Минутку, кто-то там летит

Всё началось с того, что Князя чуть ли не до слёз обидел Влад Сташевский. Хотя Миша тогда, конечно, не помнил его имени. Хата, куда они пошли догоняться с какими-то девахами после репы, была обставлена роскошно, но безвкусно. Больше всего Мишу поразил огромный, новый, мохнатый ковёр цвета дворовой псины, покрывавший пол гостиной. Назначение такой очевидно дорогой вещи осталось ему неясным. Обыкновенный советский ковёр в ромбик или в цветочек решил бы ту же задачу (прикрыть убогий линолеум) с тем же успехом, и имел бы дополнительное преимущество: пятна от разлитого ими пива гармонично слились бы с его вырвиглазным узором. — Миш, ну какая псина? Это кремовый… был… а псы у нас в лучшем случае рыжие, — возразил Князь, который возлежал на пресловутом ковре, жестикулируя пустой уже бутылкой Невского. Содержимое её, как уже было упомянуто, находилось частично на кремовом преступлении против интерьера, частично на рубашке Князя, где оно за счёт изначально тёмного оттенка ткани элегантно заиграло изумрудным, и частично в Шурке, стрелявшем глоток за глотком, так как идти на поиски новой бутылки ему было, видите ли, лень. Но Князю хватило и так — он поразительно быстро напивался до невменяемого состояния, чем Мишу невероятно смешил. — Не знаю, чё у вас творится в Купчино, а на севере, на самом деле, ходят стаи как этот ковёр ебучий. — Ну, разве что после того как ты на него пиво опрокинул, — Князь засмеялся, и бутылка, не удержавшись в очередной раз в его разболтанных пальцах, полетела куда-то в сторону. Судя по гневному окрику, в сторону Шуры. Да как там могло ещё что-то остаться? — Я бы такой у себя не сделал, конечно, но цвет стильный, Миш. Пастельный, — Андрей провёл рукой по длинному ворсу, вплёл в него пальцы, растрепал. Какое наслаждение, должно быть, испытывал этот ковёр от такой ласки… А щёки у Андрея раскраснелись от выпивки и от веселья, и он весь светился, довольный и расслабленный, и Миша даже немного загордился тем, что рядом с ним Князь не чувствовал нужды строить из себя всякое и раскидывал как попало руки и сгибал одну кокетливую коленку вот так, как сейчас. Что Андрея Миша интересовал больше, чем даже девчонка, за которой он сюда увязался, потому что трах трахом, а души их пели только друг с другом, и это было лучше любого секса. Вот если бы Миша был ковром, только не тошнотно-бежевым, а, например, чёрным… Миша тряхнул головой, разгоняя наплывший в неё туман. Ковёр этот… — Мудильный. Пидорский цвет, Андрюха, ё-моё. Миша ещё млел в своей прострации, а картинка вокруг него вдруг брызнула зелёными осколками, будто расхреначили витраж. Так с ним бывало, и бывало частенько. Князь дёрнулся всем телом, отчего голова его неловко откинулась назад и вбок, а брови, вместо того чтобы сложиться в красивую ломаную линию, поползли в разные стороны, как гусеницы. — Да я спорю, что ли? Пидорский так пидорский, я ж, это самое, сказал, что мне самому не нравится. Вроде весь разговор был ни о чём и низачем, но Миша заметил, что даже руки Андрей спрятал — обхватил себя за локти, подержал в напряжении, затем убрал за голову, хотя локтем явно зарядил в лужу пива. Миша не смог дальше смотреть на то, что с ним происходило, на осколки эти цветные, отвернулся. Изучая пыльный пол и корявые старые плинтуса, зачириканные мелком от тараканов, он силился подавить липкий стыд, отчего-то поднимающийся внутри. Андрей с самого первого дня видел так же, как Миша, и даже Мише многое показал, что он сам только мечтал придумать. На рисунках его — не похабных, конечно, а нормальных, которые он со стеснительной улыбкой