Маковый венок

***

Она не помнит, когда именно это началось. Быть может, тогда, когда она увидела маленький силуэт с выделяющейся синей шляпкой, обрамленной рюшами и бантиками. Красивая, изящная, нежная и такая крошечная, что невольно хочется сжать в руках и перемолоть по костяшкам, сломать. Она шагала неспешно и размеренно, гулко цокая на каблучках. Ее лицо, словно как у фарфоровой куклы: бледное, припудренное, но не слишком — естественный румянец облачал ее мягкий контур щек. У нее длинные ресницы, на кончиках которых виднелся бисер, что еще больше придавал ей шарма, выделяя большие глаза, а они словно самые настоящие драгоценные камни — аквамарин и лазурит. И пухлые, сахарные, такие манящие бледно-розовые губы. Прошлой Перуэр неизвестно, как и когда это могло произойти. Ей было горько: леди Фурина слепила своей лучезарностью и искренностью — софиты на сцене излишни. Пусть слепит, думала прошлая Перуэр, быть может, она смогла бы удостоить ее своим светом и обрамить своим лучиком ее. Должно быть, Богиня сочла ее недостойной. Оттого открыто посмеялась над ней, преподнося в дар, словно подношение, букет маков, что растут прямо из легких и кровоточащего сердца, мешая дышать, что заставляют задержать дыхание каждый раз, когда изо рта выходит багровый лепесток. Горечь заставляет ее безутешно плакать ночами, а рассудок говорит не показывать слабости под лучезарным солнцем. Уже — Арлекино, и для нее горечь переросла в нечто большее, чем злость, но меньшее, чем ненависть, за сим ее соленые слезы еще не высохли, а продолжают болезненно течь по щекам кровью. Рассудок, благо, не помутнел, оттого никому не доверяет свою тайну. Кроме Доктора, конечно, никому не известно. Помнится, еще не Арлекино, Перуэр, что крепко держалась крысиным хвостом рядом с Крукабеной, а скользкий Дотторе уже узнал про ее сокровенный изъян. На его тонких губах расплывалась мерзкая ухмылка, что заставила пугливо сжаться, подобно грызуну и под напором алых глаз, он осматривал ее сверху вниз, а ее внутренности уже точно пару-тройку раз перевернулись. Казалось, он скалился, как шакал, обозначив своей добычей. Он пригладил ее выбивающийся локон, а давление пальцев ощущалось слишком явственно: шакал готов раздавить крысу и проглотить, предварительно с хрустом пережевывая между крупных клыков. Арлекино, больше не Перуэр, не боится Доктора. Шакал хотел, чтобы она передавала ему «бракованных детей», и, не будь он Предвестником, она бы точно убила его. Ее Богиня, что на самом деле оказалась лжебогиней, все продолжает смеяться над ней. Но уже не настолько, если бы она была столь жалкой: только с Фуриной Арлекино чувствует, что незримая для других боль, которая похоронена глубоко-глубоко в сердце исчезает, а дышать становится намного легче, будто она вдыхает самый пьянящий и сладкий аромат. И, пускай она не любит сладкого, рядом с Фуриной — сладости кажутся самыми лакомыми, что она готова съесть целую горсть сахара, даже не кривясь. Ей кажется, что Фремине — единственный из ее детей, кому она может поручить что угодно, а он, в свою очередь, выполнит любое ее поручение беспрекословно, разумеется, как и другие, но в отличие от других, что подчиняются ей, не имея выбора, именно на него она может по-настоящему положится. В то время как Лини и Линнет слишком зависят друг от друга, Фремине другой. Он спокоен, уравновешен и самое главное — предан. Поэтому она поручает время от времени ему следить за леди Фуриной. Она узнала о том, что Фурине снятся кошмары, во время которых она повторяет имя Арлекино как мантру, что способна уберечь ее от зла. Теперь же, единственный страх, что