loving you is a celestial dance

Наверное, всё началось в первый день старшей школы, когда их посадили за одну парту у окна и они сблизились, одинаково презирая учителя по литературе за его устаревшие, ксенофобные взгляды на японские новеллы. Или в выпускной год, когда они сидели в кафе неподалёку от дома Минджон, уставившись в экраны телефонов в ожидании результатов вступительных экзаменов, и Джимин залилась слезами, узнав, что они поступили в один университет. Или когда Минджон — сирота без стабильного финансового положения — решила сэкономить, съехав из кампуса, проигнорировав бабушку, дедушку, Джимин, Эри и Ичжо, когда те сказали ей: «Возможно, аренда твоей новой квартиры такая дешёвая, потому что строение нарушает все регламенты о безопасности зданий, принятые за последние пятьдесят лет». Или когда Минджон всё-таки выкинули из здания, нарушающего требования, и Джимин чуть ли не силой заставила её переехать в свой дом-великан в пятьсот квадратных метров, а именно — ханок, который она унаследовала от своей матери, да покоится её душа с миром. Но что подтолкнуло — действительно подтолкнуло — развитие событий к его предрешённому итогу, так это Ичжо, решившая проверить, сможет ли проскользить в своих носках через весь главный коридор, именно в тот момент, когда Эри помогала Минджон переносить вещи из прихожей. — Берегись! — выкрикнула Ичжо в самую последнюю секунду, когда те уже находились в диапазоне разрушения. Минджон, которая успела прожить в этом доме лишь последние две минуты, поставила решающую печать на свою судьбу, когда притянула к себе Эри, чтобы вместе увернуться от долговязых конечностей Нин. Застигнутая врасплох внезапным рывком Эри обернулась, споткнулась о собственные ноги и упала на грудь Ким, в то время как Ичжо доскользила до них, столкнувшись с обеими. Когда пыль, поднявшаяся после случившегося взрыва, осела, Эри и Ичжо исчезли. Вместо них на Минджон снизу вверх смотрели маленькая мышь и крошечный жёлтый цыплёнок. — Эм, — произнесла мышь голосом Эри. — Пожалуйста, не звони в полицию. Меньше, чем через пятнадцать минут с вечерних лекций вернулась Джимин, перед которой предстала Минджон, держащая в своих руках Эри и Ичжо, истерично рыдая и крича: «Что за херня происходит?», стоило ей переступить порог гостиной. — Приветик! С возвращением! — прочирикала Ичжо. — Мы— мы можем всё объяснить. И вместо того, чтобы слететь с катушек, как сделал бы любой нормальный человек, Джимин просто-напросто ущипнула их обеих за шкирки и подняла, дабы смерить мрачным, пристальным взглядом. — Серьёзно? Даже часа не смогли продержаться, не показав ей свои фокусы? — Какого хрена, блять?! — заверещала Минджон. Джимин бросила Эри и Ичжо в сторону двери. — Брысь, — сказала она. Вздрогнув и споткнувшись, Ичжо подхватила Эри за плечи и стала махать своими крылышками, поднимая в воздух и себя, и её. «Цыплята не летают», — поймала себя на мысли Минджон, но с другой стороны, и люди не каждый день превращаются в цыплят и мышей. — И подумайте над своим поведением! — бросила им в след Джимин, пока они стыдливо летели на второй этаж. — Готовьтесь извиняться перед Минджон, как только превратитесь обратно в людей! Издав глубокий усталый вздох, который, казалось, сотряс её всю до основания, Джимин повернулась к Минджон, уставившейся на неё, потерянно открыв рот, шмыгая носом после недавнего нервного срыва. — Хочешь… — Джимин нервно помассировала шею. — Хочешь чаю, кофе или ещё чего-нибудь? — Что? — спросила Минджон неразборчивым и ломанным из-за рыданий голосом, переходящим на писк. Двадцать минут и две чашки ячменного чая спустя Минджон почти полностью успокоилась, став обладательницей знаний, о которых и мечтать не могла. — Значит, вы, девочки, превращаетесь в соответствующих животных, когда вас обнимает кто-то вне вашей семьи? — медленно повторила она, стараясь разложить всё по полочкам, и с благодарной улыбкой приняла протянутые Джимин рисовые крекеры. — А есть ли другие условия? Потому что я не совсем обнимала их… — Превращение также может случиться из-за стресса или болезни. Через какое-то время мы обратно становимся людьми. Эри и Ичжо с минуты на минуту должны вернуться к своим прежним обликам, — объяснила Джимин, опустив глаза на руки, которыми нервно перебирала молитвенные бусы на своём запястье. — Слушай, Минджон— — Ой, слава Богу, — выдохнула та, положив руку на всё ещё взволнованно вздымающуюся грудь. — Я думала, всё намного хуже, чем есть на самом деле. Я прям мысленно готовилась к приговору в виде смертной казни или ещё чего. Оглядываясь назад, многие вещи стали обретать больше смысла. Какой закрытой Джимин была, когда дело касалось её семьи, как осторожно она себя вела рядом с окружающими, избегая физического контакта, как чумы. Минджон чувствовала себя более чем сконфуженно, когда та первый раз отшатнулась от её прикосновения. Сейчас она привыкла к этому, к произвольной дистанции между ними, но где-то внутри всё равно просыпалось раздражение каждый раз, когда Джимин позволяла Эри и Ичжо липнуть к себе без единого намёка на возмущение. Теперь всё это обрело смысл. Минджон довольно-таки мелочно чувствовала себя оправданной, но скорее умерла бы, чем призналась в этом. — Ты не… — Джимин прервалась, сидя с ошарашенным лицом, — не впадёшь в истерику? — Эм, здравствуйте? Ты не видела меня в коридоре? — с недоумением произнесла Минджон. — Это и была моя истерика. Моя абсолютно нормальная истерика, которая произошла бы у любого, кто увидел, как семья подруги превратилась в животных. Что насчёт тебя? Разве ты не должна паниковать? Проклятие-то у тебя. — Мы с ним родились, оно к нашему роду с корнями вцепилось, ещё много поколений назад, — более расслаблено ответила Джимин, улыбаясь. — Наверное, мы уже привыкли. Минджон потянулась за ещё одним рисовым крекером и вспомнила, как Джимин всегда уворачивалась от полуобъятий и исчезала в Дни святого Валентина. Обуздать своё любопытство Ким всё-таки не сумела. — А в кого превращаешься ты? — спросила она, пальцами обернув кружку горячего чая. Джимин откинулась назад, а затем посмотрела на неё с осторожностью в глазах. — В кошку. — В кошку? — повторила Минджон, озадаченно нахмурив брови. Если подумать, Джимин это идеально подходило, однако… — Её ведь нет в китайском календаре. Джимин снова улыбнулась, в этот раз — как-то странно и невесело. — Нет. Но и Ичжо не совсем петух, так что… — сказала она, и Минджон знала, что разговор подошёл к концу.

───

Когда позволяет погода, Минджон двигает кресло в ту сторону веранды, где лучи солнца теплее всего, и с головой ныряет в хороший, длинный роман. Обычно не приходило и часа, как Джимин присоединялась к ней, будто уже вписала это в своё расписание. Иногда она приходила с одеялом и чашкой кофе, приготовленного именно так, как любит Минджон; чуть наклоняла голову, дабы взглянуть, что она читает, размышляла пару мгновений, прежде чем одобрительно кивнуть, и возвращалась в дом, игриво взъерошив её волосы. А иногда — сидела дольше, скрестив руки и склонив голову набок, тихо посапывая на кресле рядом с Минджон. Она морщилась во сне, словно была недовольна собой за то, что заснула. Казалось, Джимин в одно и то же время испытывала к солнцу и влечение, и слабость, в каком бы обличии ни была. Она неосознанно искала самое солнечное место в комнате, в результате засыпая, как бы сильно ни старалась не делать этого. Минджон втайне больше всего нравилось, когда Джимин, обернувшись полосатой кошкой с коричневым мраморным окрасом, забиралась на её кресло и ластилась к ней сбоку. Обычно именно с этой мыслью Минджон выбирала, куда бы ей сесть, и каждый раз Джимин, казалось, была более чем счастлива разделить с ней выбранное место. В обличии кошки Джимин требовала тепла и внимания без капли сожаления, будучи открытой в своей привязанности и нежности, какой не позволяла себе быть в обличии человека. Она крутилась у ног Минджон, пока её не заметят, и прижималась сбоку, пока не получала свои почёсывания. Больше всего Джимин нравились почёсывания между ушами, в этом её выдавали мурчание и то, как она вытягивала лапы, как будто не могла сдержаться. Сегодня она сворачивается клубочком на коленях Минджон, образуя идеально круглый комочек шерсти, который время от времени встаёт дыбом в оранжевых лучах солнца. Хвост Джимин лениво покачивается в такт рассеянным поглаживаниями Минджон, и это равномерное движение в сочетание с теплом её тела и довольным мурчанием убаюкивает Ким, погружая её в дрём гораздо быстрее, чем обычно. Солнце уже садится, когда Минджон просыпается в одиночестве, укрытая ещё одним одеялом. Книгу аккуратно забрали из её рук и, положив в неё закладку, оставили на плетёном столике, что стоит рядом. С другой стороны дома доносится оживлённая болтовня Эри и Ичжо. В воздухе витает вкусный запах ужина, приглашая Минджон зайти обратно в дом.