Мише первому показывал, — не было ни кремовых ковров, ни тараканьих углов, ни душных комнаток. Там были лес, поле и пруды, там жили, охотились, гонялись, летали, там никто не нудел и не бубнил, и там среди могильных комьев земли не было грязи. Надо было уступить ему этот чёртов ковёр, раз ему так важно было. Из скорбных мыслей его вырвал дикий вопль, и прямо на него повалилось пьяное тело Балу. Раздался звон, и к осколкам метафорическим прибавились вполне физические. — Ты чё, блин, Шура, тут летаешь? — Миша похлопал друга по плечу. — Да ноги ты свои расставил, баран! — Шура смеялся и заталкивал останки бутылки под диван, елозя на Мишиных коленях. — Так и уберись с них! Князь созерцал происходящее, приподнимая по очереди обе брови, — ну значит, оклемался. Миша отправил Шуру на кухню за новым пивом. Тот поговнился, но отчалил, и вновь воцарилось добро. В телевизоре, что стоял на самом видном месте в этом притоне, замелькала кривая рожа очередного бездаря от русской попсы в шёлковой пастельной рубашке, расстёгнутой на добрую половину пуговиц. Девчонки, которых обхаживали Поручик и, кажется, хозяин квартиры, как по команде встрепенулись и уставились в экран. И что их соблазняло в этой пидорасне? Пор скорчил рожу, но не отсел — был сегодня нацелен на результат. Хозяин ринулся за пультом и прибавил звук. «Очнись, очнись, очнись, очнись…» — уловил Миша и с трудом подавил желание зажать уши. Тембр, разумеется, оказался противный, ноющий и вместе с этим плоский, как доска. И эти пилящие ударные «и» ещё. Вот ты им нормальную музыку, а они всё на говно это тянутся, ещё и кривляется на сцене, как баба. Миша толкнул Князя локтем в попытке заодно облить его пивом из вновь обретённой бутылки в качестве прививки бодрости. Пенистая жижа полилась Князю за воротник под отборные маты. Миша, отсмеявшись, кивнул на экран: — Смотри, какое ебало петушиное. Только перьев на шею не хватает. Не получив реакции, он перевёл взгляд на Андрея — уж русскую попсу они костерили вместе каждый день — и натолкнулся на совершенно пустые глаза. Даже брови лежали в одну линию, как застряли. Чуть ниже рубашка была расстёгнута уже на четыре пуговицы в попытках устранить пивную катастрофу, и приоткрывала влажно блестящий треугольник груди, как полудурку на экране и не снилось. Будь на то Мишина воля, он бы вообще её с Андрея снял… После странной, тяжёлой паузы Князь проговорил отрешённо: — А…. Да, то ещё чмо. И песня… Песня обсосная, Мих. На фоне упырь кряхтел, едва попадая в ноты: «Я ветер, а не демон…» Ну и бред. Вот Князь же написал им невъебенно крутую песню про смельчака и ветра, которую Миша планировал поставить первым номером альбома. А тут… — Как он её, это самое, ебать собрался, если он ветер? Андрей не ответил — он молча пялился в телик, будто и не услышал. Вообще, когда Князь убирался в говно, он становился буйным, радостным, заразительно бешеным. Миша его таким обожал — всегда обожал, но таким особенно. А вот сегодня что-то… — Тебе плохо что ли, Княже? — спросил Миша на всякий случай. — Блевать будешь? — Не, — Князь моргнул раз, другой, и жизнь в его глаза немного вернулась — аж заблестели. — Нормально всё, Мих. Так он говорил и тогда, когда Поручика в армию провожали, и через минут десять от того разговора он бате Поручика глаз подбил. Миша отобрал у опешивших девок пульт и избавил Князя от последних потуг артиста эстрады, которого теперь заело на слове «проснись», и от блядского вида его пастельной рубашки. Вскоре они пошли по домам, и Князь без обычных своих кривляний дал Мише вести себя до метро под локоть подрагивающей от выпитого рукой.

