My Way of Life

Кроссовки шаркают по ровному асфальту, разбавляя приятную тишину улицы. Юнги, фыркая что-то себе под нос, поправляет волосы, которые лезут в глаза из-за ветра. Экран телефона показывает 4:22 и полное отсутствие каких-то новых уведомлений. Парень неспешным шагом бредет по дорожке городского парка, вдыхая чистый воздух. Вокруг нет ни одного человека, и этот факт приносит какое-то внутреннее облегчение; никто его не трогает, не окликает, не смотрит. Это, в принципе, главная причина, почему он любил выходить из дома по ночам. Отдых от наполненных стрессом людей и событий был необходим, как воздух. Ноги могли часами нести его по городу, будто ища что-то определенное, это произошло и в этот раз: он бесцельно таскается по улицам уже больше двух часов и пытается утихомирить клубок навязчивых дум, которые, кажется, никогда не прекратятся. Однако, идя по пустому городу, Мин чувствует себя свободным. Каждый раз это ощущается, как будто маска слетает с его лица и дает вдохнуть полной грудью и выпустить всё, что накопилось. Пустынные улицы и парки пробуждают внутри не очень понятные, но хорошие чувства. Главным из них, определенно, является чувство необоснованной свободы. Осознание того, что он никому не принадлежит, и что мир также не принадлежит ему, дает какое-то странное успокоение и возможность утихомирить всплеск яростных тревожных мыслей, которые обычно не дают уснуть. Юнги остановился у озера и сделал глубокий вдох, а после — медленный выдох. Стало легче. Тревожность, давно засевшая где-то глубоко внутри, мяукнула где-то в груди и свернулась в клубок, засыпая. Вдали послышались неустойчивые шаги и полупьяные шутки гуляющей группы студентов, видимо, идущей обратно в общежитие. Усмехнувшись какому-то бредовому каламбуру про черепашек ниндзя, Юнги поплёлся в противоположную от них сторону, к своей квартире, которую арендует вместе с Хосоком. Тихо обойдя людей, парень вздрогнул от неприятного ощущения, будто за ним наблюдают. Он повел плечами и быстро обернулся, злобно зыркая в сторону толпы. Среди множества малознакомых лиц он заприметил одно, то самое, что не хотел встретить больше всего. Губы плотно сжались, когда он понял, что его заметили. Немного подернутые алкогольной дымкой глаза взглянули на него слишком сосредоточенно и вопросительно сверкнули. Улыбка, оголяющая милые кроличьи зубки, начала исчезать, а брови сошлись на переносице. По губам можно было прочесть беззвучное: «Юнги-хён?..», но старший не отреагировал и отвернулся, стремясь как можно быстрее уйти оттуда. Всё-таки, сегодня он не хотел никого видеть. Дом встретил его приятным полумраком и глухим храпом Хосока, который уснул за своим рабочим столом, так и не доделав задание.

***

Чонгук, кажется, совсем потерял смысл слов, которые говорил лектор, объясняя какие-то особенности наскальной живописи древних людей. Он не понимаю, зачем ему добавили этот предмет во втором семестре, когда вся основа закончилась в первом. От скуки мысли уползли в совершенно другую сторону, а глаза невольно начали закрываться. Рука неудобно соскользнула, оставляя чернила в виде полоски, тянущейся до конца полей тетради. Такое случилось не в первый раз, поэтому к середине лекции одна сторона тетрадки была наполнена хаотичными линиями в духе абстрактной живописи. Парень вылез из своей головы и раздраженно фыркнул. — Айгу, будущий Малевич, — в глазах Югёма, его соседа по комнате, плясали смешинки, — ты спал вообще? — О да, целых 40 минут, — закатил глаза Чон, когда одна бровь на лице друга взлетела вверх, — я после вечеринки доделал одну работу, мне не спалось. — Чокнутый, — фыркнул темноволосый, — лучше бы с таким рвением за парнями бегал, а то в одиночестве совсем с ума сошёл, — прошептал он и тут же зашипел от удара в бок. Чонгук протараторил что-то вроде: «Зато я не сижу по горло в долгах!» и, показав язык, демонстративно отвернулся, тяжело выдыхая. Не то, чтобы он сильно хотел спать — он знал, что продержится до конца лекций и потом вернется в общагу и проспит до вечерней тренировки. Сейчас его озадачивало то, кого он увидел сегодня утром на пьяную голову. Это был хён? Он был один? Почему? Вопросы снова обрушились на него волной цунами, заставляя теряться в догадках. Иногда Гук совсем не понимал Юнги и никак не мог прочитать по лицу то, что тот думает или чувствует. Аура у Мина поначалу казалась темной и неприступной, предупреждающей не лезть по пустякам и держать язык за зубами, если что-то не нравится, а холодный взгляд настораживал не только Чонгука, но и добрую половину университета. На самом деле, это в первое время было довольно пугающе — только лишь спустя пару месяцев их знакомства он смог начать разговаривать с ним в общей компании, куда его притащили Чимин с Тэхеном, живущие прямо напротив него комнаты. Однако, несмотря на то, что его сторонились, Юнги к своему четвертому курсу заработал репутацию талантливого продюсера, и тихое восхищение его персоной распространилось по нескольким ближайшим по специальности факультетам. Чон также оценил способности Мина, уважал его и, честно, даже был немножечко его фанатом, о чем, естественно, не распространяется ради сохранения своей драгоценной психики, которая явно не выдержит подколов от своих соседей. Размышления о том, что делал хён в одиночестве на улицах пустого утреннего города, не оставили его и после танцевальной практики с Хосоком, которая буквально выжала из него все соки. Но к счастью, они, вымотанные после изнуряющей тренировки, всей компанией завалились к Сокджину, парню Намджуна, на шикарный ужин и сейчас проводили время за попытками не подраться в течение игры в монополию. — Я выкуплю этот чертов Арбат! — прикрикнул самоуверенный Чимин, бросая кости. Секундой позже до ушей доносится разочарованный стон розововолосого, из-за того, что он вернулся на старт. — Хрен тебе, мелкий, — скалится Юнги, попадая на желаемое младшим поле, и, будто не замечая театрального ужаса на лице парня, говорит гаденьким голосом, — покупаю. Плаксивое чиминово «Ну неееееет, хён!» смешит компанию, хоть некоторые и поглядывают на младшего с сожалением. Чонгук тоже тихо посмеивается, все еще немного непривыкший к шуму компании. Он сидит между Тэхеном и Намджуном, которые окружают его, как защитная стена. Это ощущается комфортно. Но помимо спокойной атмосферы, исходящей от этих двоих, его место позволяет разглядеть всех более детально. Джин руководит в этой игре банком и нахально трясет со всех подряд деньги, ни капли не жалея об этом, Хосок с Намджуном быстро оказались в банкротах, а Чимин с Тэхеном оплакивают свои лакомые кусочки, которые уже не выкупить за изначальную цену. Он обводить взглядом всех, пока не доходит до Юнги, который самодовольно улыбается, смахивая на обожравшегося сметаны кота. Младший все еще немного беспокоится, но лицо старшего не выдает никаких негативных эмоций, чтобы заподозрить его в чем-либо. Но Чону не имется — любопытство сжирает его изнутри и, кажется, если он не утолит этот голод, он взорвется. –Йа, Гук-а, прекрати засматриваться на этого злого старикашку и бери кости, — Чимин все еще злится на старшего за то, что отобрал его забронированный лакомый кусочек («К сожалению, игра не так работает, лапуль» — насмешливые слова Джина звучат где-то вдалеке). Младший отвлекается от собственных мыслей и неловко смеется, потирая покрасневшие уши, и тянется за костями, пропустив внимательный взгляд кошачьих глаз. Идя вместе домой после совместного вечера, Тэхен с Хосоком смеялись с до сих пор дувшегося Чимина, а Гук шел немного впереди них, вглядываясь в спину оторвавшегося от них Юнги. Чонгук глубоко вдохнул приятный вечерний воздух. Он любил прогуливаться по вечерам по городу, считая, что у улиц в это время появляется свой определенный шарм. Как будто бы такой настрой располагал к тихим разговорам по душам и обсуждению чего-то абстрактного, как вечность или теорий заговора… Внезапно, на ум пришла идея. Парень огляделся и решительно взглянул на ничего не подозревающего хёна. Напряжение собралось где-то внутри и било по грудной клетке вместе с шальным сердцем. Он действительно боялся подойти и заговорить первым, хоть и видел, что старший находится в спокойном настроении. Что-то будто бы не подпускало его к парню, каждый шаг давался тяжело, а голова наполнялась мыслями о том, как может отреагировать Мин на внезапный вопрос. — Х-хён, — тихо позвал Чон, — Юнги-хён, — повторил он и парень, конец, повернулся к нему с немым вопросом, — Эм, мне просто интересно узнать…– замялся младший, не зная как спросить. Такое происходило с ним каждый раз, когда он подходил к Мину, и он ничего не мог с этим поделать. Тело замирало в ожидании чего-то очень страшного и опасного, хотя, по сути, ему не давали никаких поводов для такого поведения. Только ли в ауре дело? — Вчера, точнее уже сегодня утром, мне кажется, я видел тебя в парке. Что ты делал там один? До этого расслабленные, чужие брови опустились в недовольстве, а заинтересованный взгляд тут же похолодел. Внезапно спокойная атмосфера стала тяжелой и даже немного агрессивной. Губы Юнги скривились и он рыкнул: — Лучше не лезь, Чонгук.