───

— Какие мысли остались? — спрашивает Джимин, передавая Минджон чашу с рисом. — А? — недоумевает та, чуть не пропустив вопрос мимо ушей, поскольку всё её внимание приковала к себе еда, стоявшая на столе. Если верить Джимин, название сегодняшнего главного блюда — «минимум усилий», что, конечно же, значит, что оно всё равно входит в топ-пятьдесят блюд, которые Минджон когда-либо ела: горячее, кипящее будэ-чигэ, в которое Джимин добавила чуточку всего, что смогла, взяв за основу остатки рыбного бульона, стоявшего в холодильнике. Помимо новизны проживания в таком великолепном доме с традиционным дизайном, центральным отоплением, холодильником с семью способами взбивания льда и целой библиотекой, которую Джимин непреднамеренно собрала в гостиной, её готовка — самый большой плюс проживания здесь. Она знала, что Джимин хорошо готовит, но не совсем понимала, какую власть это имеет в доме. Посещаемость ужинов близка к идеальной, даже в периоды экзаменов. Даже Эри, социальная бабочка с самым большим количеством подписчиков в кампусе, могла ответить отказом на бесчисленные приглашения, чтобы всегда быть дома к ужину. Это настоящее благословение — каждый день есть за полным столом. Минджон и не подозревала, как долго она была одна. Как сильно она соскучилась по тёплой домашней еде в компании людей. — После прочтения книги, — поясняет Джимин, отправляя три тарелки на другой конец стола, где Эри и Ичжо спорят, подвергся ли Омен нерфу после последнего контент-патча. — Ты сегодня читала Хигашино. — Оу! На самом деле, я ещё не так много прочитала, — признаётся Минджон, чуть краснея. Кошка Джимин была такой ласковой и погода сегодня была замечательной, она ничего не смогла с собой поделать. — Но его произведения так прагматичны. Я не знала, что тебе нравится мистерия. Джимин приподнимает бровь, забавляясь. — И что это должно значить? — Она имеет в виду, что у тебя склонность к мелодраме, — поддразнивает Ичжо, прерываясь на громадные порции еды. — Мистерия слишком прямолинейна и сфокусирована на деле! Слишком мало романтики и цветочной прозы. Недостаточно ангста, чтоб удовлетворить тебя. — Отвергнуто по причине: это совсем не то, что я имела в виду, — Минджон едва ли не издаёт смешок в свою кружку с водой. — К тому же, в мистерии море ангста! Вся её суть в человеческой ситуации! Хигашино, в частности, очень хорош в игре с моральной амбивалентностью: за плохими людьми всегда скрывается больше, чем кажется на первый взгляд, и настоящее зло не всегда должно выглядеть или вести себя соответствующе. — Ага, значит, настоящие монстры бродят среди нас! — встревает Эри, наклонившись вперёд, дабы придать себе заговорщический вид. — Похоже, кто-то триллион раз пересмотрел «Красавицу и Чудовище» в детстве? Учинага двигает свой стул назад, дабы драматично взмахнуть рукой. — He’s no monster, Gaston! — театрально заявляет она на английском, скорчив лицо в гримасе и прижав руку к груди для пущего драматизма, пока Ичжо взвывает от смеха. — You are! — Я воздержусь от ответа на этот вопрос, — Минджон могла на трёх языках пересказать каждую реплику из этого мультфильма, но Эри об этом знать необязательно, совсем необязательно. — Как бы то ни было, у «Красавицы и Чудовища», как мне кажется, тот же концепт. Не суди о книге по обложке. — Я думаю, наша Минджон-и была бы идеальной Белль. Ты всегда такая учтивая и понимающая. Держу пари, если бы ты встретила Чудовище, то сразу же полюбила бы его, — Эри кивает в сторону Джимин, которая всё это время тихо жевала свою тушённую рыбу. — Эри, — предупреждающе произносит та, в то время, как Ичжо тянется через весь стол, чтобы влепить Учинага оплеуху. — Ау, ау! Извини! — хнычет та, жалобно поглаживая свою смертельную травму. — Окей, я заткнусь, господи. Минджон поочерёдно бросает на них взгляд, гадая, не пропустила ли что-то. — Что ж, — задумчиво произносит она, — если у него такие же благие намерения, как у Чудовища, то да. Я буду любить того, кто мне подходит, независимо от внешности. — Того, кто тебе подходит, значит? — говорит Эри, окидывая Джимин многозначительным взглядом. — Надеюсь, где-то в этом мире есть такой человек для тебя, Минджон. — Если бы, — уныло произносит Джимин, начав с невероятной скоростью ковыряться в своём рисе.

───

К большому огорчению Джимин, в этом году Ичжо отчитывали за нарушение дресс-кода не менее трёх раз. Та пеняла на расизм, но ей тут же напоминали, что, будучи первокурсницей, она и в Китае не смогла бы покрасить волосы в неоново-розовый цвет. Когда это происходит в четвёртый раз, научный руководитель Ичжо звонит Джимин и сообщает, что если Нин снова явится с каким-либо другим цветом волос, кроме тёмно-каштанового или чёрного, она будет отстранена от занятий и на полном серьёзе рискует не окончить первый курс. И вот теперь Ичжо несчастно сидит в ванной на втором этаже, пока Эри старательно втирает чёрную краску в её волосы, а Минджон стоит у двери, дабы не дать ей сбежать. Джимин чуть ранее ушла готовить ужин, выпалив: «Я даже видеть тебя не могу сейчас, чёрт возьми, как же сильно я злюсь на тебя!», прежде чем сунуть краску в руки Эри и протопать вниз по лестнице. Из убежища ванной комнаты они до сих пор слышат, как Джимин кричит: «Четыре раза! Христа ради, блять!», швыряя кастрюлю на кухонную стойку. — Кажется, в этот раз я реально вывела её из себя, — говорит Ичжо, опустив глаза в пол и кусая губы; робче, чем Минджон когда-либо слышала её. — Да уж, — соглашается она, лишь капельку сочувствуя ей. По-настоящему рассерженная Джимин — редкость и довольно-таки зрелищная вещь. — Она скоро успокоится, не переживай так сильно. — Почему так тяжело продержаться ещё один год? Господи Иисусе, — качает головой Эри. — Потом крась свои волосы хоть в чёртов радужный. — Вам легко говорить. Мода — это искусство, и вы, девочки, уже распрощались со своим вдохновением, а мне ещё так много всего хочется выразить, — бормочет Нин, решительно игнорируя то, как Эри гневно дёрнула её за волосы. — К тому же, Джимин — лицемерка. Она обесцветила свои волосы ещё до первого курса! Это выглядело просто нелепо, а ещё уродливо! — Джимин была глупой бунтаркой, едва ли успевшей взяться за ум к своим экзаменам, — примирительно говорит Минджон. — Она просто не хочет, чтобы ты повторяла её ошибки. — О боже, у меня вьетнамские флешбэки с блондинкой Джимин. То были мрачные дни, — тараторит Эри и добавляет что-то на японском. Минджон понимает где-то половину из сказанного, но этого хватает, чтобы заставить её тихо рассмеяться. — Так раздражает, когда вы двое так делаете, — дуется Ичжо. — Что случилось с правилом «в корейском доме говорим только на корейском»? — Это никогда не было нашим правилом, — насмешливо вытягивает язык Эри в сантиметре от отвращённого лица Нин. — Оно относилось только к тебе, потому что ты — единственная негодяйка, которая злоупотребляла своими лингвистическими навыками. Так, подождите-ка. Возможно, всё дело в том, насколько близкими казались девочки, и именно поэтому Минджон никогда не задумывалась, как это странно, что у них разные фамилии, две из которых вообще иностранные. Они — семья, страдающая от семейного проклятия. Хорошо, понятно; это просто звучало правильно. Не то чтобы Минджон не знала, просто так вышло, что до этого момента она никогда не думала о том, что Ичжо — китаянка, а Эри — не совсем кореянка, в контексте проклятия. — Почему ваше семейное проклятие так этнически разнообразно? — спрашивает она у них. Те смотрят на неё с настолько пустыми выражениями лица, что Минджон предполагает, что и они никогда особо не задумывались об этом. — Ну, мы всё ещё родственницы, — пожимает плечами Ичжо. — Просто очень, очень, очень дальние. — Как-то раз нам было очень скучно и мы попытались составить нашу родословную. И под «мы» я подразумеваю себя, потому что все исследования проводила я, а Ичжо просто вырезала и вставляла имена, — говорит Эри. — Джимин — моя семиюродная племянница (или тётя), а Ичжо была настолько далека, что я просто махнула на неё рукой. — Так ты, выходит, кореянка на одну шестьдесят четвертую долю? — спрашивает Минджон, перекрыв своим голосом обиженное бормотание Нин. — Это до смешного маленькая связь. — Достаточно маленькая, чтобы по сути не иметь значения, — фыркает Эри, нанося краску на другую прядь Ичжо. — Но видимо, этой незначительной связи хватило для проклятия. Оно не разбавляется, как ген. Любой хотя бы с капелькой той самой крови в жилах имеет равные шансы на участие в лотерее «Зодиак: стань животным». — Всё ещё не могу поверить, что оно уходит так далеко в семейное древо, — удивляется Минджон. — Как можно уследить за таким количеством людей? — У Главного Дома есть способ узнать, родился ли проклятый ребёнок, — объясняет ей Ичжо. — Какой-то магический компас. Лично я его никогда не видела. Думаю, Эри, будучи крысой, — единственная из нас, кому это доводилось. — Как только они находят этого бедного ребёнка, дальше им остаётся только переселить его в Главный Дом, где тот проведёт остаток своей жизни, заточённый в «клетке» относительной роскоши и горьких мучений, — добавляет Эри, глубокомысленно кивая. Она в последний раз осматривает волосы Ичжо, прежде чем снять перчатки и выбросить их в мусорное ведро. — Смоешь через тридцать минут. Минджон хмурится. — Так они что, просто забирают детей из родных домов и запирают их в особняке на всю жизнь? И родителей это устраивает? — Ты бы удивилась, насколько. Главный Дом — старейший из старых денег, усыновление гарантирует финансовое благополучие для тебя, твоих детей и внуков, — объясняет Учинага, пожав плечами. — К тому же, когда ты в ужасе от того, что твой новорождённый ребёнок превращается в кролика каждый раз, когда ты берёшь его на руки, любая помощь кажется даром божьим. Большинство родителей умоляют приехать сами. Ичжо согласно кивает. — Но думаю, из-за того, что в нашем цикле так много аутсайдеров, они стали относиться к нам немного снисходительнее. Мы не живём в Главном Доме, посещаем школу в разных городах — всё это было немыслимым раньше. — Тебя не было с нами в реально тёмные времена, подруга, — мрачно произносит Эри. — Джимин вышла на тропу войны, чтобы иметь возможность жить самостоятельно. Ей чуть ли не кровью пришлось добиваться этого дома. На самом деле, она унаследовала его только после окончания средней школы, и до тех пор, пока аттестат не оказался у неё в руках, Главный Дом издевался над ней, пытаясь заставить отказаться от него. Она собиралась обратиться в суд, наняла адвоката и всё такое. — Джимин знает, что этот дом — неоценимое преимущество для всех нас, — добавляет Нин. — Всегда считалось, что без поддержки Главного Дома мы — ничто. Но когда Джимин сбежала в Сеул, при этом не став бездомной нищенкой, мы поняли, что тоже так можем: жить с проклятием за стенами Главного Дома. Вот почему они так старались заставить Джимин отдать свой дом. Дело даже дошло до физического насилия. Они наняли членов банды. — Я… — Минджон замолкает, пытаясь оглянуться назад и вспомнить, замечала ли она что-то не то. — Я и не осознавала, что всё настолько плохо. Джимин выглядела уставшей, но они все были уставшими. Она выглядела напряженной, но они все были напряжены. Всякий раз, когда они прощались после школы, Минджон думал, что Джимин просто занята учёбой, списывала тёмные круги под её глазами и безмерное мучение на её лице на нарастающие трудности выпускного класса, вступительные экзамены и неуверенность в будущем, а также— просто— на обыденные вещи. Почему она не знала? Она была рядом с Джимин всё это время. Она должна была— — Минджон. Перестань, — Эри лёгонько хлопает Ким по щеке, приводя её в чувства. — Мы давим на чувство вины Ичжо, чтоб она не вытворяла чёрт-те что, а тебе винить себя не за что. Даже мы, будучи причастными, только потом узнали обо всём, через что Джимин пришлось пройти. — Плюс, все мы знаем, какой эмоциональный запор у неё иногда бывает, — утешает её Нин, в шутку закатив глаза. — Она, наверняка, супер сильно постаралась, чтоб ты точно ничего не знала. Эри поворачивается к ней, посерьёзнев. — Как бы то ни было, думаю, ты нуждалась в напоминании: наша свобода многого стоила и она негарантирована. — Я не… — бормочет Ичжо, звуча намного младше и уязвимее, чем есть на самом деле. — Я не хочу возвращаться в Главный Дом. — И именно поэтому, когда Джимин говорит тебе перестать красить волосы в дурацкие цвета, — мягко произносит Эри, — ты должна делать то, что она тебе говорит.

