин должен был уже наизусть выучить эти дурные повадки. — Прости, — Ким отвел взгляд вниз, уперевшись им в белоснежную поверхность снега, — ты же знаешь, я здесь с ума начинаю сходить. — Смеется. А Юнги совсем не смешно. Он переживал за друга именно потому, что прекрасно знал об этом.       Им предстояло найти очередной раскол в вечной мерзлоте, в которым, по данным предыдущей группы, было нечто, что нужно было исследовать здесь и сейчас. Вот только в одиночку они не справлялись. Ну как в одиночку. Предыдущая команда, состоявшая исключительно из тех, кто посвятил свою жизнь этому континенту, насчитывала что-то в районе двухсот пятидесяти человек, не считая команду обслуживания и прочее. Не справились. Тэхену казалось это до боли смешным.       Их призывали партиями, так как все это имело штамп «совершенно секретно». Только вот по прибытию получилось, что на их базе никого не было. Никаких двухсот пятидесяти ученых и остальной команды, которые должны были их встретить. Пустота. И лишь тени продолжали плясать свои дикие танцы.       Кое-как связавшись с руководством, удалось получить лишь ответ, тонко намекающий на то, что им не стоит лезть в это дело. Если никого нет — значит так надо. Делайте то, что было велено и не задавайте больше вопросов.       До прибытия следующей команды оставалось еще минимум двое, а то и трое, суток. Только после этого можно будет выдохнуть и, под шумок, отказаться от вылазок куда-то наружу. Он сможет закрыться в лаборатории, исследовать собранные материалы и проводить время с Юнги, которым он так отчаянно дорожил.       Только вот никто не ожидал, что вся эта срочность были лишь из-за того, что предыдущая группа не просто «не справилась» со своими обязанностями, а потому, что от этой группы и кусочечка не осталось.       Тэхен верил, что эта земля опасна. Она, проклятая древними божествами, хранит под своей наледью тайны, в которые лезть не следовало. Она — вечный страж, что не допускает к своим сокровищам любопытных.       Все это было ради Юнги. Единственного, кто мог заставить Кима сюда вернуться. Все потому что один — до безумного, до разрыва любил эту мрачность и тайну суровых земель, а второй — до боли любил того, кто так восхвалял этот гнилостный холод.       Передвигаться становится все тяжелее и тяжелее. Все прекрасно знают, что значило отстать от команды — смерть. Неминуемая и беспощадная. Никто не захочет спасть тебя ценой своей жизни лишь потому, что ты оказался слабже.       Поэтому, не смотря на всю усталость, Тэхен не цеплялся за Юнги, который почему-то все возвращался и возвращался к нему, плетущемуся где-то в конце. — Тэхен, возьми себя в руки, — Мин обеспокоенно цепляется за его плечи, встряхивая, словно это должно было его разбудить, — мы не должны отставать, ты же знаешь. — Прости, — сил хватило только на это. Он собирается с мыслями. Оставалось совсем чуть-чуть до заветного разлома. Тэ облегченно вздыхает, когда понимает, что наконец-то они добрались. Группа из десяти человек, включая его самого, толпится возле трещины, пронизывающую промозглую поверхность материка насквозь. Пока часть команды расставляет оборудование по местам, остальные выставляют свет, чтобы хоть как-то ориентироваться в этой устрашающей темноте. — Ты как? — Юнги хлопает парня по плечу. — Отошел? — Мин и впрямь знал, что его другу тяжело давалась вся эта исследовательская деятельность вне комфортных условий лаборатории. Он не верил, когда тот отнекивался или говорил о том, что безумно рад вернуться сюда вновь. Не верил. Он видел, как его глаза наполняются разочарованием и страхом каждый раз, стоило только завести разговор о вечной мерзлоте или станции, на которую так мечтал вернуться Юнги.       Тэхен ходил за ним по пятам с давних пор. Наверное, с тех самых, как только Мин начал осознавать себя. Он ради него интересовался химией, биологией и поступил в тот же университет. Устроился в ту же фирму сначала на стажировку, а потом и на полноценный день. Когда Юнги повышали — Тэ аплодировал в первых рядах, а когда переводили — первым бежал в директорский кабинет, умоляя забрать и его. И в первую экспедицию они отправились вместе.       Впервые увидели бескрайнее, мрачное небо Южного полюса, которое давило своим величием им на головы. Только если для Мина все это было подобно сказке, завораживающего ужаса, что оставляло приторно-сладкое послевкусие, для Тэхена — череда панических атак, лжи о своем состоянии и бесконечно плясавшие, уродливые и манящие в даль, такие дикие и нереальные тени, с которыми он мог столкнуться лишь здесь. Которые видел лишь он один. Здесь время остановилось, и только ледяные ветра напоминали о том, что жизнь все еще продолжалась.       Они набирают образцы слишком долго. У всех вертится один и тот же вопрос, что так и не смог ни у кого слететь с языка: куда подевалась первая группа?

