Помнить и любить

— Гельмо! — окликает сына Сантос, заглядывая в детскую комнату. Мальчик сидит на ковре, отсвечивает в воздух рыжей макушкой и сосредоточенно что-то делает, должно быть, играет. — Поздно уже, спать пора. — Ну ещё чуть-чуть! — молящим тоном говорит Гельмо, на секунду обернувшись, чтобы бросить печальный взгляд зелёных глаз. И кто Сантос такой, чтобы ему отказать, а? Он проходит ближе, опускается на пол, наблюдая за тем, как сын строит из кубиков замок. Рядом лежит фигурка рыцаря в золотистых доспехах — любимая игрушка, с которой Гельмо не расстаётся практически ни на секунду. Вообще-то, фигурка, заботливо выточенная из дерева, игрушкой не планировалась — это был подарок. Просто Сантос не знал, что ещё подарить Клайду, у которого было буквально всё, и решил изобразить его самого, старательно обдумывая мини-проект аж целых две недели, взявшись за дело с необычной серьёзностью и усердием. И Клайду его подарок понравился — по его словам, больше прочих, и занял торжественное место на каминной полке. Каждый раз, когда Сантос к нему в гости забегал, тот хвастался фигуркой так, словно она меняется ежедневно, хотя ноги и руки действительно шевелились как у человечка из Икеи. А потом, четыре года спустя, когда Сантос привёл мелкого Гельмо в замок, заявляя, что это теперь его владения, внимание ребёнка зацепили две вещи: большой, увесистый шлем, на удивление не покрывшийся ржавчиной, только пылью, и эта самая фигурка. Шлем мальчишка тут же нацепил на себя, восторженно крича: — Пап, смотри, я рыцарь! — старательно протягивая букву «р», которую он только-только научился выговаривать правильно. — Самый настоящий, — согласился тогда Сантос и усердно спрятал болезненное и горькое выражение лица, позволив себе только потереть разом заколовшее от тоски сердце. Потому что, да, он по Клайду скучал до безумия, и находить его черты в Гельмо — почти невыносимо. Пока Сантос отвлекался на попытки скрыть скорбь и справиться с ней, сын заметил фигурку и помчался к ней, подпрыгивая, чтобы достать до полки. Удачно подпрыгнул и схватил, во все глаза рассматривая деревянного рыцаря. — Какой крутой! — он помахал им в воздухе и подбежал к Сантосу, хвастаясь находкой. — А можно я его заберу? — Можно, — слабо улыбнулся он и кивнул. — Это же всё — твоё, — он обвёл рукой весь замок, и малыш восхищённо засмеялся. Когда, набегавшись и выбившись из сил, он попросился домой, Сантосу пришлось нести его на руках, зато в спальне Гельмо тут же заснул, едва выпил молоко с печеньем. А Сантос полночи уснуть тогда не мог, всё крутил фигурку рыцаря в руках и отчаянно в воспоминаниях тонул. Он бы, пожалуй, что угодно отдал, лишь бы вновь оказаться в родных объятиях, только бы снова почувствовать дыхание Клайда у себя на шее и его холодные в любую погоду руки, которые он сердито грел, переплетая их пальцы или просто поцелуями покрывая каждый участок огрубевшей от постоянной работы кожи. И тогда было робкое, тихое: — Пап, ты плачешь? — чутко уловившего короткий, но отчаянный всхлип Гельмо, и Сантос не выдержал, прижал его, маленького, хрупкого, к себе, и рассказал о Клайде, в чьём замке они сегодня были. Но так и не рискнул сообщить, что Клайд — не просто сторонний человек, а тоже отец, пусть и не знающий о существовании сына. Потому что, ну, мёртвые вряд ли связь с миром живых поддерживают. Подробности Сантос, конечно, оставил при себе: умолчал о своём запое в две недели, когда упрямо отказывался верить в то, что Клайд действительно погиб, не сказал о том, какая жуткая, неприглядная и совсем не героическая смерть его настигла, и хоронить было практически нечего — пришлось останки прятать в закрытый гроб. И малышу ведь не расскажешь о том, что он был создан в лаборатории из двух наборов генетического материала, просто потому что Альцест искренне боялся, что товарищ с собой что-то сделает: он отправлял к нему дежурить то Секби, то Джаста, и стыдно признаться, что причины волноваться действительно были. А потом вручил ему отчаянно пищащий свёрток и басовито, в отчётливым волнением сообщил: — Это ваш с Клайдом сын. Живи хотя бы ради него. И Альцест рисковал, рисковал до безумия сильно, но вышло так, что это правда сработало: уничтожать себя стало некогда, всё время и силы отнимал младенец, который постоянно плакал, чего-то требуя: то молока, то еды, то колыбельной, то банальной ласки. Гельмо рос и оказывался всё больше на Сантоса похожим, только глаза — зелёные, ярче, чем у Клайда, но цвет наверняка его, и улыбка с возрастом превратилась в копию папашиной — такая же искренняя, широкая, немного косая в правую сторону. И, как выяснилось, наследственной ещё оказалась страсть к замкам и строительству. Вот и сейчас из деревянных кубиков Гельмо старательно возводит башенку, умоляюще требуя ещё пару минут на игру. Уговорить его пойти спать