───

Минджон помогает накрывать на стол, когда Эри и Ичжо наконец присоединяются к ним, спустившись вниз. Волосы последней стали мягкими и пушистыми после недавнего кондиционирования, а их тёмный цвет придавал Нин более юный вид. Когда Джимин выходит из кухни, она тут же же поднимается со своего места. — Я— — Выглядит замечательно, — устало, но искренне улыбается Джимин и, вручив Ичжо чашу с рисом, слегка взъерошивает её волосы. — Сохрани этот цвет чуть подольше. Есть множество способов уложить волосы, чтобы они не наскучили, — она проводит по её волосам, заводя их назад, дабы приоткрыть лоб, позволяя нескольким прядям упасть вперёд. — Видишь? Шик. Ичжо фыркает в ответ: — «Шик»? Серьёзно? Ты такая древняя. — Ладно, хорошо, можешь прям сейчас вернуть чашу и уйти, — тут же отвечает Джимин и, отвернувшись к столу, заявляет: — Новое правило: если вы не считаете меня классной, то никакой вам еды. — Тирания! Угнетение! Деспотизм! — жалуется Нин. — Я считаю тебя суперкласснойикрутой— но всё равно тирания! — Конечно, тирания, — зловеще смеётся Джимин. — Я готовлю еду, я диктую правила.

───

Минджон находит её позже тем же вечером склонившейся над учебником и рассеянно хрустящей сладкими чипсами. — Привет, — встречает её Джимин с усталой улыбкой. — Я всё думаю, может, стоит извиниться перед Ичжо. Я и правда сорвалась сегодня. — О нет, она сто процентов заслужила это, — заверяет её Минджон, крадя пару чипсов для себя. — Она бы не послушалась, если бы ты не закатила скандал, и её бы отчислили по довольно-таки тупой причине. — Да, без обвинений в физическом насилии и порче имущества, какой вообще в этом смысл? — как-то слишком понимающе произносит та, заставив Ким тихо засмеяться. — Джимин, — начинает она, и на секунду подумывает спросить про выпускной год. «Что за херня произошла? Почему она ничего не сказала?» — Минджон и сама мало что имела за душой, но попыталась бы помочь. В крайнем случае, они могли бы быть несчастными вместе. Джимин поднимает глаза, оторвавшись от учебника. — Да? — С ней всё будет хорошо, — вместо этого говорит Минджон. — И с ней, и с Эри всё будет хорошо. «И с тобой», — хочет добавить она, но у глаз Джимин выступают морщинки, когда она дарит ей улыбку, и Минджон думает, что она поняла всё без слов.

───

Минджон смогла прожить на новом месте целых три дня, прежде чем Джимин схватила её за руку, пока она размышляла, может ли позволить себе кофе, и выволокла её на улицу. — Что ж, — начала она, скрестив руки на груди для пущего эффекта. — Что ж? — нервно повторила за ней Минджон, уже прекрасно зная, о чём пойдёт речь. — Я случайно встретила твоего дедушку на днях, — продолжила Джимин, подозрительно прищурившись. — Он поведал мне весьма интересные вещи. Минджон закрыла глаза, предчувствуя беду. — О, Господи. — Когда ты собралась сказать мне, что тебя выгнали из твоей дерьмовой квартиры? — раздражённо спросила Джимин. — И из всех причин на свете, именно из-за асбеста, серьёзно? Поэтому ты так много работаешь в последнее время? Где ты вообще живёшь сейчас? — Всё хорошо! — настояла Минджон. — Я просто должна работать в две смены, пока не соберу на предоплату для новой квартиры и— — Где. Ты. Сейчас. Живёшь, — снова спросила Джимин, с каждым словом тыкая её в грудь. — В свежести, — ответила Минджон, сморщившись. — Типа. Эм. Снаружи? Джимин вскинула глаза к небу, прося у Бога помощи, и, помассировав переносицу, с безнадёжным вздохом провела по своим волосам. — Пожалуйста, скажи мне, что ты это не в прямом смысле имеешь в виду. — Я с некоторой долей вероятности могла установить палатку в лесу рядом с кампусом, но всё и правда не так ужасно, честно! — протараторила Минджон, с каждым словом чувствуя себя всё глупее и глупее. — Минджон, на прошлой неделе выпал снег! И ты болела последние два дня! — сказала Джимин, гневно указывая на бледное лицо подруги, в тот самый момент, когда тело той, словно в подтверждение, предательски застряслось в сильном кашле. — Именно из-за этого я и звонила твоему дедушке! — Ты звонила ему? Я думала, ты случайно… — Минджон покачала головой. — Неважно. Послушай, всё и правда в порядке. Я уже… — она снова закашлялась. — Уже иду на поправку! — Хрень полная, — невпечатлённо произнесла Джимин. — Я тебя умоляю, останься у меня, пока не найдёшь новую квартиру. У нас много свободных комнат, ты сама знаешь. Да, Минджон знала, что у неё был огромный дом неподалёку от кампуса, но всё равно не могла принять предложение. — Я правда не могу вот так взять и ворваться— — Сделай мне такое одолжение, чтоб у меня не случилась аневризма, пока я буду сидеть и переживать, вдруг ты там умерла от гипотермии или ещё чего, — Джимин опустила глаза на экран своего телефона и выругалась под нос. — Чёрт, я опаздываю на занятие, — пробормотала она, уходя в сторону факультета инженерии. — Увидимся позже, Минджон, — она спешно помахала, отойдя чуть дальше, и на полпути вниз по кварталу прокричала: — Эри должна впустить тебя внутрь! — а затем ещё громче с другого конца улицы: — Я позвоню в полицию, если ты не заедешь к восьми часам! С этими словами Джимин убежала прочь, прежде чем Минджон успела выкрикнуть хоть что-то в ответ.