***

В музыкальной студии царила глухая тишина, разбавляемая только клацаньем клавиш и мышки компьютера. Работа определенно не шла сегодня так продуктивно, как обычно. Юнги, уже который раз прослушивая один и тот же отрезок трека, в итоге сдался. Сохранив промежуточный вариант, он снял наушники и нервно растрепал свои мятные волосы. Он был встревожен. Уже больше недели он находится в тупике и не знает, что сделать с этим треком, в то время как срок сдачи задания неумолимо приближается к концу. Каждая новая деталь, которую он добавляет, только больше разочаровывает его. Рой негативных мыслей нахлынул снова, стоило только прекратить работать. Он корит себя за все недочеты в работе и за неспособность добить работу до приемлемого уровня. И знает ведь, что идеала не существует, но все равно неконтролируемо продолжает ругать себя. Дышать стало тяжело, он согнулся над столом, пытаясь привести себя в чувство. Матные проклятия выстреливают куда-то в потолок и рассеиваются по всей площади студии. Мин не помнил, когда это началось. Наверное, когда с громким скандалом уехал из Тэгу в Сеул, чтобы проследовать за своей мечтой стать тем, кем он по-настоящему хотел быть. Но эта эмоциональная встряска и последующие за ней скитания в поисках достойно оплачиваемой подработки, а также жестокая битва за хорошее место в общаге наверняка оставили свой отпечаток на его ментальном состоянии. Тогда подъемы и падения ощущались особенно остро и, хвала богам, жизнь преподнесла ему подарок в виде Намджуна, с которым было намного проще проходить личные неудачи. С того жизненного промежутка уже прошло какое-то время и, можно смело сказать, что линия судьбы Юнги не изгибается, словно американские горки, и не доставляет ему слишком тяжелых нерешаемых проблем. Однако то время до сих пор напоминает о себе этими противными вспышками тревоги, с которыми иногда тяжело совладать. Парень откинулся на спинку удобного кресла и судорожно выдохнул. Слабость распространилась по телу и сделала его безвольным. Его тело парализовало, а мозг настойчиво рекомендовал прекратить любую деятельность и спрятаться у себя дома под одеялом, лишь бы никто не трогал. — Какая глупость, — усмехнулся Юнги со своих мыслей и раздраженно провел ладонью по лицу. Он ненавидел это и злился. Злился, прежде всего, на самого себя, свою слабость и на то, что начинал сомневаться в себе. Будучи гордой птицей, Мин не стремился обращаться за помощью к специалистам или друзьям и считал, что когда-нибудь оно само прекратится. Он ужасно не любил казаться слабым в глазах других людей, посему и проживал каждый свой приступ в одиночку, каждый раз отрицая тихое внутреннее желание получить поддержку со стороны. Еще один тяжелый выдох разнесся по комнате и парень поднялся, чтобы взять гитару. Как только пальцы коснулись металлических струн, тревога каким-то волшебным образом начала отступать. Из аккордов начала складываться случайная приятная мелодия, которая успокаивала взбесившийся мозг. Юнги прикрыл глаза от блаженства внутренней тишины. Музыка всегда была его любовью, он создавал ее и дышал ей, он был одержим созданием чего-то нового, хватающего за душу. Мин не знал, как у него это получается, да и, честно, не особо задумывался; для него были главным чувства, которые приносит его работа. Парень действительно отводил душу, когда писал новые треки. Да, определенно, среди них далеко не все были удачными, но сам процесс создания приводил его в восторг и побуждал гордиться собой при получении особо удачных кусочках. В итоге музыка стала еще и своеобразным транквилизатором для растущей внутри тревоги, которым можно было воспользоваться в любое время дня и ночи. Тихая мелодия была прервана стуком в дверь. Пальцы нервно дрогнули, противно искажая звук, а после инструмент был отложен в сторону. Мятноволосый с кряхтением поднялся со стула и открыл дверь незваному гостю, гадая, кто это может быть. За дверью оказался немного смущенный Чонгук, нервно закусивший губу и держащий в руках стаканчик кофе. После тихого «Хён, я могу войти?» младшего молча пропустили внутрь, и тот неловко присел на диван. Глаза бегали от одного предмета мебели к другому, внимательно изучая — ему не так часто удавалось посещать студию, которую арендовал Юнги, поэтому каждая деталь интересовала его. Со стороны он выглядел как маленький котенок, который пытается исследовать большой мир. Старший усмехнулся внезапному сравнению и этим привлек парня, который тотчас спохватился: — Ах, хён, я принес тебе американо, — Юнги лишь мягко улыбнулся, принимая горячий напиток. На самом деле ему нравился Чонгук, и он не хотел его пугать тем вечером, но любопытство младшего иногда следовало резко обрубать на корню, чтобы не схлопотать лишних проблем в виде его прилипчивости и бесконечных допросов. Хоть Мин и чувствовал себя немного виновато, потому что осадил его слишком резко, но уже было поздно что-либо менять. — Если можно, то я бы хотел, чтобы ты послушал и оценил демо трека, который я записал на днях, — Чон с покрасневшими щеками уставился на него умоляюще. Мило. — Да, да, конечно, скинь мне его, послушаем. Трек оказался кавером на какого-то западного артиста, которого Юнги не сразу узнал в силу своего спокойного отношения к балладным песням. Песня была красивой; основная мелодия была нежной, тягучей и идеально подходила голосу и характеру Чонгука — к середине текста они буквально слились воедино, образуя гармоничную связь звуков. Мин был восхищен и немного зол на Чонгука за то, что до этого не показывал свои способности в вокале, но ничего не стал высказывать, потому что понимал, что парнишка почему-то сторонится его (эта мысль почему-то неприятно ударила куда-то в грудь). К концу трека Гук высоко брал ноты и почти не фальшивил и, правда, это была услада для ушей Мина. После прослушивания он незамедлительно высказал пару замечаний и все-таки немного пожурил темноволосого за то, что он не обратился к нему раньше. Щечки первокурсника так и оставались красноватыми, но теперь он выглядел более спокойно и решительно, готовый исправить ошибки. В голове пронеслось быстрое «очаровательный» и тут же было откинуто куда подальше. — Ты действительно хорошо справился, Гук-а. Похвала была скромной, еле слышимой, но чужая рука, треплющая макушку, ощущалась как благословение свыше. Испытывающий дикую слабость к тактильному контакту Чонгук старался насладиться им в полной мере, пока мозг отгонял лишние волнения, оставшиеся после того вечера. Кончики ушей покраснели, когда он понял, что тело неосознанно потянулось ближе к крепкой ладони. Круглые глазки опустились в угол, полные неловкости и смущения. По правде говоря, он думал, что старший на него сильно разозлился тогда, и поэтому не захочет сегодня с ним разговаривать, но, к счастью, он ошибся. Скромная улыбка тронула в губы, подрагивая в ритм бьющегося сердца. Они продолжили работу над кавером совместно; Юнги следил за правильностью исполнения песни и давал полезные комментарии, которые иногда даже приходилось записывать. Такая работа стала полезной не только Чонгуку, отчаянно желавшему сделать всё идеально, но и Юнги, которому стоило отвлечься от висящего на нем недоделанного трека. Даже глаза его азартно загорелись, когда они играли с вариациями бэк вокала и записывали итоговый вариант. Тихое довольное мурчание занятого Юнги было таким тихим, что Гук сначала и не понял, что это. Осознав, он невольно умилился, стараясь не пялиться на хёна очень сильно, но Чон все равно поглядывал на него время от времени, не в состоянии себя хоть как-то остановить. Мин всегда был интересным и даже немного загадочным для младшего — он иногда не очень понимал его. Даже сейчас, наблюдая за ним, он не мог представить, что творится у гения в голове, но, по крайней мере, Чонгук убедился, что с ним все в порядке. Видя его в своей родной стихии, внутреннее спокойствие разлилось по телу, смывая беспокойство легкими волнами. Возможно, он просто чего-то не понял и подумал, что со старшим что-то случилось. Но внутренний огонь любопытства так и не угас, поэтому парень решил не предпринимать ничего особенного и просто понаблюдать за старшим. — Тебе Намджун уже сказал про то, что мы выступаем завтра вечером? — Вырвал его из размышлений Юнги. Видя растерянное выражение младшего, он усмехнулся, — Обязательно приходите с малыми, мы действительно гордимся нашим новым треком. — Я-я обязательно приду, хён! — лучезарно улыбнулся Гук. Ему было приятно, что о нем помнят и хотят видеть его на совместных мероприятиях. Тепло разлилось где-то глубоко в груди, оставляя тягучее медовое ощущение и заставляя в карих глазах загореться звёздочками. — Отлично, — отозвался Юнги немного тише, чем раньше. Такой по-детски восхищенный Чонгук вызывал какой-то незнакомый трепет, и он не мог назвать его неприятным. — Хосок наверняка оповестит всех сегодня-завтра в чате, так что мы не дадим вам забыть про это.