~*~

После репы Князь подхватил куртку и молча рванул в коридор. Пор ещё из-за барабанов даже не вылез, а Андрея уже не было в комнате. Миша на что ничего в жизни не замечал чужого, а это заметил. Князь пытался куда-то сныкаться, и это никуда не годилось. — Андрюха, ты ж, это, говорил, твои типа в гости уехали, ночевать останутся. Пошли к тебе, посидим. Стихи мне покажешь, чё написал там. — А я ничего нового не написал, — сказал Князь. Да щас он не написал! Сначала опоздал на два часа, потом всю репу, вместо того чтобы петь нормально, строчил с одухотворённым лицом и вроде как рисовал. Сто пудов у него был заныкан шедевр, и значит, надо было его добывать. Но Князь, зараза, был упрямый, и брать его требовалось хитростью и измором. — Ну это, ладно, значит просто посидим. Когда, на самом деле, такое будет ещё, что одни и дома никого нет, ё-моё? — У меня денег нет, — сказал Андрей невпопад. — И чё? — Пива не купить даже, — Андрей пожал плечом и улыбнулся, но глаза в сторону отвёл опять. Мишу всегда везде звали, а где не звали, туда он не шёл. Будь это любой другой человек, он бы уже пять минут назад плюнул — ещё чего, навязываться. Но к Андрею его как магнитом тянуло, на все его жесты, взгляды, шуточки его дурацкие, как будто он был курицей по типу вчерашних, а Андрей — пастельным артистом в телевизоре. — Да пива мы когда угодно выпьем! Андрюха, пошли. С тобой пиво не нужно, чтобы весело было. Андрей рассмеялся и тряхнул чёлкой. Ничего не сказал, но ухмылка на его лице задержалась, не исчезла. Миша мысленно поставил себе плюсик. Дома у Андрея они, как пятиклассники, пили чай с печеньками-зверушками. Мише, как гостю, был торжественно выдан стул с торчащим, едва прикрытым цветастой обивкой гвоздём, зато самая большая чашка из самого уродливого сервиза. Андрей обламывал зверикам конечности и головы, складывал из них фигуры и заставлял Мишу угадывать на щелбаны. Миша с лёгкостью опознал Элвиса, Шута и даже БЖДшника Игоря Ивановича, героя сомнительных Андрюхиных комиксов из детства; не без труда отгадал чрезмерно патлатого Балу — и намертво застрял на какой-то хрени из двух сложенных хвостами друг к другу белочек. — Да не знаю я, нахуй иди, Князь! — заорал Миша, чуть не плача от хохота. — Это пизда, Мих, — выдавил Андрей и протянул жадные руки к Мишиному лбу, чуть не своротив чашку. Миша перехватил его за запястья: щелбаны Андрей давал очень крепкие, и Миша хотел бы их избежать даже ценой бесчестья. — Стой, сучара, мы на людей играли! — Пизда — часть человека! — взвыл Князь и влепил-таки Мише щелбан, от которого посыпались искры из глаз. Миша сгрёб печенюхи в ладонь, просунул Андрею в открытый от восторга рот, и зажал ему челюсти, как мог. Андрей забарахтался, задохнулся смехом, крошки полетели по всей кухне и Мише на лицо. — Теперь точно часть — тебя. Андрей уже покорно жевал, но Миша на всякий случай не убирал руки с его румяных щёк и мокрых, шершавых от крошек губ. Не убирал и не хотел убирать, так и стоял, полусогнувшись над ним, будто обнимая. Под ладонью подрагивала бархатная, точёная скула, и Андрей, не отрываясь, смотрел на него бесноватыми глазами, быстро-быстро моргая пушистыми ресницами. Правое колено подогнулось и больно упёрлось в стул, а Миша торчал в неудобной позе, трогая и разглядывая. Где-то под ложечкой затянувшаяся шутка свернулась, как простокваша, и растекался горячий, сладкий стыд. Миша согнул пальцы, скользнув по влажному. Это могло быть ещё нечаянно — могло же, да? В голове шумело: нельзя, нельзя, неправильно, вломит, въебёт, — но оторваться Миша не мог, увяз, как муха в меду. Не прекращая жевательные движения, Андрей чуть разомкнул рот и — не могло же и это быть нечаянно? — зацепил концы Мишиных пальцев шелковой