───

Проходит шесть беспокойных месяцев и Минджон до сих пор здесь: будит взрослых студенток университета, вытаскивая их из постелей, помогает складывать стираные вещи и дремлет на веранде с кошкой Джимин, устроившейся на её коленях. Она не искала новую квартиру и, кажется, никто не хотел, чтобы она съезжала, поэтому Минджон очень даже довольна своим нынешним положением. И всё же, ей всегда приходилось трудиться, тяжело трудиться, чтобы добиться чего-то стоящего в своей жизни. Поэтому она отказывается гнить, питаясь добротой Джимин, как пиявка. Именно с этой мыслью Минджон протянула ей чек одним вечером после ужина, ощущая необычайную гордость за себя. — За проживание, — объясняет она, когда Джимин вопросительно приподнимает бровь. — Мне платят намного больше на новой работе, так что в скором времени я и за прошлые месяцы смогу заплатить. — Ты ведь знаешь, что не должна, — говорит та. — Если бы я хотела плату за проживание, я бы давно заставила платить этих дурёх, — она кивает на мышку Эри, которая спит в кармане её рубашки, и на Ичжо, свёрнутую калачиком на плече Минджон, отражая свет своими жёлтыми пёрышками. Чуть ранее произошёл инцидент, когда эти двое шли к главному входу спиной к двери, спрашивая Джимин, нужно ли купить ей что-то в магазине, и обернулись именно в тот момент, когда Минджон входила в дом. — Ну, они — семья, с семьёй всё по-другому, — отвечает Минджон, с нежностью почёсывая Нин за маленькой жёлтой шейкой. Той это явно нравится, потому что она вдруг пинает воздух от удовольствия. — Пожалуйста, просто возьми эти деньги. — Ты — семья, — тут же говорит Джимин, да так непринуждённо, что Ким чуть не пропускает это мимо ушей. Она удивлённо поднимает глаза, ощутив вес сказанных слов, но Джимин уже меняет тему: — Но если тебе станет легче от этого, я приму оплату. Она щуриться, чтобы взглянуть на чек. — Это была сумма аренды в твоей старой квартире, так? Просто подели это на… — она смотрит на календарь, висящий стене, — на шесть. Святое дерьмо, уже шесть месяцев прошло? Ладно, в общем, подели эту сумму на шесть и пускай это будет твоя новая плата за аренду. Оплата в начале месяца. Или в конце, как хочешь, мне всё равно. А этот чек пусть покроет то время, что ты уже прожила тут. — Это же совсем немного! — протестует Минджон. Джимин решительно качает головой. — В этой части возражения не принимаются! Ты скидываешься на продукты, помогаешь с готовкой и уборкой, держишь в узде демоническое отродье. Плюс, нам всем нравится жить с тобой. — Правда? — светится Минджон от счастья. — Мне тоже нравится жить с вами. Джимин улыбается ей в ответ, слегка смущённая всей этой позитивной энергией, бьющей ей в лицо. — Отлично. Значит, решено, — подытоживает она, складывая чек и засовывая его в задний карман своих брюк.

───

По легенда когда Бог пригласил всех животных на грандиозный вечный пир, крыса, позавидовав красоте кошки, обманом заставила ту пропустить празднование, соврав о времени его начала. Бог был так восхищён животными, что раздал им года, положив начало циклу двенадцати животных зодиака. А кошку, проспавшую пир, раз и навсегда исключили из цикла. Она так никогда и не смогла простить крысу за содеянное. Оттуда и проистекали недружественные отношения кошки и крысы — и в мире животных, и между людьми, которые олицетворяют их. Несмотря на это, Джимин и Эри ладят просто замечательно. Даже лучше, чем замечательно, это Минджон знала ещё до того, как переехала к ним. Джимин ужасно балует Эри и смеётся от всей души, когда та щипает её за щёчку или подшучивает над её шапочкой, в то время, как кто-то другой скорее получил бы неодобрительный взгляд в свою сторону. И всё же, Эри, даже имея такую власть, — самая послушная из них и всегда без единой жалобы первее всех щебечет: «Окей!», когда Джимин просит их прибраться. — Это по-своему трогательно, — говорит Минджон, когда они с Джимин вместе обедают в городе. — Знаешь эти вирусные видео в интернете, где кошки усыновляют других маленьких животных? Вы двое напоминаете мне их. Хотела бы я, чтоб и у меня был кто-то, с кем я так хорошо ладила. Несколько часов спустя, когда солнце начинает садиться и они ждут поезда домой, Джимин вдруг говорит: — Я думаю, в этом замешано чувство вины. Минджон понятия не имеет, о чём она, но всё равно спрашивает: — Как это? — Я всегда нравилась Эри. Она с пелёнок бегала за мной хвостиком. А я ненавидела её, когда была ребёнком, — говорит Джимин, засунув руки в карманы и покачиваясь на носочках. — Прям терпеть её не могла. Бестелесный женский голос из громкоговорителя объявляет о приближении поезда. Люди начинают толпиться вокруг них, и им приходится подойти чуть ближе к друг другу, чтобы дать им пройти. Всего за долю секунды на перроне поднимается шум, но всё, что слышит Минджон, — это тишина между ними. Джимин осторожно выставляет перед собой руку, дабы сохранять дистанцию с людьми, и получает множество недовольных взглядов за то, что занимает так много пространства без видимой на то причины, но непоколебимо продолжает смотреть вперёд. — Я слышала столько дерьма из-за того, что была кошкой. Мне запретили жить в Главном Доме, потому что все верили, что я приношу неудачу, — продолжает Джимин, когда они заходят в поезд, а затем смеётся. — Хотя в этом плане они, наверное, были правы. Мой отец повесился, когда я родилась; вероятно, именно потому, что я родилась. А мама умерла от опухоли мозга. Сама помнишь, какой кошмар это был. — Это— — Но Эри, боже, Эри была золотой девочкой. Все поклонялись ей, её маленьким милым ручкам и маленькому милому личику. Ей нанимали профессиональных репетиторов для каждой маленькой вещи, в которой она могла просто выглядеть заинтересованной. Её семья жила в самых больших и роскошных комнатах Главного Дома, — рассказывает Джимин. — Я мечтала хотя бы оказаться внутри, а ей просто вручили всё это на блюдечке. Я ненавидела её за это. Внутри вагона есть сиденья, и Минджон уговаривает её сесть рядом. — Девочки немного поделились со мной. О том, как жестоки они были к вам. — Знаешь, Эри заболела пневмонией, когда ей было где-то одиннадцать, и они даже не дали ей пойти в больницу. Они думали, что её исцелит «любовь и милость Нефритового Императора», — злобно пародирует Джимин. — Эри чуть не умерла, а её организм так и не оправился до конца. Поэтому она всё время и заболевает. Джимин с несчастным видом сползает на своём сиденье. — Вот тогда я и осознала, какой глупой была. Семейное проклятие держало в клетке нас всех. Мне больше не хотелось, чтобы Главный Дом принимал меня, мне не хотелось иметь ничего общего с Главным Домом. Я хотела уйти и планировала сделать всё, что в моих силах, чтобы забрать с собой хотя бы Эри. — И у тебя получилось, — утешает её Минджон. — Посмотри, как она сейчас счастлива, как хорошо выросла. Джимин издаёт смешок. — Мне не пришлось забирать её. В итоге она сама последовала за мной. Сбежала из Главного Дома посреди ночи и на автобусе добралась до Сеула. Даже в одиночку организовала собственное поступление в старшую школу. Мне просто нужно было подделать для неё пару бланков. Минджон смеётся, не ожидав такого поворота событий, и немного задыхается от внезапности собственного смеха. Джимин смотрит на неё, с недоумением приподняв бровь, прежде чем тоже рассмеяться, на этот раз — искренне. Она кладёт свою голову на плечо подруги, когда их смех затихает, превращаясь в смешки. — Это проклятие нам всем крыши расхерачило, — вздыхает Джимин, закрывая глаза. — Мы все поехавшие, Минджон. Когда они оказываются напротив дома, Минджон говорит: — Как бы то ни было, я думаю, ты — лучше, чем думаешь. Быть поехавшей — это так, не особо важно. Но в те моменты, когда что-то действительно имеет значение, ты правда хороший человек. Джимин дарит ей самый любопытный взгляд и буквально за секунду до того, как Эри выглядывает из гостиной, мягко произносит: — Спасибо.