***

Рэп баттл в клубе проходит просто замечательно: немного подвыпившая толпа образовала полукруг возле произвольной сцены, где выступающие сражались за голоса зрителей, дабы пройти в финал. Не то, что бы приз был каким-то большим и особенным, чтобы яро за него бороться. На площадку, прежде всего, выходили показать себя и свои умения, да и набраться опыта, если дело касалось номинации по импровизации. Но определенное напряжение все равно висело в воздухе, с каждым новым выходом ситуация накалялась, а интерес зрителей возрастал. Не все выступления были хороши, но и достойных было немало: у новичков горели глаза, они буквально залетали на сцену, раскачивая толпу своими треками, а бывалых зрители встречали с восторженными овациями, как полагается. Трио Cypher’ов встретили громкими возгласами; их псевдонимы разрезали воздух, заглушая фоновые басы, а молодые девушки тянулись к ним маленькими ладошками, активно ими размахивая. Когда заиграл их трек, толпа на секунду застыла, а потом заорала еще громче. Люди начали раскачиваться в такт битам, словно они — единый организм. Друзья выступающей троицы также слились с остальными и не останавливали кач, даже когда он начал напоминать что-то безумное. Яркие звуки проходили сквозь тело, рассыпаясь где-то на кончиках пальцев и сотрясая тело в ритмичных конвульсиях. Лиц людей рядом невозможно было отличить — все слилось воедино, напоминая красно-сине-фиолетовое марево, пробиваемое редкими белыми вспышками софитов. Чонгук различал только три тонкие фигуры, подсвеченные ослепляющим светом, и руки Тэхена и Чимина, крепко сжимающие его, дабы избежать падения. Они держали друг друга за плечи, по-настоящему чувствуя музыку, и старались рассмотреть перфоманс, который устроили рэпперы. Партии Намджуна были низкими, быстрыми, но слова были различимы и были пропитаны, по мнению Чонгука, хитро простроенной прожаркой. Вылетающие слова были вызывающими и несли в себе протест, тесно сплетенный с насмешкой, которая разогревала зрителей перед партией Хосока. Он двигался мало, малость неповоротливо, но чертовски уверенно, голос зачаровывал молодых девушек и парней, заставлял смотреть неотрывно, пока партия резко не оборвалась. Чон же читал играючи, балансируя между основным ритмом и мелодией, и завораживал своей непостоянностью. Невозможно было уследить, ускориться сейчас он или наоборот замедлится, чтобы выплюнуть самые горячие строки. Не сдерживая своего внутреннего танцора, он скакал по сцене, импровизируя новыми изученными движениями и изредка сцепливая свои руки с чужими. Хаотичные движения немного вскружили голову Чонгуку, но, поймав игривую улыбку рэппера, сам оскалился и закричал поддерживающие слова. Эта часть была короче, чем Намджуновская, но настолько эффектная, что заставила толпу взбеситься и энергично подтанцовывать. С пронизывающими тело басами Юнги поднес микрофон к лицу и начал свою партию с низкого рыка, который пробрал младшего до сердца: мурашки пробежались по телу и он невольно сбился с ритма, которому следовали люди вокруг. Сам мятноволосый выглядел так, словно его телом одновременно овладели эйфория и ярость — с агрессивной уверенностью он слился с треком, будто подчиняя его себе, и играл со скоростью читки, как хотел. Его фразы пестрили самовосхвалением и нескончаемым злым сарказмом. Он брал на слабо, подстегивал и, чем быстрее слоги выходили из его рта, тем тише становился трек, оставляя только нарастающий глухой гул. Чонгук задыхался. Смотря на то, как руки в кольцах выводят непонятные дерганые дуги, как на чужой шее вздувается вена, а по лицу тонкой струйкой стекает пот, парню стало очень плохо и очень хорошо одновременно. Вокруг Юнги собиралась тяжелая агрессивная, сексуальная атмосфера, против которой было трудно устоять, не прогнувшись. Она подавляла любые попытки сопротивляться и заставляла, не отрываясь, смотреть на Мина, который уже вошел в раж. Младший тяжело дышал, но до сих пор двигался под стать толпе и пытался оторвать глаза от хёна, но не мог. Его язык творил такое, что от одного вида можно было кончить, а нахальный оскал бил в солнечное сплетение и отправлял в нокаут с первого раза. Шепелявые слова странно ласкали слух и мешали разобрать игру слов, но это было не последним, что добило Чона. Приближаясь к концу трека, черные глаза метнулись к нему и поймали его взгляд, не выпуская. Воздух вокруг сразу же потяжелел, а сексуальное напряжение стало настолько ощутимым, что его уже нельзя было терпеть. Создавалось ощущение, что хён обращается только к нему одному. Строки летели одна за другой к нему, каждое слово отдавалось куда-то в низ живота, они хватали за горло и позволяли лишний раз вздохнуть, чтобы не прервать контакт. Тело двигалось по инерции, он не мог его контролировать, всю его концентрацию захватили лисьи глаза, глядящие на него с хитрым прищуром. Последние плевки были произнесены с яростным напором, и вдруг, все резко закончилось. Толпа резко замолчала, а потом заорала с новой силой. Чонгук, чьи щеки сверкали красным, стоял бы в ступоре, если бы его не толкнули. — У кого-то случилась гей паника, — шепнул на ухо Тэхен. — Я-я…нет, боже! — Я думаю, обращаться к Юнги таким образом нужно немного в другом месте, — Чимин игриво пошевелил бровями и развернул Чонгука к выходу, где им стоило встретить, очевидно, победителей сегодняшнего вечера. Не оставалось никаких сомнений с их победе — так сильно публику давно не раскачивали, так что можно было спокойно отойти в сторону бара, стоявшего на втором этаже, и наблюдать оттуда за остальными. Устроившись всей компанией, они уделили большую часть времени восторгу и комплиментам и только после этого стали обсуждать что-то постороннее. Довольная троица сидела, попивая виски, и вполуха слушала выступления других, не находя сил встать. Пару раз к ним подходили девушки и просили о чем-то, что Чонгук не мог расслышать, но они разочарованно уходили, поэтому это все было не так важно. Важным было то, что Чонгук не мог оторвать глаз от длинных пальцев, обхватывающих стакан с алкоголем, от худой шеи, что вытягивалась при каждом выдохе никотина в потолок и от губ, забавно причмокивающих, когда Юнги цедил виски. Пару раз черные глаза ловили его за разглядыванием, но, видимо под действием алкоголя, несильно зацикливались на этом. Старший в целом выглядел расслабленно и был заметно возбужден, что для него не совсем свойственно. Легкая улыбка не покидала его лицо и придавала ему немного распущенный вид, но каким-то непонятным мозгу Чонгука образом он становился все сексуальнее. И, обреченно застонав куда-то себе в ладонь, младший откинулся на спинку дивана. — Гук-а? — повернулся к нему Намджун, привлекая внимание хёнов, в том числе и Юнги, — С тобой всё хорошо? Хочешь домой? — О, нет, с ним все в порядке, — ответил сидящий рядом Тэхен, в глазах которого плясали чертята, — у него просто кризис ориен– — Со мной все в порядке! — выкрикнул Чон, — Я-я просто…просто мне надо отойти, ненадолго, подышать. Он пулей вылетел из зала, вдыхая холодный ночной воздух. Ветер неприятно обдал тело, заставляя прохладную ткань прилипнуть к разгоряченной коже, отчего парень крупно вздрогнул. Попытавшись сделать дыхательное упражнение, он в конечном итоге послал его нахер, просто прислоняясь к стене и долго выдыхая. Мозг наконец-то начал работать. Итак, ему нравится низкий рычащий голос Юнги. Он считает Юнги сексуальным. И, вишенка на торте — у него чуть не встал посреди партии Юнги. — Блять.

