flower with no er

Худое, угловатое тельце аккуратно склоняется над землёй и умоляющими глазами, не моргая, пялится на тонкий стебелек ярко-красного цветка. Когда в сторону опасно покачивающегося растения бьёт резкий порыв ветра, мальчик начинает взволнованно, сбивчиво, как мантру, шептать: — Не умирай, пожалуйста. Нет, не смей... ты не можешь! Иван, подошедший во двор каких-то пару минут назад, некоторое время недоуменно смотрит на развернувшуюся перед ним сцену, но вскоре точно также садится на землю и повторяет действия беловолосого мальчика. — Не умирай, — безвкусно повторяет он за Тиллом, даже не смотря в сторону растения; лицо Тилла было, очевидно, гораздо интереснее рассматривать, чем какой-то подыхающий цветок. Тилл мельком косится на подоспевшего незваного гостя, но ни радость, ни гнев так и не отражаются на его лице — мальчик лишь приветственно кивает ему в знак вежливости, а затем снова отворачивается к траве, с ужасом замечая, как пара новых розово-алых лепестков опадают с цветка на землю. — Нет! — воскликивает он и обеспокоенно подносит свои худые руки к растению. Рукава белой кофты натягиваются, показывая все мелкие царапинки и шрамы, которыми были исполосаны все его предплечья. Мальчик, заметив это, сразу же оттягивает руки к своей груди и лихорадочно натягивает концы рукавов вплоть до самых костяшек. Озабоченно оглядываясь, он ловит на себе пристальный, немигающий взгляд глубоких угольных глаз. — Что? — угрюмо спрашивает Тилл с видом кошки, которой наступили на хвост. — Ничего, — мгновенно прилетает ему бессмысленный, без сомнений, лживый ответ. Иван в последний раз скользит своим невозможным, пробирающим на холодную дрожь взглядом по его рукам и в конце-концов отворачивается к полуувядшему, больному цветку. — Думаешь, он всё ещё жив? — меняет тему он. — Жив! — яростно ответил Тилл, кажется, мигом позабыв об этой странной ситуации между ними, и вновь принялся проводить прежние махинации: прислониться лбом к своим коленям, крепко зажмурить глаза и безостановочно повторять одну и ту же заевшую фразу: — Не смей умирать! — Почему мы вообще это делаем? — наконец решает поинтересоваться Иван, несмотря на то, что уже сам почти догадался: Тилл не стал бы тратить столько своих сил на просто цветок. Однако, он всё равно считает, что они могли бы заняться чем-то более интересным. Почему бы им не порисовать? Иван обожает смотреть, как Тилл рисует, даже если второй мальчик слишком смущается показывать свои творения другим. — Потому что это любимые цветы Мизи, — не сразу отвечает Тилл тихим голосом, — Вчера здесь не стало трёх, мы не можем потерять последний. А затем, прищурив свои зеленые глаза, словно обдумав что-то, неуверенно добавляет: — Она расстроится, если и этот тоже умрет. И, не дожидаясь ответа, утыкается носом в землю и возобновляет прошлые действия. Конечно, потому что это любимые цветы Мизи, думает Иван. Конечно, потому что она расстроится. Так сильно расстроится, что даже ни разу не пришла сюда за весь день! Только Тилл стал бы жертвовать своим свободным временем — которого у них и так катастрофически мало из-за забитого занятиями графика, — пропускать обеды и приходить в этот уголок, просто чтобы сказать цветку пару подбадривающих слов. Иван мог бы начать завидовать тому, что Тилл делает всё это ради другого человека, но вместо этого в его груди восторженно расцветает восхищение. Очаровательный. Он молча продолжает наблюдать за мальчиком: пробегает взглядом по его хрупкой, маленькой свернувшейся фигуре, лениво думает, что надо как-нибудь начать таскать Тиллу половину порции своего ужина, — потому что по одному лишь взгляду видно, как он недоедает, — пока не останавливается на его бледном лице. На худых, впалых щеках снова виднеются свежие порезы. Пара коричневых синяков на стыке челюсти, оставшиеся после их недавней драки, как ни странно, случившейся из-за венка из тех самых проклятых алых цветков, над одним из которых они сейчас сидят. Синяки — не страшно. Не так страшно, как уродливые, отвратительные порезы. Синяки вскоре заживут, оставив после себя белый чистый лист. Порезы никогда не заживают бесследно. Всегда оставляют что-то. Продолжают напоминать, продолжают делать больно. Иван хочет забрать себе даже самый незначительный порез с белоснежной кожи Тилла и навечно оставить у себя. Его руки бесконтрольно тянутся к чужим щекам, почти прикасаются, прежде чем он через силу останавливает себя и с неслышным тяжелым вздохом принимает такую же странную позу, что и Тилл, начиная повторять за ним однотипные подбадривающие фразы, чтобы не выбиваться из образа. На самом деле, ему с самого начала было плевать на этот одиноко качающийся цветок, пока к нему не подбежал мальчик с серебристыми волосами и не начал взволнованно порхать вокруг него. Разумеется, он также почти полностью уверен, что цветок не доживет и до завтрашнего утра. Но Тиллу пока об этом знать совсем не обязательно.