───

Поздней осенью к превеликому удивлению девочек в их дом наведывается Черён. Минджон занимается учёбой в гостиной, когда слышит, как Ичжо кричит: «Черён-онни!», в следующую секунду наблюдая, как все вдруг бросают то, что делали, рванув в прихожую. У Чэрён выразительные глаза, волнами излучающие тепло и надёжность. Девочки слетаются к ней, как птенчики, ожидающие, что их похвалят и понянчат, а та с готовностью исполняет их желание: сплетает с Ичжо руки, гладит её щёчки. Джимин выглядит, совсем как ребёнок, когда застенчиво ныряет в её объятия. Минджон не может сдержать улыбки от умилительной картины. — Она в каком-то смысле отвечает за всех нас, — заговорщически шепчет ей на ушко Ичжо, когда Черён обнимает Джимин за плечи. Та вдруг светится, заметив Ким, и сразу же направляется к ней. — Ты — Минджон, — говорит она, дружелюбно вытянув руку, чтобы показать на неё. — Девочки так много рассказывали о тебе. Здорово наконец связать имя с лицом. Минджон вежливо кланяется ей. — Хорошие вещи рассказывали, надеюсь. — Ничего, кроме блестящей похвалы! — смеётся Черён. — Если даже Ичжо готова поручиться за тебя, нет сомнений, что ты та ещё находка. — К твоему сведению, она лжёт, — торжественно клянётся Нин. — Я никогда не говорила о тебе ничего хорошего, никогда. — Вот именно, — говорит Черён, игриво ущипнув Ичжо за бок. — Количество дерьма, которым ты поливаешь человека, напрямую зависит от того, насколько он тебе нравится. Я бы переживала, если бы ты вообще не жаловалась на неё. Джимин выкладывается на все сто, готовя грандиозный ужин, и даже зовёт девочек помочь с некоторыми блюдами. Минджон чуть ли не падает в обморок, когда откусывает кусочек гальби-джима, и заставляет себя проглотить отдалённую, но стремительно нарастающую горечь от того, что он не был приготовлен специально для неё. После ужина Минджон и Черён собираются в гостиной, чтобы нарезать несколько дорогих груш, которые привезла с собой последняя. Эри спит на полу, храпя в старую подушку, став жертвой пищевой комы, а Джимин убирает посуду, которую Ичжо должна была помыть, но вместо этого разбила вдребезги. — Кажется, девочки замечательно проводят здесь время, — делится своими наблюдениями Черён. — Согласна, — говорит Минджон, закинув кусочек груши в рот. — Но иногда я боюсь, что Джимин словит инсульт. — А я, наоборот, давно не видела её такой счастливой, — безмятежно произносит Черён, смотря на Ким с каким-то всезнающим блеском в глазах. — И я думаю, в этом есть твоя большая заслуга. — А? — глупо вопрошает Минджон. — Я в каком-то смысле оберегаю Джимин. Она мне, как сестра, — Черён наклоняется к ней, как будто собирается раскрыть секрет. — И я интересуюсь каждым, в ком заинтересована она. Ты ведь знаешь, что она очень заботится о тебе и переживает, да? — Эм, да, — отвечает Минджон, чувствуя, как внутри просыпается настороженность из-за её обманчиво лёгкого тона. — Мы уже не первый год подруги. Черён чуть наклоняет голову вбок, дабы разглядеть её получше, а Минджон нервно гадает, что же она видит. — Но Джимин также ранили и предавали. Больше, чем кого-либо другого, — продолжает Черён, ровно нарезая новую грушу. Минджон, в свою очередь, давно бросила это дело, и теперь сидит, обеспокоенно барабаня пальцами по своим коленкам. Когда Черён вновь поднимает на неё глаза, вся лёгкость в её взгляде куда-то испарилась, уступив место серьёзности. — Интересно, как ты отреагируешь, когда узнаешь правду, — говорит она. — Так же, как все остальные? Минджон сконфуженно хмурит брови. — Боюсь, я не понимаю. Внезапно, Черён откидывается назад и заливается смехом, оборвав тишину, как взрыв фейерверка. — Ничего страшного, я просто болтаю ерунду. Мне говорили, что я часто так делаю, — говорит она, поднимаясь со своего места, потягиваясь. — Ну-с! Думаю, мне стоит пойти и проверить, живы ли там Джимин и девочки. Она вяло направляется к двери и выходит из гостиной, оставив Минджон гадать, что за чертовщина только что произошла.

───

На второй день прибывания Черён в их доме Джимин сидит вместе с ней снаружи, покачивая ногами, опушенными с края веранды. Погода облачная; небо заволокли тучи, почти перекрыв собой солнце, и Джимин всё никак не может избавиться от беспокойства, поселившегося в её груди. — Скажи мне правду, — говорит она Черён, которая лениво помешивает свой кофе. — Главный Дом прислал тебя, не так ли? — Я сама вызвалась, — поправляет её Ли и, постучав чайной ложечкой о край своей чашки, опускает её на стоящее рядом блюдце. — Подумала, что ты предпочтёшь услышать послание от меня, чем от их человека. — И что за послание? — Что ты своего рода мерзавка, — отвечает Черён, слабо улыбнувшись. — Главный Дом не в восторге от всего этого совместного проживания, которое ты устроила для себя и девочек. Мало того, что ты украла у них крысу, так ещё— Джимин фыркает. — Я не крала Эри. Она— — Я знаю, — утешительно настаивает Черён, кладя руку на её плечо. — Это всего лишь то, как старейшины видят ситуацию. Кучкование проклятых нарушает фэн-шуй мира или что-то типа того. — Но кучкование в Главном Доме — это совсем другое дело, да? — посмеивается Джимин. — Проблема ведь во мне, не так ли? Их бесит, что девочки живут рядом со мной. Это я херачу фэн-шуй вселенной своим существованием. — Что ж, — говорит Черён, — то, что сказали они, звучало намного хуже. — Восхитительно. Если это всё, можешь вернуться и передать им заснуть своё послание в задницу, — ядовито выплёвывает Джимин. — Меня давно не ебёт, что они там обо мне думают. — Не всё, — колеблется Черён, впервые за всё время приезда выглядя неуверенной. — Другая причина, почему я приехала, — это Минджон. Эти слова заставляют Джимин в ужасе подскочить на ноги. — Подожди, они что, знают о ней? — Нет, и я постараюсь сохранить её в тайне, обещаю, — заверяет её Черён и опускает чашку на стол. — Но девочки многое рассказывали мне, и я приехала, чтобы увидеть всё своими глазами. Джимин настороженно хмурит брови. — Ты не говорила ей, так ведь? — спрашивает Черён, поднимаясь со своего места, дабы смотреть ей в глаза наравных. — О своём истинном облике. Джимин делает шаг назад, словно пытаясь защититься. — Нет, и будь моя воля— — Так и думала, — опечалено произносит Ли. — Ты думаешь, что она отвергнет тебя, как другие? — Дело не в— — Тогда в чём? Чего ты так сильно боишься? Ветер гонит облака на восток, полностью скрыв солнце из виду. Листва поднимается в воздух и расчищает путь, предвосхищая события. Капля за каплей начинает лить дождь. — И Эри, и Ичжо говорили мне, что она станет той, кто спасёт тебя. Но ты все ещё веришь, что тебя невозможно спасти, — продолжает Черён и хватает Джимин за руку. — Думаю, пришло время, раз и навсегда узнать, кто прав. И тут Джимин с леденящим ужасом понимает, к чему всё идёт, что Черён собирается сделать. — Не впутывай в это Минджон! — начинает она, чуть ли не истерично повысив голос. — Хватит— Она делает ещё один шаг назад, пытается вырвать руку из захвата, но слишком поздно: Черён дотягивается до её правого запястья с тем самым браслетом с молитвенными бусами и одним ловким движением срывает его.

───

Когда Джимин впервые обратилась, её заперли одну в импровизированной клетке, где она рыдала в агонии целых два дня. Она никак не могла понять, что с ней происходит, и никто не объяснял. Она плакала и слепо звала маму; напуганная и потерянная, она царапала дверь из-за кромешной темноты, в которой ничего не видела, и от невыносимо боли во всём теле. Ужасно невыносимой. Всё, что Джимин чувствовала, — это океан боли и тошноты, обрушивавшийся на неё волнами, такими сильными и всепоглощающими, что она и представить себе такое никогда не смогла бы. И эта боль совсем не стала легче. Джимин и сейчас чувствует, как её тело разрывается на части; знакомое ощущение роста и гниения в одно и то же время. Её руки, шея и рёбра трещат, вытягиваясь, как ветви, и истончаясь, пока ладони с торчащими когтями раздуваются непропорционально телу. Её кожа с шипением превращается в грубую, коричневую, восковую текстуру, плотно облегающую её несуразное, вытянутое тело, как кожаный материал, в то время, как зубы удлиняются, превращаясь в заострённые клыки, а глаза — в тёмные, выпуклые глазища. Монстр. В памяти Джимин навсегда сохранилось душераздирающее воспоминание о том, какое облегчение она испытала, увидев маму по истечению тех двух дней. Будучи истощенной и слабой, ей пришлось ползти, чтобы поприветствовать её. Та посмотрела на неё, широко раскрыв глаза от ужаса. Отпрянув. С отвращением. Её вырвало от одного вида Джимин, кому-то пришлось на руках вынести её из комнаты. И кто мог винить эту женщину? Вот правда. Джимин была омерзительной. Монстр — прозвали её, и были правы. Уродливая, варварская тварь, достаточно разумная, чтобы её не пристрелили, как бешеное животное. С годами Джимин всё легче и легче удавалось делать вид, что это нечто — не она, а лишь абстрактная угроза, мелькающая где-то на фоне, до тех пор, пока на её запястье браслет с молитвенными бусами. И это работало. Но кого она вообще обманывала? Она родилась в цикл неудач. Ничто хорошее не задерживалось рядом с ней надолго. И вот поэтому Джимин краем глаза замечает Минджон, стоящую на другом конце веранды. — Не надо! — издаёт она ужасающий рёв, напоминающий звук ногтей, царапающих меловую доску. Этот крик сотрясает деревья, распугивая птиц, устроившихся на ветках. — Не смотри на меня! Но Минджон никогда, никогда не слушала её, когда дело касалось чего-то важного, поэтому она всё равно смотрит. Широко раскрыв глаза от ужаса. Отпрянув. С отвращением.   И Джимин понимает, что всё конечно. Всё кончено. Всё кончено.