***

— Блять. Юнги пялится в монитор ноутбука, на котором вырисовывалась итоговая дорожка трека. Сегодня день сдачи, а он так и не добил работу до хотя бы отметки «сойдет». Парень все еще не мог понять, почему и на каком моменте гениальная идея композиции завела его в тупик. После удачного выступления он буквально прыгнул за порог студии, оживленный новыми идеями, которые стоило бы записать в сию же секунду. Однако ни одна из них не подошла этой злосчастной аудиозаписи, и Мин был повержен в пух и прах. Он нажимает на кнопку «play» в очередной раз и раздраженно фыркает, когда ничего не меняется. — Что же, херня случается. Нервы сдали, и я сдам. Осознав, что дальше уже некуда тянуть, он скидывает файлы на флэшку. До финального зачета остался где-то час, а мозг упорно не выдает полезной информации. Скотство. Что же, сдать хоть что-то является лучшей альтернативой полному отсутствию работы. Мучимый собственной неудовлетворенностью, Юнги выходит из студии и бредет к основному зданию университета. Он выглядит задолбанным и чертовски раздраженным, когда выходит на улицу. Идущие студенты испуганно отшатываются от него, чтобы не быть сбитыми с пути, но парень особо не обращает на них внимания. Солнце противно пускает свои лучи ему в лицо и, о боже, он просто хочет вернуться обратно в свою прохладную квартиру и уснуть на часов двенадцать. Юнги, честно, уже плевать на свой итоговый результат, а уж тем более на оценку, которую он получит. Внутри всё высохло и не давало никаких шансов на реабилитацию — этому треку уже ничем не помочь и единственным верным решением было сдать его и забыть на какое-то время. Возможно, его посетит умная мысль немного позже, и он смог бы дописать трек нормально, но не сейчас. Он перегорел, пока занимался бесконечным переделыванием аудиодорожки и поиском идеальных битов. Его мысли прервало занудное кряхтение преподавателя, который прослушал его работу. Откровенно говоря, этот мужчина Юнги не нравился. Даже слабо сказано — они были с ним на ножах, как и вся остальная группа, в общем-то. Профессор был до ужаса противный и старомодный — таких, как он, либо пробиваешь лицемерным подходом, либо молишься, чтобы он до тебя не докопался. Последнее работает, только если сам боженька спустился и поцеловал тебя в лобик, а Юнги явно к таким людям не относится, учитывая весь пройденный жизненный путь. Самое интересное началось тогда, когда в какой-то момент обучения Мин утёр нос этому старому козлу в его же предмете. Старикашка настолько сильно обозлился на то, что его ткнули носом в его некомпетентность, что он просто считал своим долгом унизить мятноволосого и сжить его если не со света, то хотя бы с последнего курса универа. А Юнги не пальцем деланный — о своих сказанных тогда словах совсем не жалел и каждый раз доказывал свои музыкальные способности, но сейчас солнечное сплетение болезненно крутило, предчувствуя конец жизни своих нервных клеток. Мятноволосый совсем не удивляется, когда слышит ехидное: — Для таланта всея университета ваша работа очень хромает, Мин Юнги-щи, — узкие глазёнки противно сверкают сквозь линзы толстых очков, а чужие губы явно желают изогнуться в ухмылке. — С такой работой я не смогу вам даже «удовлетворительно» поставить. — Почему? — Черные глаза яростно сверкнули, и Мин силой воли остановил бурлящие внутри слова о несправедливости оценивания. Да, он знал, что трек плох, но основные требования были выполнены и никак не тянули на пересдачу. — Даже на уровня восприятия ваше аудио не воспринимается, вы явно нарушили гармонию… И дальше посыпался настолько огромный шквал критики, который даже на андерграундных баттлах не всегда услышишь — мужчина мешал обоснованные моменты с личными предпочтениями и подавал это под соусом наставнического совета, что выводило из себя еще больше. Профессор не переставал говорить, пока его слова не смешались в единое месиво в голове Юнги, который просто устал и хотел прилечь на свою кровать. Где-то внутри что-то хрустит и грозиться вырваться наружу с отчаянным воплем, но внешний холодный фасад не дал ни единой трещины. Казалось, что Мин дистанцировался настолько, что перестал слышать этого человека. В своем воображении он просто смачно харкает в лицо этого старикашки, и эта фантазия приносит злое удовлетворение, разрастающееся в груди красивыми темными цветами. –…Именно поэтому я считаю вашу работу совершенно пустой, — заключил профессор, — удачи вам на пересдаче, юноша, вы свободны. Юнги молча кивнул и, не проронив ни слова, вышел из аудитории, провожаемый взглядами нескольких десятков шокированных глаз. Среди поглощающего комнату шепота он уловил пару насмешек, а также тихие возмущения в сторону преподавателя, но никак не отреагировал ни на то, ни на другое. Внутренняя агрессия вспыхнула с новой силой уже за порогом злосчастной комнаты и, честно, единственным желанием было только выйти в лес и знатно проораться. Поорать на несправедливого препода, пожаловаться на отсутствие нормального интереса к университетским работам и, наверное, немного пожалеть себя. Всего секунду. А потом пойти поесть, да. Идеально. Теплый воздух пронзил легкие, принеся с собой некоторое облегчение. Сигарета сама каким-то образом приплыла в руку, как только он зашел за здание. Делая затяжку, он почувствовал, как яркость эмоций ощутимо сбавилась и, наконец, он мог включить мозг и нормально подумать, как можно исправить ситуацию. А случившееся просто горело красным светом и орало сигналом sos, потому что этот экзамен один из тех, что являются допуском к защите дипломной работы. С этим надо что-то делать, другого выхода у него нет — вручение дипломов не за горами, время поджимает. Сердце начало отстукивать тревожный ритм. Злое «разъебу урода» вырвалось откуда-то из глубины груди. Ладно. Вдох. Выдох. Только ноги зашагали обратно в сторону студии, в которой, он, видимо, уже прописался, как до ушей донеслась трель телефонного звонка. Он думал, что сегодняшний день уже ничего не испортит, но явно сам себя сглазил. Разраженный рык остановился где-то в горле, стоило ему прочесть имя контакта. Брови свелись к переносице, и, несмотря на все свое нежелание с кем-либо разговаривать, большой палец смахнул зеленую кнопку. Что ж, беда не приходит одна. — Я слушаю тебя, отец. Как же он ненавидел эти внезапные звонки. Каждый раз ничего не менялось; странное ощущение от разговоров с родителями оседало на спине противными мурашками и липкостью. Он чувствовал себя загнанным в клетку животным, не способным освободиться от гнета врага, и не знал, куда ему убежать, чтобы не слышать повторяющихся из разу в раз фраз и тяжелых вопросов о его будущем, которое, по мнению родителей, было неустойчивым и почти разрушенным его карьерным выбором. Но, вопреки ожиданиям, этот разговор начался обманчиво приятно: отец спрашивал о его учебном процессе, о друзьях и, конечно же, успехах. Ноги успели донести его обратно в студию, где он медленно собирал свои вещи, чтобы перебазироваться обратно в их с Хосоком квартиру (сегодня вечером они точно выпьют по бутылочке пива). Слова вылетали из горла с несвойственной им легкостью, и Юнги даже успел расслабиться, откинувшись на спинку дивана студии. Не обремененный больше никакими делами, он слушал рассказы отца про то, как у них шли дела. Однако внутреннее чувство приближающейся херни не оставляло его в покое. — Юнги, — начал мужчина, резко сменив тон голоса на серьезный. Мин понял, что разговор начал сворачивать на более острую тему, — ты уже задумывался о том, куда пойдешь работать после обучения? — Отец, — предупреждающий голос парня был тихим, но твердым и уверенным, — ты помнишь, чем это всё закончилось в прошлый раз. — Мы с матерью заботимся о твоем будущем, — напомнили на другом конце провода с агрессивной настойчивостью, — я нашел для тебя место в офисе. Чудесная должность, оплачивается достойно– — Нет, — отрезал Юнги, — ты уже знаешь мнение по этому поводу. — Тебе нужно подумать над этим предложением, — упертость собеседника ужасно раздражала Юнги, — что тебе даст твоя музыка, Юнги? Что? — полный сомнения голос стал громче и злее, — Ты так и останешься нищим, который борется за своё выживание?! Это не то, что тебе нужно, не то, ради чего мы тебя растили– — До свидания, отец. Пальцы ударили по кнопке сброса и откинули телефон куда-то в угол дивана. Ушедшая злоба вернулась и горела адским огнем, прожигая тело насквозь. Пальцы впились в мягкую обивку, грозясь ее порвать в клочья, но по-другому заземлиться не получалось. Из груди прорвался страшный гул, а потемневшие глаза закрылись в раздражении. Как же надоело. Как будто бы он сам не задумывался обо всем этом: о его будущем, о его целях и достижениях. Как будто бы он болванчик, у которого нет своей головы на плечах и которым нужно постоянно управлять. Губы скривились от отвращения, и он смачно выругался от этих мыслей. Юнги уважал своих родителей за их обеспокоенность о его благополучии и был им благодарен за сделанные для него вещи, но он хотел хотя бы попробовать. Попробовать пойти за своей мечтой, попробовать добиться успеха там, где его душа и тело ловят гармонию и в прямом смысле поют от вдохновения. Ощущение призрачных кандалов, ограничивающих его, вырвало из