Я скучаю

03.08

      Психолог сказал, что ведение дневника помогает проработать травмы. Нужно просто записывать свои мысли, даже самые глупые, и от этого якобы станет легче. Я не знаю, как это работает. Мне плевать на свою жизнь. Я должен был мог умереть ещё двадцатого.       Мне очень нравится эта тетрадка. Я попросил Тору её купить, но не сказал зачем. Он говорит, что эти два котёнка как будто мы. Только белому нужны ещё круглые солнечные очки. Такие носит Сатору.       Повязку с руки сняли вчера, поэтому теперь я могу писать и есть нормально. Тору уже выписали. У него было сотрясение мозга и порезы от стекла. Его протащило по земле, и у него теперь шрам от шеи до пупка. Он выглядит страшно, но ничего серьёзного не повредилось. Сатору приходит каждый день и приносит апельсины. Я, конечно, люблю апельсины, но уже не могу их есть, а он всё тащит и тащит. Не знаю, почему они ему так нравятся. Ещё мы просто сидим вместе. Молча. Мы не разговаривали о том, что произошло двадцатого. Просто лежим, держась за руки. Тору читает мне сказки.       Мама всё время плачет. Сейчас уже меньше. Она просто приходит и гладит меня по голове. Это немного жутко. Но мы никогда не были особо близки. Родители Тору тоже приезжали. Его мама волнуется.       Зато тут хорошо кормят. Вчера давали онигири, и они были довольно вкусные. Но пришлось заедать их апельсинами. В следующий раз будет жрать их сам. А так я хочу пиццу, и Сатору сказал, что завтра попробует принести. Вот и хорошо. Что угодно, лишь бы не эти апельсины.       Я не знаю, как нужно заканчивать, поэтому просто оставлю это так. Я ведь веду дневник для себя, значит могу делать, что хочу.

***

      — Эй, Шоко, не поможешь мне с пациенткой? — голос Утахимэ, пришедшей недавно медсестрички, отвлекает её от пересчёта иголок. С опытом пришло понимание, что проще сделать всё самой, чем после подчищать за кем-то по идее ответственным.       Она поворачивает голову.       — Что случилось?       — Да на каталку перетащить надо. Сама не подниму, — вздыхает она, вытирая руки о халат. Да уж, вряд ли пятидесятикилограммовая девушка управится с пациенткой весом под центнер.       Шоко поправляет маску.       — Попроси кого-то из мужчин. Насколько я помню, Хайбара сейчас свободен, — Утахимэ послушно кивает и скрывается за углом. Мда, быть главной медсестрой — весьма утомительное занятие. Хотя поначалу её, тридцатипятилетнюю, мало кто воспринимал всерьёз, сейчас всё наладилось и работа шла споро, начальство довольно.       В этот же момент начальство выглядывает из-за угла.       — В двадцать четвёртую, а потом ко мне, — дверь за Годжо закрывается с жалобным стоном. Шоко, вздохнув, принимается собирать рассыпавшиеся иголки. Ну что за человек. Гений, конечно, но и хлопот доставляет прилично.       Дверь приоткрывается, и Шоко устало смотрит в хитрющие голубые глаза.       — И захвати конфет, — беловолосый паршивец улыбается и хлопает дверью ещё сильнее.       Вот он, гений современной медицины.

***

11.09

      …Зачем вообще нужна жизнь? Для чего мы все существуем в этом мире? Это абсолютно бессмысленно. Родился, выучился, устроился на работу, женился, вырастил детей, ушёл на пенсию, умер. Зачем? В чём смысл жизни, если…       …было всего четырнадцать. Разве она не заслужила жить? Почему именно она, именно в этот день, именно к нему…       На самом деле это я должен был быть на её месте. Это я должен был лежать с пробитой головой.

