Пугало

      Небо за гаражами было голубое-голубое. Ленка, конечно, понимала, что небо там такое же, как и везде. Но за гаражами, до забора новой котельной, тянулся небольшой пустырь, постепенно превращённый обитателями гаражей в помойку, а над ним, не завешанный верёвками с бельём, не заслонённый серыми панельками и скособоченными бурыми бараками, виднелся чистый кусочек неба.       Ленка приходила сюда иногда, чтобы посидеть в тишине, рассматривая голую после стаявшего снега, неприглядную, похожую на прыщавого неловкого подростка весну. Затягивалась кривой сигареткой, стыренной втихомолку у отчима, вдыхала терпкий дым и вытирала мокрые глаза. Любому, кто ненароком заметил бы её, легко можно было сказать, что это едкий дым попал в глаза, а вовсе она не плачет, но Ленку никто не замечал, и чаще всего она говорила это себе самой.       Когда сигарета истлевала, отлетев к белому облачку сизой дымкой, Ленка щелчком запускала окурок в мелкую лужицу, доставала блокнот и принималась быстро-быстро чиркать в нём карандашом, чтобы успеть зарисовать невысокий цветочек мать-и-мачехи, что раскрылся посреди ржавых банок краски, старых канистр и прочего мусора и весёлым жёлтым глазком смотрел на неприглядную весну, на хмурую Ленку, на высокое голубое небо и корявые голые клёны.       Это было Ленкино место. Ленка открыла его и даже притащила сюда от магазина более-менее чистый проволочный ящик из-под стеклотары, на котором сидела в особенно плохие дни, когда совсем не хотелось идти домой, а хотелось остаться здесь, на этом пустыре, пустить корни, как какая-нибудь кривая берёзка посреди вонючей лужи. Но зато до тебя никому не было бы дела, и никто не бурчал бы на тебя вечно недовольным голосом.       И сегодня Ленка пришла сюда, как всегда, после школы, надеясь оттянуть время до того, как всё-таки придётся возвращаться домой. Но справа от прохода, с наслаждением поливая облупленную коричневую стену, стоял и ссал какой-то пацан.       От возмущения она даже не нашла, что сказать. Так и стояла с раздутыми ноздрями и выпученными глазами, смотрела на золотистую дугу и слышала негромкое посвистывание. Пацан повернул голову, стрельнул в неё глазами, цыкнул, но, нимало не смущаясь, завершил своё дело, застегнул ширинку и только тогда повернулся к застывшей изваянием Ленке.       — Чего вылупилась? Не видела никогда?       Ленка отмерла.       — Это моё место, понял? Моё! — выкрикнула она.       — На рынке, что ли, купила? — осклабился пацан и повертел по сторонам головой. — Что-то я таблички нигде не вижу.       — Я его открыла! Первая! И заняла. Вот, даже ящик есть, — Ленка указала на единственный предмет, который хоть как-то мог подтвердить принадлежность этого места ей. — Так что нечего приходить сюда и… ссать.       Пацан широко ухмыльнулся, быстрым метким плевком цыкнул в лужицу, сунул руки в карманы и, оглядев Ленку с ног до головы, презрительно процедил:       — Ну да, такому пугалу, как ты, место только на помойке.       У Ленки потемнело в глазах. Она хотела броситься на наглого урода, врезать по ухмыляющейся роже, чтобы не смел, чтоб умылся кровавой слюной. Чтобы не вылетали из поганого рта мерзкие слова, которые она слышала дома каждый божий день. Чтобы не пачкали это место, единственное место, где она ещё не слышала их ни от кого, чтобы заткнулся…       Но осознание настигло Ленку внезапно: а теперь вот услышала. И теперь что же, нет для неё совсем никакого места, не отмеченного её бедой, её жалким одиночеством, её ужасным обидным прозвищем.       Ленка отвернулась, зажмурила глаза, чтобы сдержать поток хлынувших против воли горьких слёз. Ссутулила плечи под слишком большим для её щуплой фигурки старым свитером, обхватила себя руками и побрела прочь по грязной дорожке между нагретых железных стен.       — Погоди, — крикнул ей в спину пацан, — я уйду.       Ленка услышала торопливые шаги, крепкая рука схватила её за плечо. Ленка остановилась, не поднимая головы.       — Я уйду, честно. Не буду больше приходить, — сбивчиво заговорил пацан, — я ж не знал, что оно чьё-то.       Но Ленка только помотала головой. Какая теперь разница. Ей казалось, что есть у неё в жизни хоть что-то своё, а его не было, этого своего, и не будет, наверное, никогда.       Пацан мялся и почему-то не уходил.       — А хочешь, я тебе своё место покажу? — вдруг с каким-то отчаяньем в голосе предложил он.       Ленка подняла на него заплаканные глаза. Пацан робко улыбнулся, вынул из оттопыренного кармана давно не глаженых школьных брюк банан и протянул ей.