внутренней стороной губы и шустрым кончиком языка. От давно загрубевших от гитары подушечек будто пробежал электрический разряд по всему телу и осел в паху. Так быстро и остро Миша не возбуждался со дня, когда он, шиложопый шестиклассник, осознал, что член можно использовать не только для того, чтобы поссать. Тогда каждое прикосновение к себе открывало новые, невероятные горизонты. Его дальнейший сексуальный опыт был, пожалуй, таким же, как у всех, но ни разу с тех пор Мише не удавалось снова поймать чувство происходящего чуда в собственных штанах. Чудо происходило тут, на скромной кухне Андрея, мартовским пасмурным вечером, и уж в погоне за искоркой кайфа, которая бывала теперь всё менее уловимой, Миша никогда не мог себе отказать. Не зная сам, как закончит то, что начал говорить, Миша зашептал: — Какой ты, Андрюха… Андрей торопливо сглотнул и закашлялся, отпихнув Мишины руки. Миша рухнул обратно, почти мимо сиденья и прямо на грёбаный гвоздь, но не почувствовал укола. На пальцах (и — эхом — внизу) горели следы Андреевых ласк. С гвоздя всё же надо было слезть, но колени расползались куда-то в параллельные пространства. Миша ёрзал и качался на стуле, пока Андрей глотал коралловым ртом воздух и откашливал крошки на и без того засранный стол, пока внутри что-то не перекипело через край. Но выплеснуть своё это непонятное на Андрея Миша не смог — испугался. Он рванул к раковине и сунул пылающий лоб под струю холодной воды, больно стукнувшись о кран, и прижал пах к краю столешницы, от чего бедра скрутило судорогой. Шестиклассник Мишка закончился бы на этом моменте, а взрослый лоб Горшок, хоть и устоял, но замычал, как ненормальный, отчаянно пытаясь увести звук из регистра экстаза. — Ты сейчас… кран своротишь, — простонал Андрей. Почему-то эти совершенно прямолинейные слова показались Мише убойно смешными, хотя Андрей-то, когда хотел сказать «хуй» — а хотел он часто — всегда говорил «хуй». — Андрюх, ты, кран, ну, — взвыл Миша, хватаясь за живот. Андрей тронул его за плечо, и Миша опять чуть не снёс смеситель. — Пойдем в комнату, пока мы, это самое, всё не разнесли тут, — сказал Андрей тихо. Приглашал или просто? Мишин хуй таких тонкостей не разбирал, дёрнулся в штанах куда-то к небесам, а Андрей уже скрылся в коридоре. Миша поковылял следом — ну невозможно же было Андрею такое не заметить? Андрей влез с ногами на кровать и отполз к изголовью. Обычно они сидели так бок о бок, но сегодня с каждым сантиметром близости привычный тремор грозил перерасти в конвульсии, и Миша струсил — присел напротив и уставился. Кажется, пошёл дождь: по подоконнику лупили крупные капли. Звук отчего-то настораживал, но Миша не мог отвести взгляд к окну. Его занимало другое: щёки Андрея в алых пятнах, растрёпанные волосы, крошки эти везде. Миша рванулся вытереть их с уголка губ — ему никогда не приходило в голову, что Андрей может не подпустить — но в мозгу кольнуло: стучит дождь, а Андрей молчит. Миша отдёрнул руку и зачесал собственные волосы со лба, а чтобы выглядеть ещё тупее, потер лицо и взялся за подбородок. Так его не крыло с первых детских обжиманий за гаражами. В груди заныло в предвкушении: будет или нет? Пожалуйста, только бы не привиделось, только бы Андрей тоже хотел, как Миша хотел его всего и всегда. — Мишка, — сказал Андрей не своим голосом. Вроде как осипшим, но Миша с ним сколько раз на выступлениях орал до хрипоты — и не так он говорил, когда хрипел, ой не так. — Мишка, я на самом деле писал… — У Миши аж дыхание перехватило от этого «на самом деле». — Не песню, в общем. Для группы не подойдёт, — Андрей сжал губы в ниточку, пожевал. — Но ты, если хочешь, я тебе покажу. — Хочу. Показывай, — выпалил Миша, еле дотерпев, пока Андрей закончит