***

      Её движения отточены до автоматизма. Ежедневная рутина. Снять, заменить, поставить, протереть, вколоть и прочее. Одинаковый для каждого дня набор действий.       Как-то раз она в шутку сказала, что работает не в клинике, а в палате номер двадцать четыре. На самом деле так оно и есть. Это почти единственное, чем Шоко занимается. Она, конечно, одна из главных медсестёр, поэтому в свободное время помогает остальным. Однако знает, что в любой момент обязана будет сорваться с места и побежать в палату номер двадцать четыре. Годжо ясно показал, что для неё в приоритете.       Шоко знает, что нравится ему тем, что хорошо и беспрекословно выполняет свою работу и не задаёт личных вопросов. Одно время по клинике даже ходили слухи об их романе, у неё самой вызывавшие только смех. Но они быстро сошли на нет. Видимо, коллеги поняли, что этого придурка не выдерживает даже она.       Однако отношения у них были всё же действительно хорошие. Во всяком случае, Шоко единственная, кого Годжо допускает к «двадцать четвёртому», как его все называют. Весьма загадочная личность, вызывающая интерес персонала. Известна только история, из-за которой он здесь и находится.       Гето Сугуру, тридцать семь лет. В кому попал в результате неудачного самоубийства — верёвка сорвалась с крюка, и он упал, ударившись головой об угол. Результат плачевный.       Больше никакой информации у работников нет. Никто не знает, кто на протяжении двадцати лет оплачивает его весьма недешёвое содержание в больнице. Вероятно, мужчина был очень дорог этому человеку.       Однако Шоко из-за своего положения видит и слышит гораздо больше остальных. Да и голова у неё варит неплохо, так что заметить особое отношение главврача к Сугуру Гето было не сложно. К тому же, она сама была свидетелем сцен, когда Годжо по нескольку часов сидел у постели длинноволосого мужчины, уперевшись щекой в спинку кровати и просто касаясь его руки. Сатору Годжо, известнейший в своей сфере врач, один из лучших выпускников Токийского Университета, прозванный сильнейшим, человек, буквально ночующий на кушетке в своём кабинете, тратит всё своё свободное время на постороннего человека? О, Шоко не глупа. Годжо тоже. Поэтому он знает. Годжо знает, что она знает, Годжо позволяет кидать сочувственные взгляды, Годжо даёт увидеть свои слёзы. Но не говорит. А Шоко и не спрашивает.       До одного момента.       Не потому что боится, вовсе нет. Просто Годжо явно даёт понять, что ещё не время и он не готов делиться таким личным. А она уважает чужое личное пространство.       Однако в один день Шоко всё-таки задаёт очевидный вопрос. И тогда Годжо рассказывает.

***

      12.11

      Я больше не могу. Я не знаю, как мне жить. Я ничего не понимаю. Я пытаюсь слушать и всё записываю, но ничего не понимаю. Сатору пытается мне объяснить, но кажется, будто мой мозг больше не работает. Мне что-то говорят, я слышу звуки, но не могу ничего вспомнить. Они как будто испаряются. На меня всё время кричат и говорят, что пора прийти в себя и перестать лениться. И я правда пытаюсь, но не могу. Мои оценки ухудшились, учителя всё чаще звонят родителям. Я не могу спать по ночам, а потом засыпаю в школе. Три дня назад Сату нёс меня до дома, потому что я отключился. Сатору победил в олимпиаде. Я уже не помню, какой это этап, но кажется, что скоро он выйдет на мировой уровень. Он пытается мне что-то рассказать, но я правда перестал понимать новые темы. Наверное, ему скучно со мной. Я его не виню. Это я во всём виноват. Мама постоянно говорит, что мне нужно стараться лучше. Я бесполезный и ленивый. Я только мешаю Сатору двигаться дальше. Я не хочу тянуть Сату вниз. Он меня не бросит. Я люблю Сату очень сильно. Он правда пытается заботиться обо мне, но я приношу одни неприятности. Завтра у него опять какая-то конференция, а я пойду пересдавать тест. Нужно готовиться к экзаменам, а я не могу вспомнить, что мы проходили два урока назад. Помню, как мне сказали, что хорошие оценки даются мне играючи. И мне не нужно стараться, чтобы их получить. Что в этом нет моей заслуги, просто повезло. Природа наградила мозгами и памятью. Это больно. Я никому не нужен. Зачем мне вообще жить. Я должен был умереть тогда, потому что она бы прожила жизнь с пользой, а я только приношу проблемы окружающим и делаю больно своим близким.