***

      Добраться до базы вышло быстрее. Словно кто-то нарочно их спутывал и сбивал, пока они искали этот злосчастный разлом. Тэхен был почти на миллионы процентов уверен, что кто-то был против того, чтобы они вернулись в полном составе. Но они сделали это.       Перед тем, как зайти в теплое пространство исследовательской станции, он, поднимаясь по лестнице, в последний раз обернулся, чтобы убедиться в том, что он окончательно сходит с ума. Внизу стояло несколько человек, переговаривающиеся между собой о сегодняшних находках, пока вдали, чуть больше, чем просто черная точка, свой лучший танец танцевала тень. Сегодня только одна, правда, но и ее хватало. Заметив, что главный их зритель здесь, она приближается. Почти что мгновенно, оказывается неподалеку от них, не решаясь зайти на освещенную сторону. Пускай парень этого и не видит, он знает — существо улыбается и смеется. Так нагло и так вызывающе. Оно танцует, взмывая руками, или чем-то похожим, к небу, вытягивает их в вперед, зазывая. Но Ким не пойдет. Он не сдвинется с места ни за что в этой жизни. А тень все танцует, танцует, танцует, пока в голове у парня не начинает играть ее неземная мелодия — скрипит и переливается звонко. Ни на что не похожая в мире. И он делает шаг вперед, готовый хотя бы глазком увидеть, что скрывается в той непроглядной, скользкой и бесформенной тьме. — Тэхен? — снова Юнги. Снова спасает. — Ты идешь? — Ага, — кидает небрежно и отворачивается от персонального представления. Тьма теряет своего единственного зрителя.       Внутри спокойно и тихо, так бывало после каждой их вылазки. На следующее утро они закатят импровизированный пир, празднуя то, что все вернулись живьем. А сейчас нужно было переодеться, убрать новые образцы по местам, подписать их и оставить до завтра, а после съесть свою вечернюю пайку и без сил завалиться спать.       Так и было задумано. Они с Мином, делившие одну комнату, переоделись, а после отправились обратно ко входу, чтобы забрать свою партию образцов.       Тэхен был влюблен. Он понял это лет десять назад. Понял, когда в двадцать лет он разглядел в себе это чувство впервые. Такое сладкое, но немного горчащее по той причине, что любовь его — Мин Юнги. Человек, совершенно для этого не годящийся.       Только вот выкорчевывать из себя все это — невыносимо. И невозможно. До боли и дрожи. Приходилось мириться со своим бестолковым сердцем, готовым принять в свои объятия лишь одного. Только если себе признаться было легко, то озвучить столь странные, столь неприемлемые слова вслух — абсурд. Тэхен не представлял ситуации, в которой он мог бы рассказать Юнги о своих чувствах. Это было бы так лицемерно и эгоистично. Совсем не в духе Тэ.       Он захлебывался в своей любви в одиночку. Не беспокоя других. Тихо, словно тяжелый камень, тянулся ко дну, боясь потревожить своего хёна. Только во снах он мог мечтать о том, что они были счастливы — вместе. И пускай, в этих грезах, той любви было не более, чем с пшеничное зернышко — она все же была и он не один тонул.       В коридоре было тихо, все уже отнесли свои образцы по местам и вернулись в комнаты. Каждому хотелось, чтобы сегодняшний день кончился, как можно быстрее. А Киму в особенности. — Эй, — Юнги зовет его, кажется, уже в пятый раз, — тебе много осталось? — он заглядывает за чужое плечо, пытаясь рассмотреть, сколько образцов еще нужно было подписать. Звон бьющегося стекла почти оглушает. — Блять, — Тэхен, испугавшись резкого вопроса, выбившего его из омута собственных мыслей, выронил последнюю, не подписанную колбу. — Блять-блять-блять, — он садиться на колени, поспешно пытаясь собрать стекло и отделить его от материала исследования. — Успокойся, — Мин присаживается рядом, перехватывая руку парня, на пальце которой уже образовалась алая горошина крови. — Мы никому об этом не скажем, хорошо? Не переживай. — Тэ переводит свой взгляд то на друга, то на сочившуюся из пальца кровь. Как околдованный, он медленно кивает, не в силах подняться на ноги. Странно чувство тревожности и страха охватывает, пока Юнги торопливо собирает осколки-улики их непроизвольного злодеяния.