заполоняет ее — страх Фурины. Она боится того, что та может дрожать от страха лишь от одного напоминания о ней: пережившая столько страданий душа Фурины точно не найдет покоя, пока ее преследуют кошмары с Арлекино. Ее мысли наполняются эхом, что, может быть, навещать ее — неправильно и все же стоит оставить ее в покое. Но щемящая боль, которая отзывается кровью и цветением до гнили прекрасных маков, отвратительно напоминая о печали и горести в сердце так не считает. Она продолжает навещать ее, любезно и без лишнего умысла. Арлекино уповает на то, что она не считает ее надоедливо-навязчивой. Она неловко стоит у порога, касается острым ногтем обшарпанной поверхности деревянной двери и негромко стучится четыре раза, ведь так стучится только она, и надеется, что Фурина поняла, кто это может быть. Она открывает, а Арлекино убеждается: она узнала о ее приходе лишь по стуку. Фурина застенчиво улыбается, пусть и не так лучезарно как тогда, на сцене, но ее улыбка все такая же слепящая взор, приглушающая едкую боль. И, быть может, она уже забыла обо всех ее преследующих кошмарах? Они садятся за стол, пьют заваренный Фуриной черный чай с молоком и едят ее любимые пирожные. Теперь это не ощущается столь неловко, как тогда, когда Арлекино впервые пришла к ней. С облегчением Арлекино отмечает: она явно выглядит более уверенной и раскрепощенной, несмотря на последние события. Но, едва ли из сахарных губ выходит имя одного месье, святой образ Богини Фокалорс, что предстала пред своим народом, сменяется образом Богини, что пала перед своим народом во время суда из-за искушения испытать первозданный грех своим нутром. Ее прекрасные глаза — аквамарин и лазурит светятся так, как не светились никогда. Зрачки формы застывшей капли увеличиваются, а на губах застывает тоскливая улыбка. Она не слышит, о чем та говорит, лишь краем уха. Месье Нёвиллет тоже часто навещает ее. Она уже готова захлебнуться в гнилых лепестках мака, но в голову закрадывается любопытная идея. — Леди Фурина, — зовет легко, боясь спугнуть. Ее темная рука ненавязчиво касается светлой ткани перчатки. Затем неспешно проникает под ткань, нащупывая шелковистую кожу рук, она трогает вдоль выделяющихся вен, а затем настойчиво снимает перчатку и проводит по фалангам пальцем, нажимая на подушечки пальцев. Руки Арлекино переплетаются с ее, а острые ногти проходятся по костяшкам, едва ли царапая, не пытаясь намеренно навредить. Фурина, до жути мила в своей смущенности, отводит свои кукольные глаза, похоже глядя в окно. Арлекино подается вперед и шепчет: — Я могу сделать то, чего не сделал месье. Я могу помочь Вам. — Она в недоумении переводит свои большие глаза на нее, а вблизи ее глаза подобны хрусталю. Что, если бы они поддались ее легкому напору пальцев, и звучно рассыпались, катясь по столу? Ее пухлые губы сгибаются в ухмылке, совершенно ей не подходящей: лукавой и озорной. И она делает то, что вовсе не свойственно нежным леди: тянет к себе, грубо целуя. Целует так, словно она ее самый приторно-противный десерт, упиваясь ее губами. Арлекино ожидала нечто невинное, несмелое, но, вопреки всем ожиданиям, она ошибается. Арлекино кажется, что она портит ее, представляясь змеем-искусителем перед безгрешной Евой, что тянется к неизведанному и любопытному, поглощенная порочным интересом, в конце концов совершая неизбежное грехопадение. Богиня пала. Фурина, больше не богиня, крепко сжимает ее затылок и так, как свойственно лишь человеку, пытается ее удержать, словно она единственное, что у нее осталось. Фурина льнет еще ближе, не отпуская ее руку и в ответ переплетая свои пальцы с ее. Арлекино, подобно