говорить. Ему, Андрей что-то писал ему. Сердце колотилось как в припадке. Миша сунул руки под бёдра, чтобы меньше тряслись. Андрей нырнул под кровать и достал тетрадку. Вынырнул он гораздо ближе: колени их почти соприкасались. Миша протянул руку, но Андрей не дался опять. Нашёл нужную страницу, уставился в неё, как в чужую шпаргалку, и начал монотонно зачитывать какой-то шедевр антисексуального абсурда: — Душа прекрасна у меня, но внешне безобразен я. Противен каждому мой вид… — Андрюха, у меня стоит, — перебил Миша, задыхаясь. Андрей вскинул голову. Глаза у него были дикие, как будто ящик пива вылакал. Только не пили они сегодня нихуя. — Чего? — спросил он шепотом. И как он это делал — губы говорят одно, а взгляд совсем другое. Поэтому Миша ещё не ломанулся отсюда, а сидел как прикованный и ждал, когда Андрей прекратит пожар в его штанах так или иначе. — На тебя, — добавил Миша очевидное. — Я… А ты… Ты же, это… — забормотал Андрей. Затем глянул всё-таки вниз и долго голову не поднимал. Мишу тряхнуло, в паху заныло ещё слаще, и сквозь звон в ушах он не сразу различил, как голос Андрея повторяет его имя совсем близко. Миша дрожал уже всем телом, и когда он наклонился к лицу Андрея, чтобы стереть наконец крошки, его одеревеневшие пальцы — намеренно! — мазнули по всему полумесяцу губ. Андрей жарко выдохнул и облизал сразу две фаланги влажным, решительным языком. От точки их соприкосновения разлилось животворящее тепло, Миша охнул и качнулся ещё ближе, они стукнулись носами, Андрей повернул голову, и через мгновение они уже целовались, переплетаясь губами. Отчаянно хотелось быть нежным, но напротив был Князь, который всегда разгонялся от нуля до ста восьмидясети за десять секунд, и поцелуи не оказались исключением. Андрей хватал то нижнюю губу, то верхнюю, прикусывал, вылизывал, снова забирал в свой шёлковый рот. Миша уже не был уверен, что его ширинка трещала только в его воображении. Он схватил Андрея за плечи, рванул к себе, они потеряли равновесие, и тяжелая ладонь упала ему на бедро в поисках опоры. Андрей сдавленно ахнул, стиснул пальцы и крепко засосал Мишину губу, отчего кровь горячо застучала и там, и ниже. Так, как Андрей, Мишу не целовал никто и никогда — и Мише не пришло бы в голову так целовать. Пока он плывущей своей головой пытался сообразить, как ответить, ему в рот уже протиснулся напряжённый язык, с налёта проскочив между клыками, проехался по нёбу и вернулся назад. Миша потянулся повторить ласку; Андрей засосал язык пульсирующими движениями, а рука его поползла вверх, туда, где штаны оттопыривал мучительный уже стояк. Как же Андрея всегда было много, восхитительно много, но сейчас — недостаточно. С пошлым чпокающим звуком Миша вытянул язык обратно, обхватил Андрея ладонями за лицо и простонал: — Бля, Дюха, не могу, пожалуйста, — и тело завибрировало от того, как губы Андрея растянулись в лукавую улыбку. — Хочешь, ты хочешь? — зачем-то спросил он. — Дюш, я сейчас разорвусь, давай уже, давай! Андрей задрал свою нахальную бровь и наконец накрыл Мишин пах, нащупывая контуры. Глаза его округлились. — Я видел, конечно, что здоровый, но что настолько… Ты что за сосиски жрёшь, Мих? — Пошёл ты, — слабо отмахнулся Миша, подаваясь бёдрами навстречу. Андрей в секунду управился с ширинкой и уже оглаживал и мял всё через трусы. Слепок он что ли делает… При этом не затыкался ни не секунду, шептал всякую околесицу: — Знаешь, чё нужно сделать, если ты съел две сосиски? — Не… Не знаю… Было приятно между ног и почему-то ещё в груди. Андрей довольно ухмыльнулся: — Съесть ещё четыре яйца. Миша застонал. Андрей просунул руку под ткань, а ртом прижался к Мишиному уху и заговорил уже совсем про другое, от чего у Миши поджимались имеющиеся два