* * *

      — А почему Демон?       Они сидели на крыше заброшенного долгостроя и жевали бананы. Демон рассказал, что его отец — бизнесмен, держит точку на рынке и торгует фруктами. А Ленка, которая первое время проглатывала бананы даже не жуя, потому что не то что фруктов, хлеба порой вдоволь не ела, щурилась на солнце и с замиранием сердца следила, как Демон ловко балансирует на парапете.       — Да это с класса с первого, наверное, началось, — Демон спрыгнул с парапета и уселся рядом с ней. — Я хотел быть крутым и подписывался везде Димон. Но не знал, как это правильно пишется, и писал Демон. Вот меня и стали звать Демоном.       Ленка покосилась на него: волосы он, наверное, со вчерашнего дня не причёсывал, и они торчали в разные стороны. Солнце играло на светлых прядях и отражалось в его глазах, делая их голубыми-голубыми, как то небо над гаражами.       — Странно, — Ленка прищурилась, нарочито внимательно оглядывая радостное лицо и растянутые в улыбке губы, — ты же вылитый одуванчик!       — Чего?! — завопил Демон. — Сейчас ты получишь у меня, пугало огородное!       Ленка легко вскочила с бетонного блока и понеслась, хохоча, по растрескавшемуся гудрону крыши, еле-еле уворачиваясь от дышащего ей в спину Демона. Наконец она выдохлась и повалилась прямо на нагретую солнцем шершавую поверхность. Рядом, так же бурно дыша, повалился на крышу Демон.       — А хочешь, я тебя нарисую? Ну, в виде демона? — спросила Ленка, глядя на белый след самолёта, образовавший в небе сияющую дорогу.       Демон молча кивнул.

* * *

      Он привёл её на эту крышу в тот же день. Ленка стояла возле невысокого парапета и смотрела на золотой, расползающийся по верхушкам далёкого леса закат, слушала ритмичный перестук поездов и думала о том, что её совсем не смущает тихое сопение стоящего рядом притихшего мальчишки.       Демон рассказал ей, что приходит сюда каждый день. Пробирается по голым лестничным пролётам на самый верх, ложится прямо на старый посеревший тёплый гудрон и смотрит на облака. А порой, когда где-то внутри, в животе, скапливается разъедающая внутренности мерзость и обида на весь белый свет, приносит снизу обломки красных кирпичей, кидает их с размаха о бетонную стену, чтобы брызнули тысячей кровавых осколков по сторонам, и орёт.       Ленка тогда задумалась. Потом медленно вынула из потрёпанной сумки пухлый блокнот и без слов протянула его Демону. Демон вздёрнул пушистые брови, но блокнот осторожно взял и начал неторопливо листать, разглядывая страницу за страницей.       Некоторые страницы он пролистывал довольно быстро, только мазнув по ним внимательным взглядом. А на некоторых задерживался надолго, склонял голову то на один, то на другой бок, цокал и что-то бормотал под нос.       Ленка сидела в стороне, отвернувшись, вдыхала едкий запах тёплого гудрона и смотрела вдаль.       Через некоторое время Демон встал, протянул Ленке аккуратно сложенный блокнот и скупо обронил:       — Хочешь поорать?