милостивой душе, конечно, принимает ее в свои объятия. Фурина отрывается от нехватки дыхания, подходит ближе, больше не разделенная расстоянием стола. Не сводя взгляда, она касается ее, отчего Арлекино съеживается от немного нахлынувшего смущения, но продолжает смотреть за ее дальнейшими действиями. Леди, поистине, становится все более смелой и самонадеянной в своих действиях, опускаясь на колени, и проворными пальчиками поглаживает ее ягодицы. Удивительнее всего, что ее глаза выражают сплошную невинность и наивность, а Арлекино все же отводит взгляд, но позволяет леди делать все, что заблагорассудится. Ловкими пальцами она расстегивает ширинку штанов и стягивает их вниз. Ведомая грехом да и только. Арлекино глотает цветок, вот-вот норовящий выплеснуться из ее рта, и очень неожиданно подмечает, как ее пальцы умело находят клитор и нежно потирают его: Фурина смотрит исподлобья, внимательно не отрывает своего взора, будто пытаясь что-то вычислить. Арлекино прикрывает рот рукой, и с иронией думает, как считала, что Фурине не стоит лелеять надежд, как она будет нежной с ней и сокровенно шептать слова о любви. Она очень ошибалась насчет непорочности этой леди. Арлекино вздрагивает, отчетливо ощущая ее сбивчивое дыхание и боязливо подрагивающие пальцы на своих бедрах. Фурина, как бы не пыталась казаться смелой, все еще ведомая страхом дабы вкусить запретного, но столь манящего плода. От этого становится немного спокойнее, и Арлекино мягко поглаживает ее по волосам, все более завлекая к себе, помогая ей принять верное решение и успокаивая. Она дает ей понять: стоит хоть раз поддаться чувствам, а не разуму. Давай же, сделай это, вкуси — плод ведь так сладок. Арлекино застывает, поддаваясь блаженному мгновению: язык проводит по половым губам, заставляя ее вздрогнуть и напряженно опереться пальцами об стол, она пытается устроиться поудобнее и аккуратнее, не задевая посуду, но из-за активных движений Фурины между ее ног, из чашки выливается недопитый чай. Томное желание исходящее из-под давящего, плотно прилегающего костюма, груди, заставило Арлекино выгнуться Фурине навстречу, позволяя ей большего. Пусть делает, как считает нужным, пусть учится, а затем она покажет, как и что стоит делать. — Да-да, именно так, молодец, — жар внизу живота щекочет кожу, и она пытается снять пиджак, пока Фурина без излишней спешки обводит языком клитор: ее почти лихорадит, словно ее настигла горячка от переизбытка ощущений. Именно так и надо. Неохотно отрываясь от нее, словно от нежнейшего на вкус с сахарными нитями крем-брюле, она обцеловывает своими губами ее щеки и нос. Опускаясь ниже, она подвластна лаской и мягкостью также обводит губами шею, ключицы, невесомыми движениями руки очерчивает ее грудь. Ее пальцы заполняют ее, и Арлекино, более не погрязшая в семенах мака, зародившихся в ее нутре, позволяет себе вольность — тихо простонать. Она готова задохнуться: цветы, ядом распространяются по ее телу, столь стремительно и неожиданно, что даже не замечает, как на пол падает распустившееся алым бутоном растение. Фурина отстраняется. Не переставая ее удивлять: Фурина улыбается, так как поистине свойственно лишь богам: трепетно и с некой тоской. Богиня поднимает свой милостивый лик на нее, а Перуэр хочет заплакать так, как прежде, хочет разреветься и позволить холодным слезам непрестанно течь по ее лицу. Приподнимаясь, она цепляет цветок, что окрасился темно-фиолетовым к ее волосам, испачкав свои белоснежные пальцы в ее крови. — Красиво. Уродство да и только. Арлекино, больше не Перуэр, готова выплюнуть свое почерневшее сердце и преподнести Богине в обмен на