него очередной раздраженный выдох. Парень постарался стряхнуть его, но на теле все еще чувствовались фантомные следы цепей постороннего контроля, ожиданий и собственных неудач. Линия жизни неуклонно спускалась в низ и придавливала его к полу, на который он успел скатиться. Снова ничего не получается. Руки обхватили поджатое к груди колено, и Юнги снова прикрыл глаза, прислонив голову к ноге. Он был замучен, прежде всего, самим собой. Мозг прокручивал когда-либо случившиеся неудачи, к нему добавлялись мысли о собственной никчемности как продюсера и как человека в целом. Внутренний критик не упускал и мельчайшей детали, и сметал все положительное, что оставалось у Мина. Спрятанное под семью замками легким движением вырвалось наружу, и Юнги физически ощутил собственный провал. Он снова ломался под гнётом пугающей неопределенности, ожидающей его впереди, рамок своих стандартов, в которые сам себя загнал, а также университета, который под конец обучения требовал сделать сразу всё и слетать на луну для закрепления. Мин содрогнулся от мысли, что его уже недостаточно, от того, что ему нужно работать еще больше ради своего успеха, хотя он и сейчас определенно не досыпает общепринятую норму сна и недоедает. Отдельные фразы и обидные слова, услышанные когда-то и на которые раньше было плевать, осколками стекла летели прямо в сердце и надрывали его, забирались глубже, заставляя усомниться в себе. И вдруг, Юнги начал задыхаться. Паника на пару с тревогой пробила все максимально возможные отметки и липко осела по поверхности кожи. Страх удушающей петлёй обвил горло и перекрыл к чертям кислород, заставляя открывать рот в попытках вздохнуть. Рука сама потянулась и сжала одежду в области сердца, чтобы то ли отодвинуть мешающуюся ткань футболки, то ли успокоить легкую боль в груди. Огромная кроваво-красная надпись «Тебя недостаточно» мелькает перед глазами так сильно, что голова кружится и все вокруг темнеет. Или это от недостатка воздуха? Он дотронулся до своей щеки и смахнул что-то влажное — он даже не понял, как начал плакать. Или это тоже потому, что он больше не может дышать? Тот факт, что он не мог себя успокоить, хоть раньше и сталкивался с таким состоянием, никак не помогал — его снова бросило в дрожь, кожа по ощущению напоминала липкую субстанцию. Боль перешла куда-то на солнечное сплетение, а противный писк в ушах бил елозил по нервам с такой силой, что лечь под асфальтоукладчик было бы даром небес. Не зная, за что схватиться, чтобы успокоиться, он сидел, скрючившись, как вдруг — — Юнги-хён? — послышался удивленный возглас со стороны двери, — С тобой все в порядке? — Чонгук, убирайся отсюда, — прохрипел он с раздражением, но не стремился оборачиваться, пока не сотрет влагу с лица. Как же он это ненавидел. Он терпеть не мог слышать слова сожаления, смотреть в чужие непонимающие глаза, а уж тем более — обнажать душу. Он фыркнул и провел краем футболки по лицу, кривясь от отвращения. Ему не нужна помощь. — Но, хён, ты– — Я сказал — свалил нахуй отсюда, мелкий! — рыкнул он и гневно смерил его блестящим взглядом взволнованного Чона, который с опаской запер дверь студии и абсолютно точно не собирался никуда уходить, что злило еще больше. Какой же упертый. Чонгук тихонечко делал шаги в сторону напряженного Юнги и пока не знал, что именно ему нужно сделать. Казалось, старший сейчас прыгнет на него и мокрого места не оставит; он успел подняться с пола и смотрел исподлобья покрасневшими глазами с диким блеском внутри, как раненое животное, готовое защищать себя до последнего. Красивые венистые руки были сжаты в крепкие кулаки, а тело, хоть и немного дрожало, было готово дать отпор, хоть драка пока и не предвиделась. Глядя на такого побитого хёна, сердце Чона разбивалось на кусочки. Он хотел узнать, что случилось, кто его довел до такого состояния, но слова застряли в горле тяжелым комом. Младший уже был на расстоянии вытянутой руки, как тихое «я просто хочу помочь» стрелой разрезало воздух и заставило темные брови Юнги опуститься еще ниже. — Мне не нужна твоя помощь, — выплюнул мятноволосый и со злости оттолкнул от себя парня, возобновляя дистанцию. Злобный оскал появился на его лице, когда он снова начал прогонять мальчишку из студии. Кресло улетело куда-то в сторону аппаратуры, о сохранности которой думать не было времени. Между ними началась потасовка. Чонгук, усиленно старающийся подойти к Юнги ближе и успокоить его, попадал под грубые толчки и иногда даже удары. Различные оскорбления и проклятия резали внутренности один за другим, но он все равно не мог поднять руку на своего хёна. Младший уклонялся от ударов, но он точно успел получить по скуле и куда-то в живот. Не то, чтобы боль была невыносимой — Мин не бил сильно, скорее это было просто актом отчаяния. Чонгук же пытался с ним заговорить, но получал лишь раздраженные рыки и холодное «Пошел вон!» — ничего не помогало успокоить взбесившегося рэппера, и в какой-то момент все превратилось в беготню по комнате, которая выматывала не хуже марафона. Мозг умоляюще кричал, что пора заканчивать этот хаос, чтобы он не перерос в огромным конфликт, и Чонгук не придумал ничего лучше, как в удачный момент схватить хёна за плечо и силой подтащить к себе сопротивляющееся тело. Руки сцепились замком на спине старшего и плотно прижали к груди. Чонгук почувствовал, как крупная дрожь прошлась по чужому телу. Как только спало оцепенение, Юнги попытался вырваться из объятий, но не смог долго противостоять хорошей физической форме парня, и в итоге сдался, рвано выдыхая куда-то ему в плечо. Волна сожаления и тревоги пересилила и выжала остатки агрессии, и теперь Мин чувствовал себя ужасно виноватым. И еще, совсем немного, ему было страшно. Он знал, что младший ранимый, но все равно не останавливался и выкрикивал проклятия и оскорбления ему в лицо. Он сорвал на нем всю свою боль и злость, причем самым неприемлемым образом. Какую боль он успел причинить этому ребенку? И всё же, несмотря на то, каким мудаком он был, Чонгук остался с ним, сжимая мятноволосого чуть сильнее и успокаивающе оглаживая спину. С исчезновением агрессивного помутнения в глазах, в тело вернулась усталость. Раздраженные щеки Юнги покраснели, и он виновато спрятался в изгибе шеи младшего. Руки медленно потянулись к чужой спине и мягко сжали клетчатую ткань рубашки, будто извиняясь. Тело напротив вздрогнуло то ли в испуге, то ли в неверии, и внутренний голос активно стал напоминать о том, какой же он все-таки мудак. «Очень по-взрослому, Мин Юнги, молодец, ты настолько урод, что причинил боль самому невинному мальчишке, которого знаешь» — свистнуло в голове и тревожный ком подкатил к горлу, не давая выдавить из себя ни звука, ни нормального вздоха. К Юнги снова вернулась паника. Она прошлась от макушки до пят, оставляя следы в виде легких судорог в теле и сбитого дыхания. Он снова не мог дышать. Из-за стука крови в ушах он не слышал ничего; его руки сильнее сжали чужую рубашку и потянули вниз. Ноги больше не держали его. — Хён, хён, — тихо позвал Чонгук, пытаясь контролировать панические нотки в голосе, когда они сползли на пол, все еще сцепленные друг с другом. — Давай, аккуратно, вдох, — чужая грудная клетка поднялась вслед за его собственной и задержала воздух внутри, — Выдох, — протянул медленно младший, медленно выпуская воздух. Они повторили несколько раз этот процесс, пока у Юнги не начала немного кружиться голова. Мятная макушка до сих пор покоилась на плече Чона. Юнги никак не мог поднять глаза и увидеть… что бы ни было на лице младшего. От усталости в глазах летали звездочки, он чувствовал себя слишком вымотанным после приступа, поэтому его хватало только на короткие мычания в ответ на вопросы темноволосого. После случившегося он чувствовал себя пустым и уставшим. А еще очень слабым, как будто с каждым высказанным оскорблением он отнимал свою внутреннюю силу, которая держала его на плаву. Тихая ненависть и отвращение к самому себе грызла его, за его слабоволие и уязвимость, которые он показал мало того, что другому человеку, но предмету его маленькой скрытой привязанности. Кажется, он не будет ни с кем разговаривать в ближайшие пару лет и закроется у себя в квартире, чтобы ничего не напоминало о его сегодняшнем позоре, который наверняка перечеркнул все хорошее представление о нем. Чонгук же, почувствовав, как ослабло отчаянно стиснутое им тело, облегченно выдохнул и мягко провел носом по виску в успокаивающем жесте. Сердце болело так сильно, когда он видел разбитого хёна, такого сокрушенного и хрупкого. Но кроме этого, его злые слова врезались куда-то в самое нутро, раскалывая что-то очень тонкое внутри. Было обидно от того, как яростно старший отталкивал от себя, но он упорно игнорировал это чувство, сосредотачиваясь на неестественно маленькое тело в его руках. Юнги всегда был таким крошечным или это только сегодня так? Рука медленно заскользила вверх по спине и аккуратно зарылась в сухие волосы на затылке, поглаживая и почесывая кожу головы. Тепло разлилось по телу, когда Мин тихо довольно заурчал, видимо, сам того не осознавая. Сердце Чонгука было готово выпрыгнуть и стартануть без помощи ракеты в космос, а из горла вот-вот сорвался бы милый писк. Он так слаб перед