***

      Они не говорили об этом. Да и не за чем было. Юнги чувствовал вину за то, что лучший друг потащился за ним в это место. Он видел, что привычный озорной огонек гас в его темных зрачках, как только речь заходила о вековых наледях, промозглых ветрах и бесконечно тянущихся ночах. Он прекрасно знал, как Тэ все это ненавидел. И будто бы даже боялся. Мин не мог его обвинять, но и не мог ничего сделать со своим интересом. Он сотни раз просил Кима остаться в лаборатории, пока сам отправлялся бы в рабочее путешествие.       Этой ночью ему не спалось. Он разглядывал идеально-ровный потолок и однотонные стены, считал овец и думал о друге, но так и не смог заснуть. На часах, вроде как, пробило что-то около часа ночи, когда со стороны соседской койки послышались сдавленные хрипы и постанывания. Юнги приподнимается на локтях, пытаясь сквозь темноту рассмотреть, что там у него происходило. — Тэхен, — он полушепотом зовет его, надеясь, что тот откликнется, — Тэхен, ты слышишь? — а у Тэхена крупная испарина выступает на лбу и дрожь, подобная пулеметной дроби, пробивает все тело.       Юнги боится. Боится, что это какой-то приступ или болезнь, которую спровоцировал стресс. Стресс, из-за возвращения на ледяной материк, на который он потащился лишь из-за Мина. Этот эгоистичный страх прожигал в сердце дыру. — Блять, — он включает свет и тут же жалеет об этом. Лицо у его друга бледно-меловое, а из носа вместо крови хлещет что-то, что Юнги мог сравнить с вязкими чернилами шариковой ручки. Это было не похоже на кровь. Уж точно не человеческую. Он спешно находит какую-то тряпку, которая в итоге окажется его же футболкой, утирает его лицо, убирая сначала пот, а после и темную субстанцию. Липко. Она тянется, словно жвачка, только что приклеенная к обратной стороне школьной парты. А запах ярко-выраженный, металлический, кровянистый, но с примесью чего-то землистого и застоявшегося. Короткие судороги мучают его, заставляя парня пугаться все больше.       Он не знает, что делать. Будить врачей? Но что-то, на подсознании, не давало ему этого сделать. Словно он знал, что случиться что-то плохое. Страшное.       Пока Мин был в раздумьях, старательно убирая чернявую слизь с лица, тэхеновский приступ сбавлял обороты — дыхание постепенно выровнялось, ушли хрипы и холодный пот. И нос перестал течь. Выдыхает. Пытается найти для себя объяснение, какого хуя только что было. Трясет парня за плечо, в попытках разбудить. Он должен знать, что с тем все в порядке. — М, хён, отвали, — Ким отмахивается от него рукой, проговаривая все это привычным, сонным голосом, — выруби свет, — Юнги выдыхает, чувствуя, как сердце, что было готово пару мгновений назад разломать его клетку ребер, наконец успокоилось.