этот щемящий болью в груди дар. Пусть же познает муки, на которые та ее обрекла, пусть же познает пытки горести маков, что противно расползаются по ее телу. Арлекино жаждет большего, теперь ведомая лишь похотью и обидой, хочет коснуться там, под скрывающей ее ткани шорт. Она хочет их снять, сорвать с нее и попробовать ее на вкус. Резко переворачивая ее, своими жестокими когтями она обхватывает Фурину, и она столь крошечная, точно дорогая фарфоровая кукла, что так легко сломать: можно переломать конечности, задушить, распотрошить внутренности или оторвать голову, если пожелать. Она очерчивает пальцем мягкий подбородок, цепляясь своими губами к ее, водя пальцами по телу, снимает пиджак и как можно быстрее расстегивает пуговицы рубашки, задевая ее ворот своими змеистыми клыками. Арлекино проникает туда, что сокрыто за шортами: Арлекино не собирается быть нежной с ней, и пусть же леди поймет, что расчитывать на большее даже не стоит. Фурина цепляется своими пальчиками за нее, пытаясь удержаться, лишь бы не упасть. Бесстыдница не знает смущения — томно смотрит ей в глаза без тени стеснительности, улыбается и непозволительно громко стонет. И Арлекино осеняет внезапной вспышкой: Фурина, точно соблазнительница, завлекала ее к грехопадению. Теперь же она — обольстительница, которая упивается тем, что привлекла к порочному, неправедному. Вот бы проучить, наказать эту мелкую дьяволицу, а оттого она начинает так грубо двигать пальцами, что Фурина едва не хнычет. Что же скрывают ее потроха, что же будет если разрезать ее пополам? А человек ли она? Загадка опостылела настолько, что хочется развернуться и уйти, гулко захлопнув двери, и не возвращаться, но Фурина слишком крепко сжимает ее, невольно заставляя ее остаться рядом с ней, не покидать и не позволить потерянную душу тосковать в одиночестве. — Я люблю тебя. — Говорит она, не отрывая своих глаз-драгоценностей. Леди не знает, о чем говорит, а Арлекино не воспринимает ее слова всерьез, но чувствует: цветы больше не растут. Они мгновенно увядают. Арлекино захлебывается терпкостью увядших цветов во рту и выплевывает их прямо на пол. — Я больше никогда не приду к тебе, леди Фурина.

***

Она сдерживает слово: не приходит завтра, так же как и не приходит послезавтра, а в душе дремлет забытая печаль: Богиня обманула ее. Цветы все больше прорастают в ее теле, распространяясь желчной отравой в других органах. Она ведь сказала, что любит, почему же маки продолжают цвести меняясь в цвете? И ей кажется — это проклятие, но оно пророслось слишком глубокими корнями, что вырвать их почти что невозможно. Она не знает, как жила все это время с этой мерзостью внутри: цветы пожирают ее, и совсем скоро от нее останутся лишь цветуще-пахучие кости. Арлекино даже думает обратиться к Доктору: помнится, он предлагал ей избавиться от этой дряни, но она отчего-то не согласилась, и теперь она может сказать, что впервые в своей жизни жалеет. Должно быть, она и вправду отомстила ей: за те сны, в которых Арлекино преследовала ее сплошным кошмаром, за то, что пыталась украсть Гнозис, в попытке напасть на нее. И, должно быть, Фурина ненавидит ее. А эта мысль, как соль на рану, щиплет сильно, до зажмуренных век, что Арлекино в очередной раз плюется этой грязью: первый цветок расплывается багряным цветом, второй же — синий, на него попадает кровь, и он становится черным. Неужели, если она умрет, маки потеряют свой прекрасный цвет, окрашиваясь тусклым черным? Досадно. Теперь уж Арлекино не захочет умирать. Она случайно пересекается с месье Нёвиллетом неподалеку от Буфф д’эте и очень сильно надеется, что он не заметит ее болезненный