яйца — чёрт бы подрал Князя с его тупыми шутками. — Блядь, Миха, хороший мой, сладкий мой… Естественно, и в этом он оказался талантлив. Каждое прикосновение, каждое обжигающее слово прошивало удовольствием по всему позвоночнику, мешало сосредоточиться. Андрей поглаживал мягко, неторопливо, целовал ухо и шею и всё нахваливал Мишин член: какой он большой, твёрдый, как его приятно дрочить, как он делал бы это вечно, — а сам сиял, будто лампочка без абажура. Миша блаженно напрягался, касался Андрея везде, куда мог дотянуться, и скулил от удовольствия ему в шею. Когда замаячила опасность кончить, в опустевшую Мишину голову залетела мысль, что неплохо бы и Андрею сделать приятно. Он схватился за ворот рубашки — нет, не так, сначала нужно расстегнуть — переполз руками на пуговицы. Пуговицы не давались. Андрей тоже. Это не сразу оформилось как мысль, но Мишины пальцы замерли над сердцем. Никто его не чувствовал, как Андрей, — но и он Андрея, как никто. В растерянности Миша повторил то, с чего начал вечность назад на кухне: — Андрюша… Какой ты… — Какой? — спросил Андрей. Глаза у него заблестели. Миша, так и застывший с протянутыми руками, оконочательно перестал что-либо понимать. — Какой я? Блядь, Миха, я урод. Это была совершенная чушь, и Миша рассмеялся — в один голос. Губы Андрея кривились и дрожали от злости. Миша озвучил свой единственный закономерный вопрос, уже зная, что получит на него совсем не прямой ответ: — Андрей, ты пизданулся? Андрей задвигал челюстью, будто примеряя десяток реплик. Наконец он выпалил: — Как Влад Сташевский, ну. Конечно, он остановился на цензурной, но самой невразумительной из них. Мишины руки бессильно упали на покрывало. — Кто? — Ты вчера его пидором назвал! — Правильно трактовав Мишины выпученные глаза, он пояснил: — Да по ОРТ! — Когда мы, едрёна мать, смотрели… Бля, погоди, пастельный придурок? — Да не стучи ты, ёб… — Андрей перехватил его кисть, сжал в кулак. Пальцы у него дрожали, и Мишины тоже задрожали под ними. — Почему постельный? — Да, ё-моё, неважно, — Миша схватился за голову свободной рукой, так что волосам стало больно. Короткие слишком. — Андрюха, чё ты, чё ты несёшь? Какой ты урод? — А какой я, Мих? Смотри на меня. Андрей оскалился, как нечисть со своих картинок, как будто даже молнии заблистали где-то на фоне. Как же Миша его хотел, и хотел объяснить, и не мог, почему-то именно сейчас не мог. — Не знаю. Нормальный. Хороший. Андрей не двигался и, кажется, не дышал, и от этого было страшно, и слова, без того не особо подчиняющиеся ему, разлетелись, как стайка воробьёв. Но Андрей всё не отмирал и сжимал до хруста его руку, и значит, надо было говорить дальше, искать. — Ё-моё… Ну красивый ты, понимаешь? Волшебный. Андрюшенька… Никто, как ты… — Миша выпутал холодные, липкие пальцы из хватки Андрея, провел, где достал, по тыльной стороне ладони, туда-сюда. В воздухе что-то перемкнуло. Андрей выдохнул сквозь разжавшиеся губы. Взгляд его потеплел, и Миша тоже оттаял в момент. — Ляг, давай ляжем, — Миша откинулся на подушку и потянул Андрея за собой. Андрей вырвался, вскочил с кровати. — Сними, сними это всё! Он уже срывал с себя одежду. Всё-таки этот человек — гений. Миша стянул комом футболку и швырнул куда-то в сторону люстры. Всегда мечтал, чтобы шмотки свисали с плафонов, и никогда руки не доходили. Конечно, такие мечты сбывались только с Андреем. Любые фантазии. Вот совершенно голый Андрей уже тянул его за штанины: — Мишаня, жопу свою костлявую оторви, пожалуйста, от кровати, в ближайшие пятнадцать лет… Миша заржал и покорно отдал и джинсы и трусы с носками. Последние украсили-таки люстру Князевых, хотя Миша вроде об этом вслух не говорил. А потом выяснение отношений с осветительными приборами