Мин Юнги, что пробирало до слез. Он поддался порыву и оставил невесомый поцелуй где-то в волосах, а после щекой оперся о чужую макушку. Слабая улыбка украсила его лицо, а нос и щеки загорелись алым, когда он почувствовал, как на секунду хён замер, а после прижался еще ближе, насколько это было возможно. Жар объятий растопил чужую тревогу, как палящее солнце — лед в жаркую погоду, и через пару минут дыхание давалось без каких-либо препятствий, а тело больше не сводило судорогой. Юнги все еще был очень слаб — эмоциональные американские горки организма очень сильно влияли на его физическое состояние и прямо сейчас он чувствовал себя полностью разрушенным. Но слабое тепло поплыло по крови от того, какое чувство защищенности дал ему младший. Легкая неловкость прокралась к нему слабым покраснением шеи, и он отчаянно надеялся, что Чонгук этого не увидит. После такого громкого выброса энергии темные мысли отступили, оставляя голову совершенно пустой, но грусть и вина оставили отвратительно горькое послевкусие, от которого становилось тошно. — Слушай, Чонгук-а, — хрипло начал Юнги, наконец, смотря в большие глаза младшего, в которых не было ничего, что напоминало бы отвращение или жалость. Это было…в новинку. Парень даже растерялся на долю секунды. — Прости меня за сказанное ранее, я просто– — Всё в порядке, хён, — тихо произнес парень, отводя глаза куда-то в сторону погрома, который им в скором времени придется убрать. Вина стала грызть Юнги с новой силой. — Я знаю, что ты сказал это сгоряча, — зубы прихватили нижнюю губу, на лице был отображен мыслительный процесс, как будто он аккуратно подбирал слова, — мне все еще немного больно, но меня радует, что тебе стало немного легче…стало же? Вопрос ударил под дых, выбивая только появившейся воздух в легких. Сил хватило только на неуверенный кивок, а глаза забегали по телу Чона, осматривая причиненный ущерб. Как только взгляд упал на краснеющую скулу младшего, кажется, внутри что-то оборвалось. Он не понимал, как он мог обидеть своего младшего, которого так лелеял, и почему не смог тогда сдержать эмоциональный порыв. А карие глазки смотрели на него без отвращения, даже с некоторой заботой, которую он явно не заслуживал. Почему он еще не ушел? Почему не уколол в ответ? Ответов на эти вопросы не было. Была только слабая кроличья улыбка, такая неуверенная и смущенная, и был немой вопрос в чужих глазах, все еще немного подернутых мокрой плёнкой обиды. Какой же ты мудак, Мин Юнги. — Я хочу, что бы ты знал, — тихо начал старший. Он немного отстранился, и тут же пожалел об этом — стало холодно, — всё, что я сказал ранее…я так не думаю про тебя. Никогда не думал. Младший тихо выдохнул, а на его лице отразилась несмелая улыбка, от которой почти на физическом уровне было плохо. И очень хорошо. Беспокойство все еще плескалось где-то внутри, но внутренняя буря успокаивалась от мягких объятий, что еще не были разорваны. Он видел, как болезненно искривляется лицо Чона во время ссоры, и сейчас каждое пролетавшее мимо воспоминание отдавалось тяжелыми ударами, ощущаемые почти на физическом уровне. Он отчаянно надеялся, что его слова принесут хоть немного облегчения парню, но тот молчал и просто смотрел, поблёскивая глазами. Юнги откровенно залюбовался; взгляд раскосых глаз скользил по мягким чертам лица Чонгука, залому его губ и опущенными в смущении бровями. В кофейных глазах пряталось плохо прятались смешанные в одно любопытство и неуверенность, а милые кроличьи зубки закусывали нижнюю губу. Юнги вскинул бровь в немом вопросе и сжал предплечья Чона в поддерживающем жесте. — Хён, — тихо начал Гук, все еще немного нервничая, — эм, ты можешь не говорить о том, что довело тебя до такого состояния, — он начал тараторить, как только увидел, как глаза мятноволосого опасно сощурились, — но почему ты пытался выгнать меня? Юнги сглотнул. Он бы с радостью соскочил с этого вопроса, но искренние-преискренние глаза Чонгука и повернутая вбок темная макушка задели внутри что-то похожее на сердечные струны, вызывая слабость. Щенячий взгляд донсена работал на всех хёнов без исключения, поэтому Мин уже смирился со своей участью: — Я не люблю, когда ко мне лезут в душу, — старший повел плечами, будто стремясь скинуть с себя какое-то бремя, — а еще не люблю чувствовать себя…уязвимым и слабым. — Но, хён! Ты совсем не слабый, — вскинулся темноволосый, впиваясь своими карими глазами, кажется, в глубины всего его существа, — мне кажется, что ты — один из самых сильных людей, которых я встречал. — Парень остановился на секунду, стесняясь говорить дальше, — Ты всегда справляешься со всем так, будто любая проблема — пустяк, и успеваешь заботиться о нас! — горячая рука скользнула ближе к плечу Юнги, плотно стискивая. — Эмоции никогда не являлись слабостью, никогда. Не то, чтобы сказанные слова Чонгука были для него новы и тут же уберут его врожденную подозрительность по отношению к людям. Но в тот момент внутри Юнги что-то щелкнуло и заставило задуматься. Даже появление верных друзей не изменило его старых привычек, да и, скорее всего, не изменит в ближайшее время, но тихие слова Чонгука заставили его подумать над тем, насколько на самом деле он закрыт от других, и сколько пользы это приносит ему на самом деле. Заботливые прикосновения также повлияли на него; он никогда не думал, что присутствие и молчаливая поддержка другого человека может помочь ему восстановиться быстрее, чем когда он помогает себе сам. Раньше сама мысль об этом была бы встречена с отвращением и презрением, но теперь она прекратила выглядеть настолько абсурдной. Возможно, он даст шанс этому…действу. Сейчас он здесь, тихо прижимается к Чонгуку и почти не боится того, что его осудят. Ему не нужно много красочных слов, достаточно лишь того, что тишина вокруг стала неожиданно комфортной, а голова — пустой. Ощущение безопасности было уютным и напоминал милую плюшевую игрушку, с которой засыпают дети. Это чувство натолкнуло на мысль о том, что ему стоит выйти из своей раковины отшельника и поделиться хоть чем-то, что для него важно. Ох, Юнги уже чувствует собственное сопротивление где-то в области живота. Они все еще сидели, сплетясь конечностями в неком подобии инопланетянских объятий, и не отрывали глаз друг от друга. Внезапно, этот короткий миг между ними показался слишком личным, интимным. Его было легко нарушить любым неловким движением, поэтому никто из них не мог ни тронуться с места, ни заговорить. Слова не выливались в предложения, оставляя в воздухе лишь еле-слышное дыхание и маленькие улыбки, адресованные друг другу. Юнги мог слышать, как бьется его сердце, и как оно ускоряется, стоит ему подумать о том, что он хочет поцеловать младшего. Жар заполз куда-то на затылок, где совсем недавно лежала горячая рука и успокаивающе поглаживала его, и мысли стали течь в одном определенном направлении. Побуждаемый своими тайными желаниями, Мин опустил свою руку на шею младшего и потянулся к нему. Приблизившись, он смог разглядеть в полумраке алые пятна на его щеках и легкий испуг в глазах. Одна его часть говорила отстраниться и перевести все в шутку, но другая толкала вперед, приговаривая, что он не ошибается. Перед тем, как он смог что-то предпринять, Чонгук сам потянулся к нему, хватая крепко его за плечи и прижимая ближе к себе. Поцелуй получился нетерпеливым и отчаянным: они не отрывались друг от друга, пока не стало тяжело дышать, но после сразу же ввязались в еще один поцелуй. Мин зарылся руками в темные волосы и потянул, вырывая из младшего тихий скулеж, и шарил руками по чужому телу, пытаясь найти что-то, что поможет заземлиться. Чон чувствовал, как ладони проходятся по его шее, спине, продавливая кожу с приятной силой, и сам начал дрожать и ластиться. Откуда взялась эта сила? Юнги же кайфовал от такой пластичности и текучести: красивые изгибы тела, румянец, расползшейся по щекам танцора, немного затуманенные глаза и сладкий голос неимоверно возбуждали его, и он хотел получить больше. Больше слышать, больше чувствовать, больше трогать — на каждое его прикосновение чужое тело отзывалось с легкостью и яркостью, а неуверенные ответные ласки умиляли его и побуждали внутреннего собственника удовлетворенно рычать где-то в глубине души. Через какое-то мгновение Чонгук откровенно поплыл; старший посасывал его язык, сплетался с ним, с долей агрессии прижимаясь к нему всем телом. Ожоги новых прикосновений оставались на его теле красными пятнами, музыкальные пальцы сжимали под футболкой так крепко, так, как нужно, и выходящие тихие стоны нельзя было остановить. Он хотел, хотел ещё, тянул руки к напряженной спине, груди и открывал еще не тронутую шею, но крепкая хватка Юнги вжимала его в спинку дивана, заставляя подчиниться и утихомирить самого себя. Застывший в открытой позе танцор был так очарователен и красив, что Мин позволил себе прижаться к обнаженной шее и прикусить, чувствуя губами слабую дрожь перед тем, как отстраниться. Когда они оторвались друг от друга, младший не смог оторвать взгляда от нависшего над ним Юнги; тяжело дышащий, с припухшим изгибом губ и с темными, как ночь, глазами, он заставлял изнывать от неудовлетворенного желания. Если бы Чонгук знал, каких сил ему стоило остановиться.