───

Первое, что замечает Минджон — это запах. Абсурдно, конечно, но она вдруг вспоминает, как однажды Джимин прочесала её дерьмовую квартиру в период итоговых экзаменов, подбирая с пола одежду и мусор, сморщив нос от отвращения. — Просто. Понюхай. Это. Дерьмо, — отчеканила она, подняв коробку с чем-то, что раньше было едой, прямо перед лицом засыпающей на ходу Минджон. — И подумай о том, что натворила. — О, боже мой! — закричала она, вмиг проснувшись и отскочив подальше от источника зловония. — Оно реально лежало тут? Кто-то сдох в этой штуковине? — О, поверь мне, труп пахнет намного хуже, — ответила Джимин, открывая огромный мешок для мусора. — Но тебе повезло: я здесь, чтобы убедиться, что ты никогда не узнаешь этот сорт ада. Однако теперь Минджон знает; знает запах смерти, гниющей плоти, и истерично думает, что Джимин была права: эта вонь намного хуже. Она усиливается из-за дождя и окутывает Минджон, как тошнотворный туман, едва ли не ставя её на колени. — Не надо! — кричит Джимин. — Не смотри на меня! Она пятится назад, волоча за собой мутировавшие руки: слишком большие и тяжёлые, чтобы маневрировать ими с точностью. Развернувшись, она запрыгивает на деревья и исчезает с такой скоростью, которая, как Минджон точно знает, непосильна ни одному человеку. — Это истинный облик Джимин, — объясняет ей Черён измученным не по годам голосом. — Её проклятие в полной мере. Дождь теперь льёт, как из ведра, и совсем скоро смоет все следы от когтей, оставшиеся на земле. Все доказательства превращения Джимин исчезнут. Однако… — Тебе страшно? — спрашивает Черён. — Противно? Однако Минджон уже не слушает её. Ноги сами несут её в лес: туда, куда убежала Джимин. У неё нет плана и, быть может, следует придумать хоть какой-нибудь, но она бездумно продолжает бежать, спотыкаясь о лианы и ветки, попадающиеся на её пути. Всё, что Минджон сейчас точно знает, — это то, что ей нужно быть там, где сейчас Джимин. Вскоре она всё же находит её стонущей от боли и сидящей, опёршись о громадное дерево. Она агрессивно бьётся о него лбом, срывая кору и оставляя большие следы крови. Вблизи вонь оказывается настолько едкой, что Минджон приходится насильно подавать в себе рвотные рефлексы. — Дж-Джимин, — она трясётся, протягивая руку и лёгонько касаясь её спины. — На улице дождь. Но лучше бы она этого не делала, потому что Джимин от неожиданности взмахивает рукой. — Уходи! Только вот неправильно рассчитав, насколько близко находится Минджон, она когтями разрывают её рубашку, когда поворачивается, оставляя открытые кровавые раны на её плече. Минджон тут же отшатывается, а Джимин испуганно вскрикивает и отпрыгивает назад, дабы увеличить расстояние между ними. — Уходи! Прочь! — Но ты ведь ненавидешь дождь, — отчаянно говорит ей Минджон, делая шаг вперёд. Джимин кричит, чтобы она не подходила, но та всё продолжает приближаться. — Ты всегда прогуливаешь занятия и весь день прячешься в постели, как только за окном начинает моросить. Почему сейчас ты здесь? Одна. Когда идёт дождь. Минджон знает, что Джимин никогда не причинит ей вреда, точно не специально, когда она полностью в поле её зрения и все её действия можно предсказать. Поэтому она делает последний шаг вперёд, медленный и осознанный шаг вперёд, чтобы оказаться рядом с Джимин. — Пойдём домой, — пытается она. Её голос твёрд, но губы подрагивают. Теперь, когда она так близко, раны Джимин очевидны и катастрофичны: её голова вся в крови, а одна из рук согнута под неудобными углом и дрожит от напряжения. Минджон молится. Молится, чтобы Джимин ничего не чувствовала. — Уходи! — отчаянно кричит та, но остаётся неподвижной, когда Минджон кладёт ладонь на её неповрежденную руку, после чего аккуратно придвигается, чтобы оказаться прямо перед ней, и кладёт голову на её плечо. — Пойдём домой, пожалуйста, — умоляет Минджон, и больше не в силах сдержать слёз она зарывается лицом в застывшее плечо Джимин. — Я ещё так много всего хочу узнать о тебе и так много всего хочу сделать вместе с тобой— Джимин взревывает, издавая ломаное, несчастное рычание в небо. — Я знаю, что тебе сейчас очень больно, — продолжает Минджон, теперь уже крепко сжимая её спину. — Но эта боль… её я тоже хочу разделить с тобой. Её глаза плотно закрыты, а тело дрожит, как осиновый лист, поэтому она даже не замечает, когда начинает происходить оно — обращение. Но вскоре она всё же ощущает гладкость человеческой кожи Джимин, мягкость её волос, нежность дыхания. Минджон обнимает её вот так, хоть и на мгновение: перед тем, как она превратится в кошку. Дождь прекратился, и сквозь тучи начало проглядывать солнце. Черён, промокшая до нитки, падает на колени, ладонью прикрыв рот в неверии, когда видит Минджон, приближающуюся к дому с Джимин в руках. — Спасибо, — плачет она, склонив голову к земле в знак благодарности. — Спасибо тебе.

───

Минджон просыпается в своей комнате с болью во всем теле и ужасной мигренью. Солнце ещё не взошло, но она знает, что уже не сможет заснуть, если сейчас же не заглушит эту боль. Она направляется к полке с аптечкой за обезболивающим, когда замечает, что кто-то сидит возле кухонного стола, склонив голову и закрыв лицо руками. Минджон замирает, когда понимает, кто это, и рефлекторно подносит руку к своему плечу, ощущая там безошибочно узнаваемую клейкую повязку. Вчерешний день был реальностью. Всё, что произошло, было реальностью. Джимин вскакивает со своего места, как только замечает Минджон, и открывает рот, чтобы произнести хоть что-то, но пару мгновений ни одна из них не знает, что сказать. — Как… — Джимин опускает глаза. — Как твоё плечо? — В норме, правда, — отвечает Минджон, направляясь к ней. — На вид хуже, чем на самом деле. — Это хорошо, — Джимин вновь опускается на свой стул. — Это… хорошо. — А ты как? — Ким внимательно смотрит на её руку, на чётки, который снова красуются на её запястье, и думает о том, какой изородованной была её рука в прежнем обличии. — Я? — Джимин, кажется, застигнута врасплох вопросом, пока до неё не доходит, что Минджон имеет в виду. — Оу. Я в порядке. Это что-то типа причуды магии монстра. Раны, которые я получаю в том обличии… быстро заживают. Они незначительны. — Они не незначительны, — хмурится Минджон. — Я видела, что тебе больно. Она проводит пальцами по лбу Джимин. Сейчас её кожа безупречна, без единого шрама или изъяна. — Прости, что заставила волноваться, — выпаливает та, выглядя абсолютно несчастно. — Прости, что ранила тебя. Прости за всё. За то, что узнала обо мне. За то, что узнала вот таким образом. — Джимин… — начинает Минджон, садясь рядом с ней, но та её прерывает. — Когда ты впервые приехала сюда, когда узнала обо всем... этом, — неуверенно произносит Джимин, — по семейным правилам я должна была связаться с Главным Домом, и они прислали бы кого-то, чтобы стереть тебе память. Мы уже делали это раньше. Процесс очень тщательный. Стирается всё, что человек знал о семье, включая всех её членов. Джимин намертво вцепилась в свои коленки. Минджон тянет руку, чтобы заставить её ослабить хватку, но та просто отталкивает её. — Я тогда решила не следовать этому правилу, потому что, если бы ты всё забыла, я бы... — она вздрагивает и трёт лицо, чтобы взять себя в руки. — В общем, я оставила всё, как есть, и девочки согласились, что ты можешь сохранить наше проклятие в тайне. — Что? — Минджон приходится закрыть глаза, чтобы сосредоточиться, потому что для одного раза всей этой информации слишком много. Она с трудом сглатывает. — Что ты пытаешься сказать? Джимин продолжает: — Я не совсем понимаю, как всё это работает, магия это или ещё какая фигня, но знаю, что это безболезненно, и никаких побочных эффектов не будет. Чистый лист без последствий. Как будто ничего и не случилось, — она делает глубокий вдох и впервые с тех пор, как они сели за стол, смотрит Минджон в глаза. — Наверное, я пытаюсь сказать, что у тебя есть выбор, если ты думаешь, что не хочешь— не можешь быть рядом со мной. Минджон сползает на пол в неверии. — Ты— Ты что, пытаешься заставить меня уйти? — Нет. Я… — Джимин вновь закрывает лицо руками. — Я просто не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной остаться. Есть вещи, которые Минджон хочет и которые, как она точно знает, никогда не сможет получить. Она хочет обнять Джимин по-настоящему, а не судорожно обходя действие проклятия. Она хочет почувствовать, как плечи Джимин прижимаются к её собственным. Почувствовать, как её руки обвивают её талию и прижимают к себе. Хочет иметь возможность уткнуться в шею Джимин и вдыхать запах её кожи. Хочет дремлеть, утопая в её тепле. Минджон знает, что у неё никогда не будет всего этого, она знает. Но... Но даже эта кошмарная, томящая тоска, зияющая пропасть, сжимающая её грудь, по-прежнему дорога ей. Она любит Джимин, Эри и Ичжо. Она любит Джимин. Минджон вдруг становится тяжело дышать. Она не хочет забывать. Того, что у них сейчас есть, недостаточно, но Минджон может сделать так, чтобы этого было достаточно. Она могла бы. Она бы справилась, она бы— — Не надо… — Минджон давит рыдание, застрявшее в её горле, в панике цепляясь за футболку Джимин. — Не заставляй меня забывать. — Я предпочту, чтобы ты забыла меня, чем возненавидела, — подавленно произносит Джимин в свои ладони. — Не думаю, что смогу жить, зная, что ты ненавидешь меня. Минджон резко встает, раздражённая тем, что потратила слезы на идиотку. — Ты такая глупая и эгоистичная, — плачет она, гневно стирая слёзы с лица. — Если ты думаешь, что я возненавижу тебя из-за такого бессмысленного пустяка, в то время, как я всегда… — она икает. — Всегда… Сейчас слишком рано, и Минджон слишком подавлена эмоционально, поэтому она не может нести ответственность за то, что не в состоянии найти слов, которые могли дать ей выйти сухой из воды. Но она знает, что делать, инстинктивно: это желание, о котором её тело знало уже очень долгое время. Поэтому она снова садится на стул рядом с Джимин, поднимает её голову так, чтобы оказаться лицом к лицу, и наклоняется, ожидая одну, две, три секунды, пока та отстранится. Но Джимин не делает этого — она остаётся абсолютно неподвижной. Поэтому Минджон делает первый шаг навстречу, преодолевая оставшееся расстояние между ними. Для первого поцелуя всё происходит довольно-таки мерзко: у них обеих утренний запах изо рта; придвинуться ближе, чем сейчас, они не могут; а ещё Минджон плачет, и это кошмарно и неловко. Но Джимин, похоже, всё равно нравится: она одобряюще мычит в поцелуй; наклоняет голову, чтобы Минджон было легче дотянуться до неё; поднимает руку и зарывается пальцами в её грязные волосы. Что касается самой Минджон… что ж, она счастлива, несмотря ни на что. Постанывая в губы Джимин, она кладёт руки на её плечи, прижимаясь ближе… …и с визгом падает, едва ли удерживаясь на стуле, на котором сидела. Тем временем, внезапно испарившаяся Джимин— кошка Джимин прыгает на кухонный стол, дабы избежать возможного столкновения. На секунду Минджон просто сидит, уставившись в пол в надежда, что тот его проглотит целиком. А затем судорожно поднимает голову и видит Джимин, смотрящую на неё широко раскрытыми глазами. — О, боже мой, мне так жаль… Я… Я… — в ужасе тараторит Минджон, вскакивая на ноги. — Я пошла в свою комнату! С этими слова Ким сбегает с места преступления, оставив кошку Джимин одну на кухне.