стало уже неважно, потому что Андрей навис над ним, расставив бедра, и, задыхаясь, целовал в широко открытый рот, а в живот Мише ткнулся твёрдый Андрюхин член. Ну ёб твою мать, наконец. От желания Мишу всего перекрутило, он схватил Андрея за задницу и прижал к себе: — Андрюха, хочу, пиздец. — Не, Мих, я эту докторскую колбасу к своей жопе не подпущу. — Так а чё я… Давай, ну, ты меня. Андрей застыл над ним с приоткрытым ртом. — Реально что ли? Я тебя? — Ну! Андрей отпустил руки и рухнул на него сверху, вжался и задвигал тазом в каком-то исступлении. Мишка-пионер кончил бы уже с того, что его придавили всем телом, да и не шестиклассник удержался с трудом. Губами Андрей уткнулся Мише в ухо, слюняво поцеловал и зашептал: — Миш, правда дашь? Мишенька… От такой нежности стало как-то стыдно. Миша отвернул голову, подставляя место за ухом под поцелуи, и гладил, гладил обнажённую, горячую, влажную от пота спину. — Быстрей давай, чё копаешься. В эту минуту Андрею бы он разрешил копаться целую вечность. Но он поспешил исполнять: подскочил, достал из шкафа какой-то тюбик, на ходу выдавил на пальцы половину содержимого и, ещё не успев забраться обратно на кровать, уже мазал Мише между ног. — Я всё знаю, с бывшей делал, это очень просто, Миш, надо только расслабиться, и войдёт прям гладко. Хочешь, на живот ляг, удобней будет. Об этом Миша даже не подумал — и правда, как он будет на спине ебаться? Задрав ноги к потолку? — Дай повернусь. Стукаясь коленями и локтями, они развернулись. Миша откинул колючий плед и лёг плашмя. Как вобла какая-то. Андрей навис над ним — жарило от него, как от печки — зацеловывал шею и плечи. Конец упирался Мише куда-то в район копчика. Миша толкнулся бедрами назад. — Ну когда уже? — Щас, Миш, щас, подожди, я успокоюсь немножко. Ты мой хороший. Рукой, на которую не опирался, он наглаживал Мише спину, бок, плечо. Миша и представить себе не мог, чтобы кто-то его так хотел. Страха не было: ебутся же реально и девчонки, и ничего, никто не умер. Андрей ткнулся скользким членом куда-то сильно выше ануса. — Да блядь. Щас. Ещё тычок и ещё, с нулевым результатом. Куда он вообще суёт? Мишу пробрало на ржач. — Андрюха, ты не попадаешь! — Ща попаду, Мих. Мазнул вроде по нужному месту, но под острым углом, и снова проехался мимо. — Да ты не попадаешь! Плечо силы должно быть, это… Рычаг! — Да ща попаду. Жопу подними свою, корифей. Архимед, нахуй… Андрей подхватил его за бедро, потянул на себя. Миша оказался в какой-то неудобной, шлюшьей позе. — Ты точно уже делал, Андрюха? — Да не ссы! Всё будет, хватит зажимать там, — Андрей шлёпнул его по ноге и снова завозился сзади. Головка уперлась в кольцо мышц и не соскользнула. Миша выдохнул в подушку и попытался расслабиться. Вот сейчас начнется. Андрей присосался губами к его шее, задышал часто и глубоко. Андрюха же больно не сделает? Если Миша сейчас заорёт, он вытащит, и они что-нибудь другое придумают. — Мих, Миха, я внутри, — застонал Андрей ему в ухо. В смысле внутри? Миша ничего нового и не почувствовал, ни больно не было, никак. — Миш, не молчи, нормально всё? — спросил Андрей. Переключившись из астрала на реальность, Миша кожей ощутил, как подрагивают его руки от плеч до ладоней. — Нормально, я даже не заметил, как ты, это. Андрей рассмеялся ему в щёку. — Ну зачем называют сосиской меня? — Блядь, Дюха, ты хоть в постели можешь не доставать этой поеботней? — Не могу, Миш. — Еби уже давай! Петросян. — Люблю, когда ты такой нежный, Миш… — Андрей оставил последний поцелуй на Мишиной щеке и приподнялся на локтях. — Скажешь, когда попаду. Он медленно вытащил член до половины и сунул обратно, затем ещё и ещё, совсем без ритма. Миша прикола не понял. Трение было скорее неприятным: ощущалось