вид: ей даже пришлось использовать неприятную по ощущениям косметику, помимо красной помады, чтобы скрыть темные синяки под глазами и придать лицу живой вид с легким румянцем перед своими детьми, дабы те не задавали лишних и давящих голову вопросов. Они обмениваются вежливыми приветствиями, но некотролируемый порыв выблевать пару цветков все же, к большому сожалению, настигает Арлекино. О Богиня, молится она ей, в которую отчаянно верит, цепляясь за ее святость, как единственную истину, чтобы она ее спасла и помогла избежать цепкого взгляда месье. Богиня, не слыша ее молитв, будто в наказание заставляет вырываться макам одним за другим: по губам струйкой течет кровь, и, как бы она не старалась, очевидно, этого уже не скрыть толстым слоем макияжа. Месье Нёвиллет обеспокоенно смотрит на нее, и ей кажется, что он впервые столь обескуражен. Арлекино чуть ли не валится с ног, но месье ловит ее под локоть, помогая опереться об него. Он что-то говорит, но она не слышит, разум как в тумане, да и ей не особо охотно слышать его, лишь бы уйти отсюда побыстрее и подальше. — Недавно я был в гостях у леди Фурины и заметил вазу с такими же маками в ее прихожей, — он подбирает синий цветок, внимательно рассматривая его и разглаживая в своей ладони. — Только вот кажется, что они были покрашенными. Тогда же мне это показалось странным: ее любимые цветы — лилии, а она очень бережно относилась к макам. Глаза Арлекино бегают туда-сюда, и она думает, что со стороны выглядит до смешного нелепо, словно у нее самый настоящий приступ тремора. Она не понимает, она не просто в недоумении, она даже не побоится выругаться и сказать, что ничерта не понимает и что за ересь несет Нёвиллет. В уголках глаз едва скапливается соленая влага, но хотя бы слезы сдержать у нее-то силы найдутся. — Что Вы сказали? — Выходит хрипло, но это единственное, что Арлекино может произнести. — Лилии — любимые цветы леди Фурины, — он прикрывает рот рукой и немного отворачивается, а в руках словно магией появляются белоснежные лилии. — Чистые, непорочные, с искренними намерениями, такие же, как и она. — Она улавливает разливающуюся теплоту в его обычно строгом голосе. И Арлекино не верит в то, что слышит: голос судьи, что может лишь неуклонно распоряжаться взысканиями и приговорами, может звучать так мягко, словно он говорит о чем-то особенно важном и сокровенном? Она пытается собраться с мыслями, ее дыхание очень нестабильно и сбивчиво, но через силу все же спрашивает: — Она тоже прокляла Вас? — Вовсе нет, госпожа Арлекино. Эти цветы несут для меня важные воспоминания. Я бы скорее назвал это милостью, нежели проклятием. Только мерещится, что ей, должно быть, наконец-то, полегчало и она избавилась от проклятия, Арлекино становится лишь хуже. Цветов становится больше, сначала цветки вырывались из нее по одному, затем их количество увеличивалось, когда ей едва исполнилось девятнадцать, их стало три, а теперь же их наверняка больше десяти. Она не считала, или, может быть, считала, но ее разум не способен даже мыслить, что она не может посчитать до пяти. Арлекино не выходит на улицу уже пару дней: Лини уже начал беспокоится и даже приходит в дом очага чаще обычного. Перед детьми, кажется, легче контролировать порывы, и она даже не захлебнулась в блевоте смердящих маков. Возможно ли, что излечить ее — гиблое дело? В голове всплывает, как месье тем днем, когда она раскрыла свою тайну перед ним, будто силой мысли заставил цветок появиться перед ним без особых усилий. И, сдается, месье Нёвиллету все же известно больше, чем ей, а что именно, Арлекино узнает это от него самого. — Что Вас