───

Черён уезжает вечером третьего дня своего прибытия, после того, как последний раз садится с Джимин и Минджон, чтобы поговорить. На её правой скуле сияет грубый, фиолетовый синяк, из-за которого половина её лица выглядит опухшей и изуродованной. Эри взволнованно сидит рядом с Черён, как посредник «мероприятия», в то время, как Ичжо угрожающе маячит у двери, являясь гордым автором синяка. Да, она, может, и обожает Черён, но её связь с Джимин гораздо сильнее. Когда Ли начинает кланяться, подобающе и официально, Джимин тут же вскакивает, чтобы попытаться остановить её, но та полна решимости держать голову опущенной. — Я хотела попросить прощения, — говорит она, наконец поднимая голову. — Мой поступок был неприемлем. Я знала это ещё до того, как Ичжо и Эри любезно сообщили мне об этом. — Окей, нет, нет, нет, нет, нет, — встревает Эри. — Не впутывай меня в это. Я не одобряю физическое насилие. Я всего лишь накричала на тебя. Джимин неловко прочищает горло. — Отрицать не буду, я сейчас очень злюсь на тебя, — говорит она. — Но понимаю. Немного. Все вежливо игнорируют громкое шмыгание, что издаёт Черён, когда Джимин заключает её в свои объятия. Когда они провожают её на улицу, Черён в последний раз переводит взгляд с Джимин на Минджон, похлопывает их по плечам и радостно улыбается. — Я так счастлива за вас двоих! — искренне восклицает она, прежде чем сесть в свою машину и быстренько уехать. Эри и Ичжо пялятся на отъезжающую машину Черён с открытыми ртами, а затем резко поворачивают головы в сторону Джимин и Минджон, которые, в свою очередь, смотрят в разные стороны, внезапно заинтересовавшись другими вещами. — Вы что… — Ичжо с подозрением щурится. — Серьёзно? — Ну наконец-то! Слава тебе, Господи! — чуть ли не плачет Эри. — Потому что я специально для вас, девочки, написала целую инструкцию о том, как делать грязные штучки с проклятым челов— — Ладно, подруга, попридержи-ка коней, — громко обрывает её Ичжо, захлопнув рот ладонью, после чего поворачивается и дарит Джимин с Минджон ослепительную улыбку. — Приводите все свои мысли и чувства в порядок столько, сколько вам понадобится. Видит Бог, мы ждали триста лет.

───

«Ты свободна?» — получает Минджон сообщение от Джимин как раз в тот момент, когда выходит из лекционного зала после последнего занятия. Университет кажется немного обыденным после всего, что произошло за последние несколько дней, но капелька обыденности полезна для души. Минджон нужно время, чтобы прийти в себя, прежде чем на неё решит обрушиться новый переломный момент. «Да, что такое?» — с минуту просверлив в своём сообщении дыру, наконец отвечает Минджон. Они не говорили о поцелуе с того самого момента, как он произошёл. И хоть сразу после него Минджон свернулась калачиком в своей постели, в абсолютно унижении молясь, чтобы смерть забрала её, освободив от позора, всё было не так уж смертельно неловко, как могло показаться. Это свидетельствует о её навыках компартментализации. Однако она ловит себя на том, что теперь более осторожна в своих словах и более внимательна к реакциям Джимин. В ожидании взрыва тикающей бомбы. «Мы можем встретиться?» — тут же приходит ответ. А вот у Джимин таких проблем, очевидно, нет. Времена года сменяют друг друга с бешеной скоростью. Сегодня кажется, что наступила зима, хотя ещё вчера казалось, что осень никогда не закончится. Деревья в кампусе трясутся и сбрасывают остатки коричневой, увядающей листвы, опасаясь приближающегося мороза. Ещё не настолько холодно, чтобы доставать гусиные перья и пуховую обивку, но этим утром Джимин ходила в кладовую комнату, в углу которой были спрятаны портативные обогреватели и электрические простыни рядом со сломанным кондиционером (дело рук Ичжо) и сорванной с петель дверцей холодильника (тоже дело рук Ичжо), и долго размышляла, прежде чем покачать головой и выйти. Минджон ступает лёгкой походкой, пряча телефон и поправляя куртку. Небо сегодня какое-то тусклое, серое, и кажется, что многое происходит слишком быстро. Но она всё равно чувствует себя замечательно и не так сильно опасается перемен. Место, где они с Джимин договорились встретиться, находится всего в паре кварталов от их дома, на тихой жилой улице с парочкой магазинов. Минджон замечает её стоящей, прислонившись к стене, с озабоченным выражением лица смотря в свой телефон, и окликает, махая рукой, когда начинает идти в её сторону. — Стоп! Остановись! — кричит Джимин, лихорадочно выставив перед собой руку. — Стой там, а иначе у меня сдадут нервы. Вот же нелепость. — Почему!? — кричит ей Минджон, но та игнорирует её, полностью погружённая в свои мысли, а затем даёт себе пощёчину и вновь поднимает глаза. — Ким Минджон! — кричит она, прежде чем сдасться и опуститься на корточки, в явном смущении забившись в комочек, обняв колени. — Что? — вопрошает Ким, теперь уже ощущая толику раздражения. Джимин, похоже, подбадривает себя, пару раз побившись лбом о свои ладони, лежащие на коленках, прежде чем вновь подняться на ноги. — Ким Минджон! — снова пытается она, на этот раз более уверенно. — Я знаю, что я что-то типа отстоя, и моя семья что-то типа отстоя, и быть со мной все эти годы было очень тяжело! — она замолкает на мгновение, дабы сделать глубокий вдох. — Но я просто хотела сказать: спасибо за то, что была рядом всё это время! А ещё! Я люблю тебя! Я влюблена в тебя уже триллион лет! Если бы Минджон держала в руках нечто ценное, то выронила бы это, сто процентов. Возможно, у нее галлюцинации. На самом деле, она может всё ещё лежать в своей палатке и, выжив из ума, выдумывать всё это в каком-то сумасшедшем, осознанном, лихорадочном сне. Ким сильно щиплет себя, чтобы убедиться, и вздрагивает от боли. Нет, это всё же реальность, да ещё какая. Однако Минджон столько раз мечтала об этом моменте в бесконечных вариациях, что ответ приходит к ней неожиданно легко. — Ю Джимин! — кричит она в ответ. — Я влюблена в тебя с того самого дня, когда ты встала посреди класса и сказала учителю, что он невежда! Джимин заходится в сильном кашле и выглядит так, словно не может поверить в то, что услышала. Она начинает медленно приближаться к Минджон, глядя на неё с осознанием в глазах. — Ты будешь встречаться со мной, Ким Минджон?! Та тоже начинает идти к ней навстречу, понимая, что и это даётся ей легко. — Конечно, буду, Ю Джимин!! Они останавливаются всего в нескольких шагах друг от друга, внезапно смущённые значимостью своих признаний. Джимин первая делает шаг вперёд, а затем берёт Ким за руку и тянет её чуть ближе к себе. — Можно мне обнять тебя, Минджон? — спрашивает она. — Мы на улице, — шепчет та, но, оглядевшись, никого не находит. — Ты обратишься. — Мне плевать, плевать с самой высокой колокольни! — отвечает Джимин, до глупого радостно смеясь. — Даже если я превращусь в глупую кошку, всё равно плевать! Я никогда в жизни не была так счастлива! Она тянется за поцелуем. И по началу, это всё, что происходит. Минджон приоткрывает рот, давая Джимин углубить поцелуй. Их языки сплетаются в медленном танце, проверяя, пробуя друг друга на вкус. Джимин делает ещё один шаг вперёд, оказываясь ещё ближе, и кладёт руки на талию Минджон, прижимая её к себе. А та, в свою очередь, аккуратно обвивает ладонями её шею, прежде чем вытянуть руки и заключить в свои объятия, ощущая блаженное сумасшествие и с удовольствием наслаждаясь моментом, пока он тянется, в ожидании неизбежного конца. Проходит одна секунда. Две. А потом и целая минута, которую они проводят, застыв, как каменные изваяния, цепляющиеся друг за друга. Но превращение всё не происходит. Джимин резко отстраняется, смотря на Минджон до смешного широко раскрытыми глазами с отвисшей челюстью. Она отходит назад, осматриваясь по сторонам, прежде чем судорожно схватиться за свой браслет и потянуть его, сильно. Тот легко рвётся, а бусы рассыпаются, покатившись в разные стороны, время от времени подпрыгивая на земле. Джимин и Минджон ошарашено наблюдают за одной бусиной, медленно остановишейся у ног последней. Но даже сейчас ничего не происходит. — О, боже мой, — выдыхает Ким, приближаясь к Джимин. Когда та поднимает голову, в её глазах самый настоящий шок, а по щеках — ручьями текут слёзы, на которые она совсем не обращает внимания. — О, боже мой, — эхом отзывается Джимин, и они хватаются за лица друг друга, соединяясь в обжигающем поцелуе, гораздо отчаянном, чем прошлый. Паническая реакция на накатившие эмоции. Общее доказательство их восторга. Спустя секунду Минджон отталкивает Джимин. Та спотыкается с недовольным стоном и смотрит на неё с самым обиженным выражением лица. — Какого чёрта?! — Хватит. Плакать, — истерично завывает Ким. — Мне из-за тебя тоже хочется плакать! Я за последнюю неделю пролила больше слёз, чем за всю свою жизнь! — Я не могу! — тут же воет в ответ Джимин, только вот при этом она ещё безумно улыбается сквозь покрасневшие, заплаканные глаза. — Почему ты не обнимаешь меня?! И поскольку Минджон (наконец) может, она вновь подбегает к ней и сжимает в своих крепких объятиях, выбивая воздух из лёгких обеих. Джимин, до этого напряжённая от эмоций, начинает расслабляться в её руках, и они вместе плачут о дне, который, как они думали, никогда не настанет. Минджон гадает, позволяла ли себе Джимин когда-либо представлять это: день, когда она освободится от проклятия. Так ли он прекрасен, как в её мечтах? Минджон вот думала, что всё будет немного формальнее, как церемония. Более подходяще проклятию, раскинувшемуся так широко, тянувшемся так долго. Но это — Джимин, прерывисто дышащая, положив голову на плечо Минджон, параллельно заливая слезами её куртку, пока она прижимается щекой к голове Ю, одной рукой грея её шею, а другой выводя круги на её спине — тоже не так плохо. Вполне себе хорошо, есть быть честной. Даже охренеть как потрясающе. — Топайте дальше, засранцы! — радостно кричит Минджон парочке прохожих, которые остановились, чтобы обеспокоенно понаблюдать за ними. — У нас тут особый момент! Голос Джимин ломается, когда она смеётся в шею Минджон, а та думает, что это самое красивое, что она когда-либо слышала.