***

      Юнги не знал, стоило ли рассказывать другу о том, что случилось этой ночью. Сомнения червились под кожей, заставляя поджимать губы и думать непозволительно много для столь раннего утра. Тэхен выглядел совершенно, абсолютно обычно. Он улыбался через силу, потирая заспанные глаза. Пожелал доброго утра и скрылся из виду, направившись в душ. Мин так и остался сидеть на кровати, уперевшись локтями в колени и зарыв лицо в собственные ладони. Он не знал, что это, черт побери, было.       А у Тэхена во рту необъяснимый, мерзопакостный привкус и голову, казалось, вот-вот раздробит на части. Он разглядывает свое отражение в зеркале. Ничего примечательного, но вот только чем дольше он задерживался на собственных зрачках, тем чернее, глубже и злее они казались. Страшно. Мурашки муравьями разбежались по спине, когда, спустя минут пять, ему показалось, будто бы отражение начало жить своей жизнью. Показалось — так он это себе объяснил.       Капли горячей воды стучали по его плечам, стекая ниже, очерчивая силуэт. В глазах периодически темнело и словно что-то вечно чудилось. Будто кто-то нашептывал ему на ухо слова: «Убей», «Попробуй», «Сильнее». Тэхен все сбросил на то, что сон сегодня был очень тревожным и Юнги зачем-то его разбудил. Вспомнив о последнем, он подумал, что хорошо было бы разузнать о том, зачем парень включал свет посреди ночи, мешая ему спать.       Шум воды стих, оставив Кима наедине с этой звенящей, пробирающей до костей, тишиной. Такой неестественной и тяжелой. Отчетливо слышит, как сильно колотится его собственное сердце. И что-то еще. Словно внутри поселилась пурга, снежный тайфун и ураган. В глазах снова темнело. Оперевшись о стену, он вышел из душа. Кое-как утерся белоснежным полотенцем, натягивая нижнее белье. Чистит зубы, стараясь не разглядывать отражение вновь. Боится, что оно снова будет делать все тоЮ что ему вздумается. Боится, что не увидит там ничего или увидит то, что ему не следовало бы никогда замечать. И все же, краешком глаза, на периферии, он видит, как на зеркальной глади отражается что-то бесформенное. Такое нереалистичное, мрачное и неописуемое, что он впадает в ступор. Не может и с места двинуться, так и застыв над раковиной в полусогнутом, уперевшись руками в холодную поверхность керамики.       И все же, словно не по своей воле, Тэхен, борясь с невыносимой болью и диким ужасом, поднимает голову, упираясь взглядом в свое отражение. Только его не узнать: улыбается, пока сам Тэ чуть ли не плачет, в глазах непроглядная тьма, а голова склонена чуть на бок. Оно двигается, шевелится там внутри, в самой грудине, наровясь вот-вот вылезти через гортань, выворачивая все содержимое желудка наружу.       Его рвет черной слизью. Тем самым вкусом, что преследовал его все чертово утро. Кашляет, отплевываясь и снова выворачивается наизнанку, вцепившись руками в ободок унитаза. Блюет до того момента, пока не становится тяжело дышать. Из носа течет тоже самое — слизь. Мерзкий, болотистый запах окутывает его всего, мешаясь со вкусом земли и затхлой воды. Его вырвало снова. Смесью желчи и неизвестного.       Казалось, Тэхен не чувствовал уже ничего. Он сидел, чувствуя, как его, еще влажную кожу, обжигает холод кафеля. Чувствует, как в такт его сердца бьется что-то еще. Так отчаянно и агрессивно. Это «что-то» выбрало Ким Тэхена.

***

      Весь этот день Юнги наблюдал за другом. Он выглядел, вроде бы, как всегда, но после того, как он вернулся из душа, будто бы что-то да изменилось. Взгляд. Больше всего остального, он знал, каким был взгляд Тэ, пока они находились на материке. Он знал это отчаяние в зрачках, скучающее по дому выражение лица и бесконечные разговоры о том, чем они займутся, как только вернуться. Он знал его, как облупленного. Лучше, чем кого-то еще.       Только сегодня Тэхен улыбался. Улыбался без тени фальши и скуки. На полную. Только так, как он улыбался лишь для Юнги. И глаза. Глаза его были такими темные, словно пеленою дымчатой затянуты. Такой… не такой. Это пугало. Пугало похуже любых кошмаров и сказок о том, что в глубинах Антарктиды, под бесконечными толщами льдов, жаждет и пышет жизнью древнее зло.       Сегодняшний день они должны были посвятить исследованиям и записям о тех образцах, которые можно было изучить. Только вот ни один из них не мог сосредоточиться на своей работе. Пока Мин гонял мысли по кругу, Тэхен — все разглядывал и разглядывал эти чертовы колбы.       Кое-как он успел закончить с работой, написав половину отчетов на отъебись, потому что голова была забита лишь им. Они разминулись чуть раньше, чем Юнги рассчитывал. Друг незаметно ускользнул из лаборатории, пока он доделывал последние дела на сегодня.       Нервничает. Он определенно нервничает от того, что Тэ от него что-то скрывает. Это впервые. Впервые за столько лет — почти за всю жизнь. Он не мог поверить, что этот человек мог сделать что-то настолько плохое, что не мог рассказать все ему.