***

      Двое мальчишек дружили с детства. Казалось, им было суждено быть рядом друг с другом. Знакомые практически с рождения, они дополняли друг друга как Инь и Ян. Родственные души, Сильнейшие, как их называли. Они были лучшими во всём. Вместе.       Но однажды произошла трагедия, разрушившая их жизни.       Один из друзей решил поехать в родную деревню навестить родителей, а второй увязался следом. На автобусной станции мальчики познакомились с Аманаи Рико, четырнадцатилетней девушкой, которая любила яблочный фруктовый лёд и мечтала погладить дельфина. Они разговорились, и Рико попросила поменяться местами, потому что хотела сесть у окна. Парень согласился.       Но на середине пути произошла авария, и автобус перевернулся. Погибло много людей, в их числе и Рико. Металлический прут пробил её голову, не оставив шанса выжить. Любой, сидящий на её месте, скончался бы. Оба же парня выжили, хоть и получили ранения.       Это событие в значительной степени повлияло на их жизни. Один, более-менее оправившись, с головой ушел в учёбу, покоряя всё новые высоты. Другой же замкнулся в себе, раз за разом прокручивая в голове события того дня. В его голове нескончаемым потоком крутились мысли о том, что если бы они не поменялись местами, Рико была бы жива и что это он должен был быть на её месте.       Его единственный хвастался своими успехами, а он просто кивал в ответ, угасая с каждым днём. Никто не подозревал, что творилось в его душе. Его оценки начали падать, и с течением времени уже нельзя было оправдаться потрясением от аварии. Нескончаемый поток упрёков и осуждения доламывал его. Все приводили в пример его друга, оценки которого оставались всё такими же идеальными. Дескать, он тоже пережил это, но не пытается отлынивать в отличие от некоторых.       Он скатывался в бездну всё глубже, и всем было плевать.       Друг же понятия не имел о его терзаниях. Лишь покорял новые вершины, превосходя самые смелые ожидания.       Некогда равные. Сильнейшие. Но теперь их больше не двое.       После этого мальчик решил покончить с собой. Ему было всего семнадцать лет. Он просто не выдержал этого давления и безразличия. О всех его терзаниях стало известно из дневника, который он вёл по совету психолога. На последней странице он попросил своего единственного не винить себя ни в чём и сказал, что любит и будет любить его несмотря ни на что. В записке, которую он оставил прежде чем надел петлю на голову, было всего одно слово.

      Обещай

      Из тонкой тетради с двумя котятами на обложке, белым и чёрным, его друг узнал, что на самом деле переживал его самый дорогой человек. Но было уже поздно. Сильнейший оказался слепцом. Выть и биться головой об стены — вот, что ему оставалось. Но стоя перед телом своего больше, чем друга, бледного, неподвижного, обвитого проводами капельниц, он дал обещание сделать всё возможное, не спать, не есть и не дышать неделями, но выучиться и попытаться.       Стать врачом.