───

— Билеты ведь на месте? — тщательно проверяет Джимин. — Паспорт? Бланки студенческих виз? Адаптер зарядки? — На месте. И были на месте последние десять раз, когда ты спрашивала, — жалуется Эри. — Так, стоп. Зал «F». Кажется, прибыли, — говорит Минджон, ногой останавливая тележку с багажом Учинага. Джимин кладет руку на шею Эри, с нежностью поглаживая её. — Почему бы тебе не подыграть мне? Никто не будет баловать тебя на другом конце планеты. Разумеется, Эри будет первой, кто прибыла, и последней, кто уедет. Одна за другой Минджон наблюдала, как их дом опустошается, пока её жительницы съезжают оттуда, впервые в жизни отправляясь навстречу чему-то большему и лучшему. Уборка в комнатах без их хозяек оставляло горько-сладкое послевкусие. Но в целом, настроение лета было радостным, и их групповой чат активен, как никогда, так что Минджон знает, что девочки никогда не разбредутся слишком далеко. Теперь они с Джимин на «отлично» овладели искусством проводов, отправив Ичжо в Китай с невероятно пышной, эмоциональной церемонией прощания. И в каждом прощании всегда есть одна вещь, которую Минджон должна сделать. — Пора! — торжественно произносит она, широко раскрыв руки и кивая Эри, чтобы та подошла ближе. — Идите сюда. Каждое их объятие ощущается, как первое, и это, наверное, никогда не изменится. Ичжо всё заливалась слезами, стоило ей оказаться в руках Минджон, и так продолжалось вплоть до того самого дня, когда она уехала домой. Её дыхание сбивалось, а из груди вырывались глубокие, жалобные рыдания, когда Ким заключила её в свои крепкие объятия, которые продлились несколько долгих минут. — Подруга, ты позоришь меня! — громко сказала ей тогда Эри, хоть и сама продолжала вытирать сопли рукавом. На самом деле, она с самого начала жалко шмыгала носом сквозь слёзы, водопадом стремящиеся по её лицу. — Спасибо за всё, Минджон, я серьёзно, — говорит Эри сейчас, улыбаясь так искренне, что Ким заливается краской от смущения. — Ты изменила наши жизни. Минджон дарит ей такую же искреннюю улыбку. — Я думаю, вы отлично справились с этим сами. — Ладно, думаю, этого пока достаточно, — Джимин не менее крепко обнимает Эри, игриво покачиваясь из стороны в сторону. — Позвони мне, как только приземлишься, окей? — Окей! — отвечает та, в последний раз за долгое время, пока Минджон старательно пытается сдержать эмоции, просящиеся наружу в уголках её глаз. И как-то слишком быстро получается так, что Эри уже уходит, выглядя такой крошечной со своей широкой шляпой и огромным рюкзаком, когда прыгает и пылко машет им на прощание. — Гудбай! Адиос! Сайонара! Хорошенько позаботься о Джимин за меня, Минджон! — Уйди с глаз моих! — выкрикивает Джимин. — Нащёлкай как можно больше фоточек! — кричит Минджон. Они машут ей в ответ, пока она наконец не исчезает в толпе людей, выстраивающихся в очередь для досмотра. Джимин вздыхает, опуская руку и обвивая её вокруг плеч своей девушки. — Кажется, теперь остались только ты и я, — задумчиво произносит она. — Признайся, — дразнит Минджон, уткнувшись подбородком ей в плечо. — Ты скучаешь по ним. Ты приготовишь слишком много еды и выложишь слишком много тарелок на стол, а потом будешь плакать, пока не уснёшь, потому что ты комочек сентиментов— — Сначала тебе придётся убить меня, — ворчит Джимин, зарываясь носом в волосы Ким. Та издаёт смешок, кладя руку на её талию. — Что ж, а я достаточно большая, чтобы признаться, что будет довольно-таки одиноко. В доме слишком много пространства для двух человек. Джимин поворачивается к ней всем телом, одаривая пристальным, вопрошающим взглядом. — Хочешь переехать? В домик поменьше? Минджон рассматривает это предложение с задумчивым мычанием, подняв глаза к громадным стеклянным аркам, нависающим над ними, когда они выходят из аэропорта. — Думаю, если тебя это устроит, я бы хотела остаться. Их дом не был тюрьмой, в котором выросли девочки, он был настоящим домом. Тёплым и манящим местом, в которое они могут вернуться, когда кажется, что сбились с пути, или одиноко. Напоминанием, что, где бы они ни оказались, где-то там у них всегда есть своё место. Обещанием, что придёт день, и они встретятся снова. — Мы можем просто приютить триллион кошек, чтоб заполнить пространство, — рассуждает Минджон. — В последнее время, я очень скучаю по кошечке по имени Джимин. — О, неужели? — мурчит Джимин в шею Ким, и тянется вслед за ней, когда она отстраняется, заливаясь звонким смехом. Вечный пир наконец подошёл к концу. Сегодня Минджон и Джимин будут впервые ужинать одни, и, возможно, за столом будет слишком тихо и совсем капельку уныло. Но во время своей вечерней пробежки вдоль реки Сунгари им позвонит Ичжо. А когда они будут готовиться ко сну, Эри пришлёт им целую серию фоток, документируя никому ненужные поиски грёбаного, блять, туалета посреди Лестер-сквер, подписывая каждую фотку вопросительными знаками, количество которых будет стремительно расти, соответствуя уровню её паники. На той улице, в тот судьбоносный день, когда они приводили себя в порядок, пытаясь вновь взять себя в руки, Минджон опустились на колени и собрала все молитвенные бусы, которые рассыпала Джимин. Настолько внимательно, что ни одну не оставила, и даже сняла пиджак, чтобы свернуть и сохранять их в безопасности. И, возможно, Джимин ни капли не скорбила бы, будь эти бусы навечно разрушены, раз и навсегда выжжена из существования. Потому что для неё они лишь символизировали Джимин из прошлого, которой она не желала ничего, кроме как умереть и быть забытой. Но для Минджон эта Джимин была такой же любимой. Она любила ту Джимин, которая яростно оттолкнула её в страхе, что кто-то подойдёт слишком близко. Когда она приняла свой истинный облик, Минджон любила её всё так же сильно. Поэтому Джимин промолчала, когда она высыпала бусы в маленькую керамическую чашу и поставила её в неприметный уголок их шкафа, оставив неспрятанной, но незначительной среди всех фотографий и безделушек, стоящих рядом. Так вот, Джимин взглянет на эту чашу, оторвавшись от новеллы, которую читает, и почувствует… ничего не почувствует, ничего, кроме благодарности по отношению к той, что взяла её за руку и привела сюда. Тем временем, Минджон посмотрит на чашу с бусами, выключая свет в их спальне, и улыбнётся. А затем заберётся в постель и, положив голову на грудь Джимин, будет слушать ровное биение её сердца, пока они обе не задремают, вскоре забывшись мирным сном. И так завершится вечный пир, дабы смог начаться новый. На перекрёстке загорается зелёный свет, и толпа людей, словно стая рыб в море, начинает активное движение по обе стороны от них. Джимин наклоняется к Минджон и шепчет так, будто делится секретом: — Домой? Солнце светит так ярко, что Минджон приходится прищуриться, когда она поворачивается к ней и дарит невинный поцелуй. — Домой.