Смерч

***

I only stick with you

Because there are no others

Radiohead – «All I Need»

      Грохот гремящей посуды просачивается через грудную клетку, отдается вибрацией где-то внутри. Не сказать, что то был именно «грохот» — Питер всего лишь моет посуду и непреднамеренно постукивает тарелками и вилками, но во всеобъемлющей тишине большого деревянного дома даже этот отзвук, доносящийся из кухни, кажется слишком громким, отчего раздражающе действует на Стайлза. Тот задается риторическими вопросами, мол, нельзя ли делать обыденные вещи потише, нельзя ли, в общем-то, ходить и дышать потише.       Стайлз тяжело вздыхает и затыкает наушниками уши. В них на опасной для слуха громкости раздаются какие-то песни, в смысл которых он и не пытается вслушиваться, ведь включил их исключительно чтобы не слышать Питера, и то, как он стучит дверцами шкафчиков. Стилински заучил его привычную последовательность действий наизусть, как ритуал — вот, сейчас он, как только домоет посуду, несколько раз заглянет в гостиную и взглянет на часы, чтобы проверить, сколько минут осталось до прихода сына, а затем в попытках убить время начнёт бессмысленно протирать полки, переставлять вещи, в том числе и вещи Стайлза, чего тот терпеть не может, и ходить по комнатам туда-сюда, чтобы найти себе занятие. Эти действия проходят молча, однако Стайлза всë равно раздражает то, что делает Питер.       Всë, что он делает.       Питер, как и предугадал Стайлз, заглянул в гостиную и глянул на настенные часы. В его мокрых руках скользит кухонное полотенце. Он задерживается в комнате, оглядывает её и на мгновение останавливает студëный взгляд на бледноватой коже Стайлза. Так ничего и не сказав, будто что-то застряло в глотке, мешая начать говорить, Питер как-то нехотя выходит из гостиной. Он постоянно так делает — использует вместо разговоров беглые взгляды, ведь когда сказать уже нечего за почти семь лет совместного проживания, не считая пары фраз касательно бытовых поручений, они бывают выразительнее любых слов. В них явственно отражается то, что он чувствует. Чаще всего — разочарование.       Питера порой так много, что хочется сбежать к чертям из этого дома, только бы больше не видеть и не слышать его, но некуда. А иногда — так мало, что становится если не страшно, то непривычно. В этом и заключается парадокс, когда Стайлз, пусть и раздражённый даже звуком включённой воды из-под крана, понимает, что полная тишина, когда ни один звук не указывает на то, что Питер дома, смутно тревожит его.       Это была самая затянувшаяся ссора из тех сотен, что случались раньше. Заметки с указаниями, приклеенные на холодильник, появляются чаще с того момента, как Питер и Стайлз стали всë меньше разговаривать лицом к лицу; «приготовь ужин сыну, я приду поздно», «пойду после работы в магазин, оставь СМС-ку, если тебе что-нибудь нужно», «возьми деньги на оплату воды и газа в моём кошельке», и прочее. Никаких сердечек и пожеланий хорошего дня. Песочные замки обещанных слов давно пусты. Любые попытки завести разговор, знал Питер, приведут к очередной ссоре на пустом месте — потому казалось куда логичнее избегать друг друга.       В голову набатом бьет боль из-за громкой музыки и обнажившейся злости из-за невозможности уединиться. Те редкие выходные, когда не было ни работы, ни учёбы, Стилински теперь предпочитал проводить в единственной свободной комнате — кабинете — запереть дверь, зашторить окна, и просиживать в этой полутьме часы, пока не придёт время спать. Он забивался в кресло и перелистывал страницы книг, смотрел сериалы, которые его мало интересовали, и находил себе прочие бессмысленные занятия, только бы время не казалось таким невыносимо тягучим. Так, наверное, делает и Питер, когда в третий раз за день протирает и без того чистые книжные полки, и уходит из дома на час раньше нужного времени.       Их маленький мир сотрясает землетрясение, которое предшествует надвигающемуся цунами, что сметёт собой всë без остатка. Животные, особенно птицы, очень хорошо чувствуют неминуемую угрозу. Киты выбрасываются на берега, цепные псы пытаются освободиться и убежать, домашние — наотрез отказываются входить домой. У птиц шансов выжить больше — те улетают куда подальше, но некоторые, собравшись в стаю, ещё долго кружат в предсмертном полёте и в конце концов разбиваются об скалы. Так и в доме Питера и Стайлза, который и домом-то язык не повернётся назвать, всë указывает на то, что их ждёт в недалёком будущем. Нарастающее молчание, засевшее по углам комнат, что прерывается лишь скандалами, всхлипами ребёнка, который, даже закрыв уши руками, всë слышит и понимает, и постепенно исчезающие вещи приведут их к последнему акту.       