***

И вот Юнги снова здесь. Он смотрит на звуковую дорожку и чувствует, как она смотрит на него ехидно в ответ. Хоть он и добился пересдачи в кратчайшие сроки, это не значит, что у него тут же появилась гениальная идея, которая поставит все на свои места, наоборот, он снова не выходит из студии несколько суток и ничего не может с этим поделать. На телефон приходят сообщения от Хосока о том, что он скоро подаст заявление о его пропаже, а также Чонгука, который по нему соскучился. По поводу второго сердце тупо ноет, но он не может ничего поделать. Он откинулся на спинку кресла и снова задумался о том, что же ему даст эта корка, которую он получит на выходе. Родители и так поселили в нем зерно сомнения, которое противно проращивало корни где-то в районе легких, но Мин отказывался признавать его, чтобы совсем не расклеиваться. Несколько его заявок о приеме на работу уже отклонили, но он подбадривал себя, что сможет зарабатывать на том, что поистине любит делать. Тревога все еще преследовала его и нашептывала, что он ни с чем не справится, поэтому лучше просто сдаться и плыть по течению, работая где-то в офисе. Он помотал головой, стряхивая ненужные мысли и принялся снова прослушивать трек с вновь пришедшей решительностью. — Хён, можно войти? — голос Чонгука был немного неуверенным, а сам парень стоял в дверях, держа в руках пакеты, — Я подумал, что ты захочешь поесть и заказал нам немного еды. — Спасибо, Гук-а, — тепло улыбнулся мятноволосый, принимая пакеты и ставя их на диван, — Я как раз застопорился и хотел сделать перерыв. — Знаю я твои перерывы, — усмехнулся младший, — снова хотел довести самого себя до ручки, из раза в раз включая трек сначала? — Вот засранец, — заразительный смех передался и Юнги, и теперь его плечи немного тряслись в беззвучном смехе, — Ты слишком хорошо меня знаешь. Пока они ели, Чонгук пытался всячески отвлечь музыканта и заодно заполнить уютную тишину пустыми разговорами про танцевальные репетиции и жалобами на объем работ в университете. Мин не особо был включен в разговор, но изредка вставлял какую-нибудь свою саркастичную шутку или свое мнение по поводу приближающихся выступлений. Он в принципе больше любил слушать, так он мог узнать Чона поближе, и ненадолго перестать думать о проблемах, которые нужно решить в срочном порядке. — Почему ты снова застрял на этом треке? — А, это, — глаза закатились, выражая недовольство, — Я не знаю, что с ним не так, просто…не идёт и всё. — Я могу послушать? — Да, конечно, — Юнги передал наушники внезапно ставшему серьезным Чонгуку и запустил трек. Долгое время темноволосый сидел, нахмурившись, и старался не упустить мельчайших деталей аудиозаписи. В мелодии не было привычной младшему дерзости и агрессии, она была спокойная, глубокая, наполненная тихой эмоцией, но одновременно какая-то…пустая. — Очень отличается от того, что ты обычно пишешь, — протянул танцор, на что получил согласный кивок головы. Отрицать здесь было нечего — трек была написан чисто по пунктам, озвученных профессором, и их нельзя было нарушить. С одной стороны, такая работа позволяла выйти из своей зоны комфорта, что в принципе является полезным для творческих деятелей, но конкретно это задание убивало Юнги. — Тэхени-хёну бы понравилось, да и его голос хорошо бы лег. — Да, песня вполне в его стиле, — согласился Юнги, — но я ей до сих пор недоволен, чтобы накладывать вокал. — Она мне нравится, — улыбнулся младший, заглядывая в глаза, отчего щеки мятноволосого зажглись легким красным цветом, — но ты прав, в ней чего-то не хватает, — Чонгук сузил глаза и начал разглядывать множество звуковых дорожек, сплетенных воедино, и, внезапно, ему в голову пришла мысль, — хён, а что, если ты вместо обычной гитары добавишь бас и саксофон? — Я думал об этом, но не хотел нарушать ТЗ, чтобы потом этот старикашка не возмущался, — засомневался Юнги. В этот раз ему нельзя было облажаться, потому что иначе все его труды (и лицемерная доброта к преподавателям) пропали бы зря. Он посмотрел на Чонгука, который саркастично вскинул бровь, безмолвно говоря: «Ты, Мин Юнги, вообще хоть кого-то когда-то слушал?» и в следующий момент он будто бы собрал себя в руки и едко усмехнулся, — хотя, знаешь что, насрать. Пробуем. Дурацкая улыбка выползла на лицо Чонгука. Ему нравилось видеть Юнги таким дерзким и вдохновленным; в такие моменты в черных глазах сверкал огонек озорства и азарта, руки плавали по клавишам, добавляя новые элементы, а сам он начинал как-то по-кошачьи урчать. Да, сосредоточенный Юнги точно попадал в список самых красивых (и сексуальных) состояний его парня. На такого хёна можно было смотреть часами, и Чонгук бы совсем не устал. Кажется, сам Юнги уже просек эту маленькую деталь, потому что в какой-то момент перестал запирать дверь студии, что позволяло Чонгуку работать над заданиями в комфортной тишине, перебиваемой стуком клавиш (и аурой Мина). С тоской в сердце младший оторвал глаза от своей личной музы и глянул на часы. Время поджимало, генеральные репетиции нельзя было прогуливать, хотя сейчас очень хотелось. Он встал с кресла и попрощался с Юнги, поцеловав его в макушку и тихо начал уходить, чтобы не сбить творческий порыв. Внезапно он почувствовал, как его схватили за руку, и обернулся, чтобы увидеть довольный оскал и уверенные черные глаза. — Если комиссия примет работу, идем есть шашлык из ягненка. Хён угощает. Чонгук довольно засмеялся и вышел за дверь студии, пожелав удачи.