инородное тело, которое жопа хотела вытолкнуть. Андрею он говорить не собирался — тот рвано дышал и царапал зубами Мишино плечо, путаясь в своих неловких фрикциях, а значит, ему было хорошо, как Миша и хотел. — Ну чё, никак тебе, Мих? — сказал Андрей. — Ты сам-то бёдрами подвигай, чё лежишь скучаешь? Лежать было бы попроще, но раз Андрей попросил… Миша приподнял таз повыше, Андрей ткнулся в очередной раз — и задел там неуловимо приятное. — Стой. Там. Это. — Господи, блядь, наконец, — с ожесточением пробормотал Андрей, зафиксировал Мишины бедра рукой и медленно, чувствительно подался внутрь. — Здесь? На полпути он снова что-то тронул, от чего поплыла приятная волна прямо к яйцам. Андрей даже не вышел до конца, задвигался мелкими толчками. Стало жарко. Миша завозил лицом по намокшей наволочке. — Понял, щас, — Андрей перехватил Мишу за ногу и куда-то пихнул. Миша двигался, куда переставляли. — Святая простата. Щас всё будет, Миш, щас хорошо тебе сделаем я и моя сосиска. — Блядь, Андрей! Но Андрей уже уверенно водил бедрами по кругу, как снайпер. Возбуждение накатило так быстро, что в ушах зашумело. Андрей опустился на него, впечатав потным телом в кровать, размазал по свободной руке вазелин и обхватил Мишин член, к которому со скоростью света приливала кровь. Когда он задвигал кулаком, у Миши чуть искры из глаз не посыпались. Андрей застонал. — Миш, Мишенька, давай, родной, я сейчас не выдержу. И обрушился с беспорядочными поцелуями Мише на затылок, хрипя и отплевываясь от волос. Миша уже мало что понимал, кроме того, что ему было охуенно и Андрею было охуенно и что он финиширует быстрее, чем гипотетический пионер Горшенёв, если бы, конечно, тому довелось отведать убойный хер Князя. Между свистящими выдохами он выговорил: — Андрюша, никогда так не было. Только под тобой, понимаешь… Андрей рывком вышел из него, отлепился от спины, отпустил. Послышались влажные шлепки и сладкий, короткий стон. Через мгновение на него повалилось обмякшее тело и уткнулось губами в губы. Мягкое от оргазма. Блядь. Мишин член, оставшийся без стимуляции, дёрнулся вверх. Миша зашипел. — В мире никого быстрее нету нашего Андрея, — сказал он мстительно. Андрей хрюкнул, обслюнявив ему рот. — Ну Мишенька! Тебе же хорошо было? Как же ему было хорошо и как надо было спустить. — Сделай… ещё лучше, — попросил он. Андрей медленно обвил его за талию, пополз ладонью к паху, растирая скользкую жижу. Мише было уже плевать: перед закрытыми глазами стояли звёзды, и настоящий звездопад обрушился, когда Андрей обхватил его, где надо. Миша простонал на весь этаж. — Жёстче, Дюш, давай жёстче. Андрей властно лизнул его в щёку. — Сейчас, Мишаня, щас мы отшлифуем твой огромный бриллиант… Только он успел сжать пальцы, и Миша кончил, чуть не прокусив обслюнявленную подушку.

~*~

Когда Миша немного оклемался и они легли, обнявшись, поверх колючего, зато сухого пледа, он решил всё-таки прояснить непонятое: — Дюш, я твой стих не догнал. Андрей повернул к нему довольное лицо и, не прекращая перебирать Мишины волосы, назидательно произнёс: — Потому что ты не дослушал. — Ну давай, читай заново. Даже не вспомнив о тетрадке, Андрей немедленно принялся декламировать с надрывом: — Душа прекрасна у меня, но внешне безобразен я. — С хуя ли ты безобразен?! Дебил! — вскинулся Миша. — Да проехали, Мих. Я тебя, наверное, понял, — ответил Андрей и коротко припечатал его в губы поцелуем. — Слушай дальше! Противен каждому мой вид, — он сделал драматическую паузу. — Минутку, кто-то там летит. Миша как следует обдумал это обдолбанное произведение искусства и нашёл его в высшей степени невъебенным, о чём Андрею и сообщил сквозь дикий хохот, который в этот раз раздавался, как и положено, на два голоса.