Вот только звери, в отличие от людей, не были катализаторами бедствия, а птицы не разбивались вдребезги об асфальт из-за последствий собственной абсурдности действий. Стайлз и Питер конечно могли бы, последовав примеру птиц и псов, сбежать отсюда, однако их останавливал девятилетний сын Питера. Его мать лет десять назад была недолгим любовным интересом Хейла, и про сына он вовсе ничего не знал, пока тому не исполнилось три года, когда мать покончила с собой, напоследок оставив в предсмертной записке номер настоящего отца своего ребёнка. Тогда-то Питера, который ещё не был в отношениях со Стайлзом, ошарашила новость о том, что у него, оказывается, имеется сын.       С момента внезапного появления нового члена семьи жизнь разделилась на «до» и «после»: принять его, не будучи до конца уверенным, способен ли он, Питер, на отцовство, оказалось тяжёлым, почти невыносимым испытанием. Вероятно, именно тогда внутри него появились первые трещинки, которые в будущем привели к образованию целой пропасти без краёв и без дна. На глуби той бездны хранились вопросы, не нашедшие ответов: «как я смогу воспитать ребёнка, если и сам не знаю, каково это — быть чьим-то сыном?», «что, если я не смогу вырастить из него достойного человека?». Этот диссонанс долго не давал покоя Питеру. Однако в конце концов он таки принял решение и оформил опеку над сыном.       Последние годы Питер по-прежнему учится быть отцом, но даже сейчас, когда сыну исполнилось десять лет, нет никакой уверенности в том, что он хотя бы частично справляется со своей ролью. Хейл слишком часто замечает за собой те вырывающиеся из глотки слова, которые говорить собственному ребёнку точно не стоит, и попытки вылепить сына под себя — но никто не научил его быть хорошим отцом, да и стать им так рано он не планировал. Он слишком долго добирался до простых ответов. Бремя ответственности за родного человека доказало Питеру, что он не такой уж и хороший человек, каким считал себя до тех пор.       Стилински же появился в жизни Питера после того, как на последнего свалилось бремя ответственности за ребёнка. Какое-то время, пока их отношения стремительно развивались, Стайлз не знал о том, что у объекта его воздыхания есть четырёхлетний сын — Питер попросту не знал, как рассказать об этом. Он как-то пропустил момент возникновения влюблённости в парня младше себя на пятнадцать лет, и чувствовал, что всë заходит слишком далеко. Питер до сих пор отчётливо помнит слова, которые Стайлз бросил во время, казалось бы, очередного диалога ни о чëм за бокалом вина:       — Я бы не смог принять чужого ребёнка.       — Почему? — спросил тогда Хейл.       — Сам не знаю, — усмехнулся Стайлз. — Просто не смог бы. И всë.       Питер никогда не перекладывал ответственность за ребёнка на своего любовника. Тот, в свою очередь, принял чёткую позицию — не сближаться с сыном Питера, чтобы не выглядеть в его глазах вторым отцом, и, соответственно, не возыметь авторитета перед ним. Стайлз, в отличие от Питера, изначально был уверен в том, что не способен играть положительную отцовскую роль, да и не хотел. Он не отказывал в помощи, или сходить куда-нибудь втроём, как семья, но всë же никогда не позволял себе порывы чувств. Даже когда они съехались, между Стайлзом и сыном Питера так и не возникло отношений, напоминающих семейные — сын Питера будто сразу понял, что этот «дядя, который приходит к ним домой» не станет ему родителем, и потому привязанности так и не почувствовал.       И тем не менее сын не мог не влиять на отношения Стайлза и Питера. Во многом потому, что Питер очень боялся за своего ребёнка, по поводу и без, и оттого его состояние почти всегда было подавленным и нестабильным. Из внутренней бури Питера порой вырывается смерч, который сметает всë на своём пути, причиняя боль окружающим людям. Вихрь образовывается из десятков чувств, но те скапливаются в единую кучу, отчего любовь и злоба в ней идут рука об руку — одного не бывает без другого. Избыток разнохарактерных чувств иногда сводит с ума, когда с одной стороны отношения со Стайлзом, а с другой — сын, за чью жизнь он несёт огромную ответственность, и всë с ним связанное. Питер был не в состоянии отделить одно от другого.       Это вроде бы война с самим собой, но пострадает в ней не только Питер.       