***

Сочное, горячее, ароматное мясо было сложено в одну большую тарелку и окружено различными дополнительными блюдами по типу лапши, овощей и кимчи. Кофейные глаза Чонгука голодно блестели и не могли остановиться на чем-то одном: хотелось взять все и сразу, а потом в придачу затискать щедрого хёна, который спокойно восседал напротив него с таким самодовольным видом, будто бы он отомстил своему кровному врагу. А, подождите, ведь так и есть. Перед глазами до сих пор стояло то, что произошло на пересдаче, а жар гордости за самого себя еще плавал по телу и бил в голову легкой эйфорией. Юнги смог добить трек до нужного идеала за пару часов после твердого решения поэкспериментировать, и в итоге собравшаяся комиссия не только выставила ему высшую отметку, но и поехидничала над его преподавателем, заставляя того метать гром и молнии глазами. В течение маленького выступления главного члена комиссии Мин мог только хитро улыбаться, слушая заслуженную оценку своей работы и с облегчением осознавая, что главная проблема по учебе была успешно решена. Для полноценного завершения трека Юнги по совету Чонгука все-таки позвал Тэхёна, и его голос влился в песню настолько хорошо, что у младших отпала челюсть при прослушивании финальной версии. Глубокий баритон был той самой деталью, которая сделала трек завершенным и целостным, но эту версию скрыли от комиссии, оставляя инструментальную версию, которая изначально требовалась. Чонгук покрутил перед лицом нанизанным мясом, прицеливаясь, чтобы сделать укус, и вдруг спросил: — Хён, а почему ты убрал трек в стол в итоге? — Он не вяжется с моим стилем, — ответил Юнги, нахмурив брови, — я не думаю, что набранной мной аудитории зайдёт такой стиль, все-таки он более классический. — А мне кажется, тебе стоит попробовать выставить его как сингл, — предложил Чон, легко улыбаясь, — Я думаю, так ты сможешь показать, что можешь писать разнообразную музыку, и возможно, шансы быть замеченным кем-то станет больше, м? Юнги тихо рассмеялся, умиляясь слишком очевидной озабоченностью его дальнейшей деятельностью. Прошло немного времени после их ссоры, как он смог собрать себя в кучу и поделиться частью своих переживаний с Чонгуком. Мину было неожиданно трудно формировать свои мысли в слова, и, естественно, он не рассказал всего — в некоторые закрома лучше никому не лезть, но приближающиеся насущные проблемы уже маячили перед носом достаточно, чтобы рассказать их кому-нибудь, а не барахтаться в этой пучине самому. Внимательный к деталям младший слушал тогда очень аккуратно, будто бы боясь спугнуть музыканта, и редко вставлял какое-то свое мнение, но после разговора поведение Гука стало гораздо более…поддерживающим. Улыбка сама ползла на лицо старшего, когда он ловил Чонгука на просмотре требований различных компаний или на изучении тонкостей его профессии. Это было очень мило и дарило нежное напоминание, что Юнги не обязан теперь справляться со всем в одиночку. — Я подумаю, — легкого кивка было достаточно, чтобы Чон довольно отстранился, поедая остатки шашлыка с овощами, — идея на самом деле неплохая, но я не уверен, как это все организовать. — О-о, — протянул с улыбкой темноволосый, и поймал заинтересованный взгляд партнера, — почему бы тебе не спросить Тэхёни-хёна? Он же учится на рекламе, я думаю, он точно смог бы тебе помочь. — И в самом деле, — хмыкнул он, вспоминая, что круг его друзей весьма разнообразен. Плечи немного вздрогнули: Юнги знал, что Тэ не успокоится, пока не приведет в действие свои безумные идеи, — да, ты прав, я поговорю с ним… Спасибо, Гук-а. — Ты потрясающий, хён, — кроличья улыбка расцвела на его лице, а щечки загорелись красным, — у тебя всё получится!

***

Холодный утренний воздух прорезался в легкие, заставляя укутаться глубже в куртку. Сидя на парковой скамье, Юнги наблюдал за тем, как медленно начинает просыпаться город. Со склона открывался хороший вид на современные многоэтажки. В окнах зажигался свет, но издалека не было видно силуэтов людей — его любимое место находилось на холме парка. Здесь было тихо и спокойно, в ужасные дни эта лавочка становилась неким местом силы, где можно было раскидать мысли по полкам и выдохнуть. Время здесь текло, казалось, намного медленнее, чем в центре города, на дорогах которого сейчас простилались легкие дорожки тумана, чем-то напоминающие сигаретный дым. Эта картина успокаивала и совсем не надоедала. Губы дрогнули в улыбке, когда чужие пальцы выхватили почти докуренную сигарету из рук и выбросили в ближайшую урну. Теплое тело опустилось рядом, совсем близко, чтобы послышалось шуршание трущихся друг об друга курток. — Что ты тут делаешь, мелкий? — прохрипел тихо Юнги, пряча руки в карманы куртки. Он знал, что Чонгук не любитель бродить по ночам, поэтому появление его сонной тушки подняло волной его интерес. — Почему-то знал, что ты будешь здесь, — хмыкнул темноволосый, смотря куда-то вдаль. Старший с неудовольствием отметил, что тот выглядел каким-то грустным: карие глаза потухли не то от усталости, не то от какого-то разочарования, которое он сам не мог понять. — Я волнуюсь, когда ты бесследно куда-то уходишь. — О, — кошачьи глаза раскрылись в удивлении. Его выходы из дома не были каким-то мрачным секретом, поэтому он не мог подумать о том, что они могли всерьез взволновать младшего. Улыбнувшись, он зарылся рукой в чужие волосы в успокаивающем жесте, — знаешь, это помогает мне расслабиться. Подумать немного. — Попытался объяснить он, — это…помогает убрать лишнюю тревогу. — Звучит не так страшно, как я думал, — слабая понимающая улыбка окрасила бледное лицо парня, который заметно расслабиться. Он знал, что его старший в безопасности, но не мог унять скребущего внутри неприятного чувства, — что-то случилось? — Ну и из нас тут тревожник на самом деле? За тихим смехом последовало долгое молчание. Мин раздумывал, как можно в двух словах передать большой эмоциональный ком и убедить всех, что он в порядке. Еще через пару секунд он сдался и тяжело выдохнул. –Ты знаешь, что я люблю своих родителей, но в этот раз они действительно пересекли черту, — старший замялся во внутреннем противоречии, не зная, как подобрать правильные слова, но чужая горячая рука опустилась ему на предплечье, а кофейные глаза нашли его черные и смотрели с волнением, смешанным с любопытством. — Ты нашел хорошую работу, разве этого не достаточно для них? — темная макушка вскинулась в недоумении, — Или дело в другом? — Нет, они просто никак не могут смириться с тем, что я выбрал свой путь, — полушепотом проговорил Юнги. Чонгук заметил это только сейчас, но Мин выглядел очень загруженным и уставшим. А еще немного…виноватым? — Я сорвался на них немного, но я смог отстоять себя. Тихое «ох» сорвалось с губ Чонгука, не знавшего, что сказать. Он начал понимать внутреннее противоречие, отчетливо видимое в глазах своего парня, но к сожалению не знал, как он может ему сейчас помочь. Он хоть и не одобрял категоричности родителей Юнги, но тоже питал к ним должное уважение, поэтому смог выдавить из себя только: «И что ты им сказал, чтобы тебе поверили?», которое сразу унесло прохладным ветром куда-то в центр Сеула. — Я сказал, что я счастлив, и буду таким дальше, пока остаюсь здесь, с вами и с любимым делом, — мятноволосый ответил твердо, с довольной улыбкой, — и что мне плевать на их пророческое «несчастье», которое случиться со мной когда-то там. Кажется, мне наконец-то поверили. Этот своеобразный протест поднял внутри Юнги какую-то новую, неизведанную внутреннюю силу, решительность прорубить свой собственный путь, каким бы сложным он не был. Это вдохновляло: создавать что-то свое, развиваться в своем направлении и вылезать за рамки прежней жизни будоражило и восхищало. Да, было страшно начать что-то делать по-своему, тревога иногда накрывала, но поддержка извне волшебным образом стирала все лишние мысли и помогала двигаться дальше без лишних остановок. В конечном итоге, он смог доказать то, что может работать там, где искренне хочет, и это тешило его возросшее самолюбие. Думая об этом, по крови прошелся приятный электрический ток, а глаза потеплели, разглядывая сидящего рядом парня. Тот немного склонился, чтобы видеть лицо собеседника и с тихим потрясением поглядывал на него. От этого невинного лица Юнги тихо рассмеялся и ещё раз прошелся ладонью по чужим неокрашенным волосам, зачесывая их назад. Этот ребенок помог ему намного больше, чем тот понимал. Тонкие губы скользнули по уголку чужого рта и вовлекли с короткий поцелуй. Музыкальные пальцы нежно придерживали шею и тихо ласкали завитки волос, пока вторая ладонь оглаживала бедро, облаченное в узкие джинсы. Руки Чонгука же порывисто притянули его ближе к себе, аккуратно сжимая куртку. Юнги отстранился, не углубляя поцелуй, и легкими касаниями-бабочками прошелся по носу и щеке младшего, передавая беззвучную благодарность за полученную поддержку и теплоту. Чон мягко рассмеялся, возвращая ласку, и прижался ближе, захватывая Мина в некрепкие объятия. На часах было около пяти утра.