***

— Что происходит, Тэ? — они пересекаются в комнате. Юнги закрывает за собой дверь, облокачиваясь на нее спиной. — Что случилось? — нервно облизывает губы. — О чем ты? — он склоняет голову набок, ухмыляясь. Совсем не свойственно. Совсем инородно. — Юнги, тебе, кажется, нужно отдохнуть. Это ты весь день какой-то напряженный. — Вздрагивает, когда слышит свое имя из дружеских уст. Тэхен никогда не звал его именем. Всегда это пресловутое, тягучее и сладковатое — «Хён». Смешок срывается с его губ, когда он точно понимает, что здесь что-то не так. — Думаешь? — Тэ закусывает губу, когда понимает, что Мин не поверил, все так же неестественно, неподобающе жадно рассматривает друга. — И где я прокололся? — смеется. Так тепло и звонко, что парень опешивает, пытаясь осознать весь тот абсурд, нереалистичность этой ситуации. — Он никогда не звал меня по имени. — Внутри все сжимает, падает куда-то ниц живота и затягивается в тугой, крепкий узел. Он не понимал. Не понимал, что перед ним стоит и где тот, кто был готов за него жизнь отдать. — М-м, — тянет, чуть прищурив глаза. Губы растягиваются в хитрой, игривой улыбке. — Вот оно что. — «Тэхен» делает шаг к Мину, пристально рассматривая с ног до головы. — Где мой друг? — Юнги хотел бы сбежать, но если дело касалось Тэ — он не мог. Не мог с собой ничего поделать. — Друг? Вау, — хмыкает тот, продолжая медленно надвигаться, пока между ними не остается и шага, — так вот, как в вашем мире это зовется. — Оно проводит рукой по миновской щеке, невесомо спускаясь к шее, поглаживая ладонью кожу. — Где он? — отталкивает чужую руку, чувствуя, как внутри все вскипает в злобе, мешаясь с вязким, противным страхом. — Вау, даже не спросишь, что я такое? — он вновь и вновь смеется, кривя губы в безумной улыбке, получая в ответ лишь молчание. Разочарованно выдыхает, вдруг, совершенно внезапно, льнет к чужим, очень мягким и горячим, губам.       Мин почти что кричит о т неожиданности и хорошо, со всей силой, прописывает ему по виску, заставляя пошатнуться. Больно. Очень, очень больно морально. На мгновение кажется, будто глаза его стали чище, а выражение лица изменилось. Зеркало — подумал он. Словно зеркало, оно на мгновение показало то, что чувствовал сам Юнги — страх и непонимание. Только вот теряться было нельзя. Почти по инерции, он толкает существо в грудь, оттесняя его от себя. Сомневается. «А вдруг это Тэхен? Вдруг пришел в себя?». Но как только он видит этот звериный, полный агрессии взгляд, понимает — если он еще и оставался жив, то был на самом дне своего осознания.       Все решилось за секунды, когда Юнги, успев оттолкнуть бросившегося на него, смог выбежать, закрыв за собой дверь. Это дало лишь несколько секунд форы, до того момента, как эта же дверь с грохотом вбилась в соседскую стенку. Сейчас было время ужина, весь состав расположился в большом кафетерии, где, как и каждый божий раз, играла ужасная, попсовая музыка прошлых лет, за которой не было слышно даже себя самого. Но Мин отправляется не туда. Он, петляя по коридорам, — которые всегда проклинал из-за своей лабиринтообразной конструкции, но теперь отчаянно полюбил, — направлялся в изоляционный отсек, куда помещались взрывоопасные компоненты или, как это было сейчас, использовали как одиночную палату для пациентов, если те заболевали. Такая самоизоляция, при условии, что там, конечно, отсутствовали опасные вещества, помогала не заразиться остальным членам команды.       Юн залетает в последний поворот, отчаянно пытается выжать правильные цифры пароля от электронного замка. Получается. Забегает внутрь, закрывая двери, но так и не успевая вбить нужный пароль для их блокировки.       «Тэхен» нагоняет быстро. Только он не бежит сломя голову, а вальяжно, так красиво и свободно идет по этим темным, одиноким коридорам. Оно знает. Знает, где затаилась его добыча. Шумно втягивает носом воздух, останавливаясь перед массивной дверью. Друг от друга их разделял лишь десяток сантиметров металла и огнеупорного стеклопакета. Существо всматривается в темноту комнаты, прекрасно слыша, как живо и громко бьется чужое сердце. Оно зовет его. Так сладко и так привычно, что зубы сводит. — Я же знаю, что ты здесь, хён, я знаю-ю, — оно касается стекла ладонью, оставляя чернявный след. — Простите за вторжение, — с силой открывает дверь, прекрасно зная, что тот не успел ее заблокировать. Лицо чужака обрамляли тонкие струйки темной слизи. Юнги хорошо это видел, перед тем, как нанести еще один удар. Оно будто бы не и не собиралось противиться. Заваливается на пол, продолжая свой безумный, надрывистый хохот. Парень колеблется с секунду, но все же вводит заветные пять цифр экстренного кода и блокирует дверь изнутри. Это конец. Теперь их могли открыть только снаружи. — Верни Тэхена, тварь, — он ударяет по лицу ногой, заставляя, и так согнутое, тело шатнуться в сторону и повалиться на пол полностью. — А он ведь и правда тебя любил, Мин Юнги. — Они замирают. Оба. «Тэхен» — выжидая реакцию, Юнги — ошарашенный. Чувствует, как внутри все вдруг стало легче. Понятнее, проще и, сука, теплее. Конечно, конечно он знал о том, как сильно Тэ любил его. Знал, потому что тот сам рассказал по пьяни еще лет восемь назад. А Мин — не дурак, он хоть и не поднимал эту тему вновь, стараясь не напоминать об этом тому, кто на утро уже успел все забыть, но все же надеялся, что рано или поздно, Ким все же созреет. Надеялся потому что видел, как тот на него смотрел. Словно щенок на своего хозяина. Словно раб на своего господина. Словно верующий, узревшее свое божество.       Только теперь никакого Тэхена не было. Было только древнее, мрачное зло, игравшее на его чувствах. И с этим невозможно смириться. Невозможно принять то, что тот, кто стал в его жизни всем — превратился в ничто. Сознание его с каждой секундой все больше разносилось в сотни щепок, в труху и в мясо. На эту экспедицию было столько надежд. Стоять на пороге открытия и об этот же порог споткнуться - в этом были все они. Вся их бредовая жизнь.       Внутри все шло на разрыв, взрываясь, клокоча и падая. Юнги не мог сдержать слез, глядя на то, что всего день назад было Ким Тэхеном.       Мин все еще помнил, насколько теплыми были его объятия. Почти что пожар, но только горел он лишь для того, чтобы греть своего хёна. Помнил, как они вместе напивались и плакали, плакали и напивались каждый божий раз. Как вместе похоронили родных. Как сидели в тишине часами. Делились самым потаенным, самым грязным — всем тем, что любой другой бы осудил уж точно. Только самым-самым важным они, за все эти долгие, блядски долгие, годы, так и не смогли поделиться — любовью. — И ты, — вдруг череду ударов прерывает знакомый голос. Такой привычный, не искаженный хрипом, — и ты любил его, Мин Юнги. — Удар. — Ты — не он. — Выплевывает злобно, чувствуя, как слезы застилают обзор. — Не он, — признается существо. Так просто и так беззлобно. — Но я могу притворится им. Для тебя, хён.       Мин молчит. Хлюпает носом, потому что дышать не возможно. Оно, кажется, абсолютно серьезно. — Зачем? Почему ты это делаешь? — горячие, соленые слезы скатываются по щекам. — Так тебе будет проще уйти, — смеется. Тихо, почти естественно. Юнги знал, что отсюда ему не сбежать. Он не смог бы бросить Тэ, даже если бы очень, очень-очень, этого захотел.

***

      Их находят лишь на следующее утро, когда не могут досчитаться двоих. Рыщут почти долбанные два часа, но находят лишь под конец. Они сидели забитые в угол, обнимая друг друга так крепко, что крепким мужчинам едва удалось их расцепить. Они переглядывались друг с другом, не решаясь задать этот идиотский вопрос.       Антарктида оставила их в своих ледяных, гниющих морозом, объятиях. И только мрачные, бесформенные тени продолжали свои дикие пляски в ночи, пока музыку им заменяла пурга.