Это одна из причин, почему теперь Хейл, вместо бесконечных выяснений отношений со Стайлзом, предпочитает отмолчаться — пережить всë внутри себя казалось наиболее правильным решением, чтобы не ранить ни Стайлза, ни сына, когда отношения с первым идут к чертям. Однако он не учёл, что скопление злости и боли приведут к обратному эффекту, потому что однажды всë вырвется наружу разом, одним огромным смерчем. Круговерть скопленных обид не оставит за собой ничего, кроме разрухи, так что и восстанавливать будет нечего.       Избегание, ошибочно думает Питер, спасает его, но на деле оно медленно разъедает изнутри и не даёт покоя. Легче казалось надумать себе тысячи вариантов, чем просто поговорить, — так и сейчас Питер, стоя на кухне битый час, когда буря тревог захлестнула снова, не мог собраться с мыслями, чтобы наконец обсудить со Стайлзом, почему они теперь спят по разным кроватям; почему которую неделю подряд почти не разговаривают; как давно и что в их отношениях в один момент свернуло не туда. Хейл привык молчать, когда больно, но порой молчание рвётся из него, что приходится оскалиться и терпеть, пока это не пройдёт.       Питер, сидя в гулкой тишине, не менее тысячи раз на дню думает о том, что же с ним не так, раз он оказался неспособен построить семью, при этом не будучи любителем ходить налево, выпивать или заниматься иными вещами, которые бы разрушали его и всех, кто его окружает. Хейл делал всë, что было в его силах. Показывал свою любовь, как умел. Да, он не был идеальным партнёром, и, как и все, мог неосознанно причинить боль дорогим сердцу людям, но он действительно пытался стать нормальным и милым. Может быть, чувства Питера кажутся Стилински недостаточно искренними? Может быть, проблема в том, что он слишком зациклен на сыне, и потому порой уделяет мало внимания партнёру? Может быть, он бывает слишком неразговорчивым? Может, может, может...       А ответ крайне прост.       Стайлз никогда не любил Питера.       Он и подумать не мог, что между ними выйдет нечто большее, чем незамысловатый роман, после которого останется лишь приятное послевкусие. Приходя на очередную встречу в недорогом отеле, он не мог предположить, что у Питера, оказывается, есть четырёхлетний сын и тяжёлое прошлое за плечами, которое очень заметно отражается на нём по сей день. Стайлз ввязался в эти отношения исключительно из тоски по прошлому и желанию ненадолго забыться в сильных руках мужчины старше себя — так когда же успела затесаться перспектива совместного проживания и рутины, которая окончательно убила их «семью»?       Этой «семье» и было предначертано разрушиться, ведь фундамент был возведён из молчания Питера и неспособности Стайлза забыть прошлое, а последующие стены были возделаны из страха одиночества обоих. Им больше некуда было податься — они просто привыкли друг к другу, и не хотели вырываться из комфортной зоны, которая таковой вскоре перестала быть. Иллюзии Стилински об отпущении прошлого были разрушены уже спустя два года после переезда к Питеру. Прошлое постепенно возвращалось к нему (хотя, в сущности, оно никуда и не уходило), сначала во снах, а затем и в ежедневных мыслях. Это съедало Стайлза, что не могло не сказаться на их отношениях. Они рушились на глазах.       А всë потому, что через другого человека попросту невозможно принять смирение. Можно лишь обмануть себя, будто выдуманной любовью ты смог побороть тоску по тем чувствам из прошлого, но долго врать себе не получится. Так и Стайлз убедил себя в том, что любит Питера по-настоящему и готов прожить с ним всю жизнь и умереть в один день, как в глупых детских сказках. Но иллюзии оказались быстро рассеяны временем и бытовухой, но Стайлз осознал это слишком поздно — идти уже было некуда. Не было ни друзей, ни своего дома. Никого и ничего.       Питер — любящий отец и достойный партнёр. Он умеет задаривать Стайлза любовью и заботой, которую тот прежде никогда не ощущал и даже не знал, что это такое. Рядом с Хейлом он чувствует себя в безопасности. С ним хорошо и уютно.       Но Стайлз его не любит. И не сможет полюбить, как бы того ни хотел.       Внутри Стайлза также начинает возрастать смерч из несбывшихся мечт, несостоявшейся любви и сожалений о том, что не сбежал раньше, ведь теперь бежать некуда. Воспоминания из прошлого Стайлзу теперь кажутся такими сладкими и счастливыми, словно из снов, отчего нынешняя жизнь с нелюбимым человеком представляется адом. На этом фоне стремительно прорастает семена ненависти к Питеру, к его сыну и самому себе. Всë это и привело к тому, что Питер и Стайлз который день не могут сказать друг другу ни слова, пусть и видят, что их «семье» пришёл конец, а собственная квартира напоминает тюрьму. Они оба не хотят брать ответственность за прекращение отношений, оттого предпочитают молчать и дожидаться, что будет дальше.       Но дальше — ничего.

***