***

07.12

      Я не могу есть. Меня всё время тошнит. То от того, что я не ем, то от того, что ем. Мне постоянно хочется спать и плакать. Я ненавижу себя. Я уродлив. Я ненавижу эти синяки под глазами, эти волосы, которые только путаются. Я бы их состриг, но Сату любит их. Он приходит и моет мне голову, возится с расчёской. Я не хочу расстраивать Сатору. Я больше не хожу к психологу. Он мало что сделал, кроме совета о дневнике. Мама каждый вечер говорит о Сатору и том, что я заставляю его страдать. Что мне следует вести себя лучше и быть благодарным. Он позвал меня в кино сегодня, но я отказался. Я не могу находиться в местах, где много людей. Я вижу, что Сатору расстроился, но постарался не подавать виду. Я боюсь, что Сатору меня бросит. Я ужасен. Я так и не смог пересдать тест. И следующие. Говорят, что я могу завалить экзамены, если буду продолжать в том же духе. Мама говорит, что нужно перестать цепляться за прошлое, потому что уже ничего нельзя исправить. Я уже не могу. Я устал. Я хочу смерти. Я не справляюсь.

***

      Шоко понимает, о ком этот рассказ. Понимает, что это за кулон на шее Годжо и чья фотография там внутри. Понимает, кто оплачивает содержание мужчины в клинике. Понимает, кто поддерживает в нём подобие жизни столько лет.       Она понимает, что не удивлена. Это и так лежало на поверхности, слишком очевидное. Шоко тактична, поэтому она молча кивает и выходит из палаты. Последнее, что она видит, — это одинокая слеза на щеке Годжо.

***

      — Эй, ты как, солнышко? Представляешь, сегодня выпал снег. В этом году поздновато, да? Помнишь, как мы играли в снежки и я провалился в яму? Мне было больно, и ты донёс меня до дома, а потом выяснилось, что у меня сломана нога. И мы рисовали цветочки на гипсе. И рыжего котика. Его звали Фредди. Мы вроде до этого посмотрели мультик про бездомного котёнка, и придумали Фредди. А потом рисовали про него комиксы. Помнишь, милый? Они все лежат у меня. А ещё я вчера пересматривал видео с твоего дня рождения. Ты там такой красивый, знаешь? Ты и сейчас красивый. Ты всегда был прекрасен, Сугу. И будешь. Я люблю тебя очень-очень сильно, ты не представляешь как. Помнишь ту цветочную лавку на углу? Там теперь лапшичная. Очень вкусно, сходим туда как-нибудь вместе позже. А цветы я теперь покупаю в другом месте. Там продают сирень. Ты ведь любишь сирень. Сирень и жасмин. Они подходят к твоим глазам. У тебя самые прекрасные глаза в мире, солнышко. Я люблю тебя. Я протёр пыль на полках и пропылесосил книги. Я помню, ты предлагал мне почитать вместе, но я отказался. Та книга очень интересная, милый, спасибо. А ещё я сегодня увидел в парке белку. Не успел сфоткать, и она убежала. Я думал, что белки в это время уже спят. Может, она вышла погулять? Тогда ей нужна была бы зимняя одежда. Представляешь, маленький беличий пуховик и шарфик. А шапочка должна быть с прорезями для ушей или они тоже должны быть в тепле? Но тогда у неё скорее всего ухудшится слух… Прости, милый, я так много болтаю. Я очень хочу, чтобы тебе стало лучше. Я люблю тебя, Сугуру. Я очень сильно скучаю.

***

      Ночью двадцать четвертого декабря Сугуру Гето скончался. Утром дежурная медсестра обнаружила Сатору Годжо, одного из главврачей, повесившимся в собственном кабинете. Дата смерти так же двадцать четвертое декабря. Установлено, что покойные были близкими друзьями.       Годжо Сатору оставил предсмертную записку, состоящую из одного слова.

Обещаю

      Основная версия — самоубийство. Доказательств обратного нет.       Иеири Шоко, свидетель, утверждает, что покойный отпустил её с работы пораньше, сказав, что дальше справится сам. Она была последней, кто видел его живым. По её словам, Годжо всегда вёл себя странно и непредсказуемо, так что его поведение той ночью мало отличалось от обычного. Он не был подавлен, наоборот, улыбался. И попросил обнять её на прощание.       — Зато теперь они наконец будут вместе, — сказала свидетельница перед уходом.       — Что вы имеете ввиду, госпожа?       — Да так, не берите в голову.