* * *

      Стояла середина лета. Солнце нагревало крышу так, что старый бетон трескался от жара, а в поплывшем вонючем гудроне по щиколотку вязли ноги. Находиться там было совсем невозможно, и Демон каким-то образом нашёл ещё одно безлюдное место.       Ленка тоже знала эту Морскую школу, но не подозревала, что прямо за ней есть небольшой спуск к воде. В густых зарослях ракитника, под кроной большой ивы, купающей длинные ветви в тёплой воде мелководья, спряталась маленькая бухточка с илистым дном.       Они валялись на старом одеяле, которое Ленка стащила из дома, и время от времени пили мутноватую тёплую воду из стеклянной бутылки. Узкие серебристые листья ивы тихо качались на слабом ветру и бросали зыбкую тень на оживлённое лицо Демона, отчего оно казалось ещё тоньше и светлее. Демон болтал о том, о сём, но периодически замолкал на полуслове и бросал на Ленку странные взгляды.       Ленка лежала на спине и гладила руками шершавое жаркое одеяло.       — Демон, — сказала она негромко, — а тебя мать любит?       Демон поперхнулся и замолчал, вытаращив на неё глаза.       — Не знаю, — выдавил он, — говорит, что любит.       — Демон, — продолжила Ленка, — а расскажи, как это, когда мать любит?       Демон сел, так что Ленке стала видна только его тощая спина в линялой футболке. Он взъерошил и без того торчащие волосы и глухо выдавил:       — Не надо, Пугало. Зачем ты?..       Но Ленка зло прищурила потемневшие глаза и с непонятным ей самой упрямством процедила:       — Не жалко сиротку, Демон? Ну расскажи, а то я вообще не помню.       Демон обернулся, зло сверкнули в серебряной тени его глаза. Вдруг он наклонился и прижался сухими растрескавшимися губами к губам Ленки.       Ленка вытаращилась, вцепилась в одеяло и медленно поднялась, не отпуская от себя жарких губ Демона.       — Ты чего? — выдохнула она, глядя на него огромными тёмными глазами.       Демон смотрел на неё исподлобья, и в его взгляде Ленка опять увидела ту же апрельскую голубизну, что в небе над гаражами.       — Я буду любить тебя, поняла? — выкрикнул Демон. — Я! И никогда не брошу! И отчиму твоему надаю, когда вырасту.       Ленку затрясло. Она сдвинулась вперёд, протянула дрожащие руки и схватила Демона за костлявые плечи.       Они повалились на одеяло вместе, сплетясь в тесный комок жарких тел. Неумело кусали друг друга за губы, молча, стукаясь зубами. Ленку так и трясло мелкой дрожью, из её глаз текли едкие солёные слёзы, а Демон всё стискивал и стискивал её в объятьях, прижимался плотнее. Целовал невпопад то острые ключицы, то худую шею. Ленка захлёбывалась от слёз и от острого наслаждения, которое приносили ей неуклюжие ласки Демона. Наконец она обхватила его и ногами, стукнулась выпирающей косточкой щиколотки о коленку, и Демон стал втираться у неё между ног, прямо там, где расползалось по трусам стыдное мокрое пятно. Он задрожал, тихо застонав, сжав Ленкины плечи крепкими пальцами. Ленка закрыла глаза и тихо охнула.       Потом они лежали, остывая, так и не разжав тесных объятий. Потом купались, визжа и брызгая друг на друга пахнущей тиной водой. А потом, когда солнце стало медленно входить в воду, чтобы тоже освежиться после долгого жаркого дня, и пора было уходить, Демон, помявшись, вытащил из рюкзака старый футляр от очков.       — Вот, — сказал он смущённо, протягивая его Ленке, — это тебе. Я не знал, где взять коробочку, ну, знаешь, эту… коробочку, в общем.       Ленка открыла крышку футляра и увидела внутри, на плюшевой фиолетовой подложке сплетённое из бисера колечко с приделанной посередине крупной бусиной.       — Круто, — выдохнула она, любуясь на крошечные мерцающие грани. — Спасибо, Демон. За всё тебе спасибо!       Демон просиял и перевёл дыхание.