сюда привело, госпожа Арлекино? — Спрашивает месье, даже не глядя на нее, упираясь взглядом на, должно быть, значимый документ. Мог бы хоть изобразить вежливость, ведь у него-то это отлично выходит, и посмотреть на нее, сделать вид, что ему не наплевать на ее присутствие. В кабинете Нёвиллета явственно витает запах лилий, что кажется, он сквозь пропитан им. — Позвольте узнать: как вам удается сдерживать порывы? Он устремляет свои древние, как сама справедливость, очи, в которых виднеются проблески десяток, а то и сотни судеб, которых он заслуженно покарал и добродушно помиловал. Быть может, месье Нёвиллета и считают холодным и бесчувственным, Арлекино же так не считает, ведь теперь он милостиво улыбается, глядя на нее, желая протянуть свою руку и одарить ее благосклонной снисходительностью. Но Арлекино оцепеневает в крепких лапах дракона, что сжали ее между собой после сказанного: — А я и никогда не был проклят. Месье улыбается жутко, хищно предупреждая, как настоящий хозяин первозданных вод, пытался предупредить узурпатора не нападать, иначе заставит того пожалеть, не жалея всех своих сил, атакуя не щадя от потугов позариться на чужое. Арлекино бежит, бежит куда подальше от давящего горло аромата белоснежных лилий. Этот запах преследует ее, казалось бы везде: куда бы ни ступила ее нога, в нос внедряется едкий запах цветов, что так чисты, но скомкано и грязно позволяя наполнить все вокруг своим до боли в легких отвратительным благоуханием. У нее не хватает воздуха, но она задерживает дыхание, лишь бы хоть на мгновение избавить себя от этого хлесткого запаха. Он подобно макам пожирающим ее изнутри засиделся в ее груди, не торопясь оттуда выходить. Перуэр останавливается, чувствуя себя дважды обманутой. Что Богиня, что милостивый судья Нёвиллет — маленькая Перуэр наступила на одни и те же самые грабли, от которых ступни больно кровоточат и колят, с силой вонзаясь в них. Вот он, этот силуэт она узнает везде: выделяющийся крупной синей шляпкой, точно больше ее головы, она обрамлена рюшами и бантиками, и костюм, что теперь Фурина вместо привычного светлого сменила на темно-синий. Перуэр тянется к своей спасительнице, и это должно быть глупо надеяться на доброту Богини к ней, но она, все еще не потерявшая веру в свое единственное признанное божество, желает увидеть ее прекрасный лик. Пусть же устремит на нее свой взор, свои красивые глаза, что переливаются на свету, как самые великолепные драгоценности. И, возможно, Богиня впервые соизволила выказать ей свое благоволение: она вполоборота поворачивается к Перуэр. Цветы, ранее казавшиеся проклятием, кажутся милостью. Она отчетливо, каждой косточкой своего тела, чувствует, как распускается каждый бутон. Легкие, сердце, печень и селезенка — там маки растут с особой силой, и теперь пропитанная этим запахом Перуэр радуется, что не ощущает раздражающий запах лилий. — Ты ведь сказала, что больше никогда не придешь ко мне. — Нарушает тишину она, глядя сверху вниз, показывая свое очевидное превосходство над ней, что, кажется, ей слышатся нотки злорадствия в ее тоне. Фурина полностью поворачивается к ней, лицом к лицу, крепко держа возле груди букет белоснежных лилий. С особой бережностью она расправляет каждый лепесток, сочиняя самую чудесную композицию из цветов. — Мне их подарил Нёвиллет, — преподнося ближе, она вдыхает их аромат. — Я очень люблю белые лилии. Намного больше маков. Фурина проговаривает немо, но Арлекино может прочитать это по ее ясно все выдающему взгляду. Фурина поворачивается к ней спиной, но Арлекино больше не цепляется за слепую надежду. Черное сердце пронзает алыми бутонами.