оказывается тяжело, но до истерики дело не доходит, Сантос всё-таки находит компромисс в виде обещания сводить его в Энд, посмотреть на дракона поближе, и вылазка эта даже пахнет опасностью, но сын у него — у них — безбашенный, весь в отцов. Гельмо прижимает к груди деревянную фигурку рыцаря и желает спокойной ночи, с честным видом прикрывая глаза. Сантос треплет его по рыжей макушке и остаётся сидеть на детской кроватке, не столько наблюдая за ним, сколько уходя в свои мысли, и сейчас это безопасно — мирное детское сопение не даёт заглохнуть в жутком отчаянии. Без Клайда… Что греха таить, без него тяжело — тяжело так, будто простился с жизнью он только вчера, а не пять лет назад, и к его отсутствию Сантос — всё ещё — не привык. Потому что нельзя вот так в одночасье взять и принять, что человека, с которым ты душу связал, больше нет. Сантос трёт кончиками пальцев заболевшие виски и, поцеловав сына в лоб, всё-таки покидает детскую, уходит на кухню, чтобы раздобыть обезбол, заодно поразмышляв, стоит ли сегодня баловаться снотворным, в итоге решая, что нет. Перед тем, как окончательно уйти спать, он заглядывает в детскую ещё раз — убедиться, что Гельмо спит, зажав в ладошке любимую игрушку, а не притворился, чтобы потом ещё немного поиграть. И замирает, ошарашенно глядя на кровать. У неё стоит Клайд — его силуэт подсвечивает луна, но никаких сомнений в том, что это он, нет. Воздух из лёгких пропадает в ту же секунду, и Сантос прокусывает до крови губу, заставляя себя стоять на месте, боясь, что это галлюцинация, которая от лишнего движения пропадёт. Клайд оборачивается — и только теперь становится видно, что он полупрозрачный. — Привет, — неловким шёпотом здоровается он и снова переводит взгляд на Гельмо. — Ты отличный отец. — А ты был бы замечательным папой, — сипло отвечает Сантос, осторожно подходя поближе. Клайд никуда не пропадает, и через него всё так же просвечивает вся обстановка комнаты. Он смотрит на него, прямо глаза в глаза, и рука сама к нему тянется — и проводит мимо, по воздуху скользит, падает плетью. — Я соскучился, — признаётся Сантос, не в силах оторвать от него внимание. Клайд улыбается — печально поднимает кончики губ. — Я знаю, — с невыносимой нежностью говорит он. — Я тоже. По вам обоим. Забавно, правда? Сантос жмёт плечами. Забавно, что Клайд умудрился соскучиться по Гельмо, хотя его и не знал? Да ничуть. Если бы Сантос оказался на его месте, он бы тоже отчаянно тосковал только из-за знания того, что у них есть сын, который от обоих что-то себе взял. — Клайд, я… — сам не зная, что хочет сказать, начинает Сантос, оборачиваясь к нему всем телом, желая дотронуться до него больше всего на свете. — Ты должен меня отпустить, — перебивает его Клайд твёрдым, решительным тоном, пытается коснуться его щеки, но лишь проводит сквозь неё и поджимает огорчённо губы. — Не хочу, — упрямо мотает головой Сантос, жмурится — в груди давит так сильно, будто на него две, а то и три наковальни опустили. И хочется в Клайда вцепиться, притянуть к себе, обнять, поцеловать, ощутить его кожу своей, и невозможность это сделать превращает Сантоса в обессиленное существо. — Нельзя так, василёк, — строго говорит Клайд, весь такой невесомый, призрачный — мечта, сонная дымка. — Прошлое не должно мешать настоящему, ты же понимаешь, правда? — Неправда, — по-детски нелепо возражает Сантос. Вздыхает. — Прости, я просто… — Пап? — сонно бормочет Гельмо, зевает. — Ты тут? — Тут, — гладит его по руке Сантос. — Всё хорошо, спи… Клайд смотрит на них, и этот взгляд не передать ничем, даже самой искусной кистью одарённого художника. Это смесь тоски, надежды, безграничной любви и даже благодарности, и в ней бы задохнуться, утонуть, только позволить себе такую слабость нельзя, никак нельзя! — И часто ты так приходишь? — спрашивает Сантос одними губами. Клайд мотает головой. — Я по вашей милости болтаюсь в межпространстве, — шутливо салютует он. — Меня же не вернуть, василёк. Я должен уйти. — Я не хочу тебя забывать, — откликается Сантос, продолжая водить по плечу Гельмо. Клайд указывает на ребёнка взглядом, призрачной рукой ведёт по рыжим волосам. — Ты и не забудешь. Поверь, мне ни к чему твои страдания и скорбь, я лучше буду смотреть, как вы здесь счастливы. — Без тебя счастья не существует, — начинает Сантос и осекается, когда в груди что-то важное вдруг вырастает. — Но я постараюсь, правда. Ради него — постараюсь. — Вот и умница, — хвалит Клайд, невесомо целует в лоб, наклонившись — сначала его, потом Гельмо. — Мы с тобой ещё обязательно встретимся, — обещает он, прежде чем раствориться в лунном свете. И Сантос пару дней спустя даже не сможет сказать наверняка, была ли эта встреча на самом деле или просто ему привиделась, приснилась, как предрассветная грёза. Но одно он знает точно: с той ночи он больше не видел кошмары.