* * *

      Он не пришёл. Ленка смотрела на нетронутый торт, который она вчера весь вечер мастерила из вафельных коржей и сгущёнки, на покрытый испариной стеклянный кувшин с красным сладким компотом и молчала.       Вечер налился синевой за треснувшим окном, заклеенным чёрной полоской изоленты. Ленка смотрела на него и думала, есть ли такая изолента, что склеит её странную, с самого начала неудачную жизнь.       Она встала и ушла в свою комнату. Легла на старенькую софу со сплющенным поролоновым матрасом и закрыла глаза.       Хлопнула входная дверь. Тяжёлые шаги протопали по коридору прямо в её комнату. Скрипнула половица.       — Лена, — непривычно тихо сказал отчим, — там с мальчиком твоим беда.       Ленка фыркнула про себя. С «мальчиком». Нет у неё никакого «мальчика».       Её подкинуло на кровати. Она бросилась к двери, сунула ноги в шлёпки, рванула на себя дверь и понеслась вниз по лестнице.       Задыхаясь, она бежала, бежала по улице. Останавливалась, согнувшись в три погибели, хватала ртом воздух. И опять бросалась вперёд.       Возле пятиэтажной панельки кучками собрался народ, стояла карета скорой помощи и милицейский ПАЗик. Ленка заметалась, не зная, куда ей бежать дальше. Услышала приглушённый ночью и синими мигалками разговор качающих головами старух:       — Вдарил его, мальчонка и отлетел. Прямо об угол головой треснулся. Сразу насмерть.       — Что деньги с людями делают!       Ленка вскинулась и подлетела к машине скорой помощи. Увидела покрытые белой простынёй носилки, рванулась, откинула мятую ткань.       Демон лежал притихший, вытянувшийся. Не торчали в разные стороны светлые волосы, не смотрели на Ленку прикрытые синеватыми веками глаза. Ленка вытянула шею и увидела на виске запекшуюся бурую корку, багрово-синий синяк, уродливым чужеродным пятном расползшийся по белой коже.       Она задохнулась воздухом, забилась, затрясла Демона за холодные плечи. Провыла, как потерявшая хозяина жалкая дворняга:       — Де-е-е-мон! Д-е-е-емон!       Её оттащили. Кто-то сжал в грубых объятьях, тёплых, совсем не похожих на холодные чужие руки Демона.       — Пойдём домой, Лена, — прошептал ей надтреснутый голос отчима, — пойдём домой.

* * *

      Никаким бизнесменом отец Демона не был. Был обычным торгашом, скупал где-то на оптовых складах, а потом продавал на рынке овощи и фрукты. В этот день он не досчитался чего-то: то ли связки-другой зелёных бананов, что зрели в ящиках прямо на заваленном товаром балконе, то ли пары сотен рублей выручки. Подступился к сыну, тряся у него перед носом калькулятором. Демон вспылил, заорал в ответ, швырнул о стену злополучный прибор, а в ответ получил удар в лицо.       

* * *

      Ленка стояла на крыше под пронизывающим ветром. Она приходила сюда каждый день и сидела часами, не думая ни о чём, глядя вдаль: на низкое небо, на пламенеющие меж серых домов деревья, на рваные сизые облака. Иногда, если удавалось раздобыть сигаретку, жадно курила, грея озябшие пальцы.       Ветер завывал, теребил пряди волос, и она уже заледенела, но не могла сдвинуться с места. Жалобный журавлиный крик пронзил ей сердце. Тоскливый крик, разлетевшийся над пустым миром, где она торчала бессмысленным пугалом среди бескрайнего поля одиночества.