В юности, в зрелости

Если бы его кто-то спросил, что бы он сделал, встреть себя из прошлого, Чхон Мён бы ответил: выебу. Если честно, он не думал, что такое возможно и что такое действительно может случится; он просто хотел посмотреть, как Тан Бо давится дымом от его ответа; сопляк достал его с этими глупыми непретворимые в жизнь вопросами, пускай получает ответ, достойный вопроса. А потом он оказался здесь — где бы это ни было, очень похоже на Хуашань, только разве едва тут больше одного человека, а небо почему-то кажется рукотворным, чем бескрайним — а перед ним он, его младшая версия, с круглыми щеками и воодушевленным взглядом, почти подпрыгивая от энергии и идеи, что он озвучил. Его болезненней и резкий скачок роста, если он верно помнит, был ближе к семнадцати-восемнадцати годам, этот же «он» ниже него почти на голову, и худощав, как все мальчишки. И возбуждён также часто, как все юноши его возраста, Чхон Мён едва-едва помнит это, но да, он помнит. И этого достаточно, чтобы через некоторое время младшая версия его была под ним, на коленях и локтях, гибко выгибая обнажённую спину и выставляя манящую нуждающуюся задницу к верху. Кожа липкая, горячая, едва ли в шрамах; и Чхон Мён смотрит на это в дневном свете, толкаясь в тугой жар; смазанные маслом стенки плотно обхватывают его плоть, утягивая его глубже, ближе, и Чхон Мён правда понимает, почему даже саджэ, не смотря на десятилетия своего ворчания, все ещё не может отказать в том, чтобы трахнуть его. — А-ах!.. Чхон Мён сам с удовольствием толкается в младшего себя, который так шумно стонет, а их тела чуть раскачивают старую кровать, ударяя об стену; ему говорили, что он громкий, он просто не понимал насколько. Чужие колени разъезжаются, давление повышается, становится уже в каждом движении, и Чхон Мён поднимает чужие бёдра под тихое хныканье и ставит чужие колени обратно. — М-ах-заче-а-чем… — младший он стонет, между движением, хлюпаньем соединения их тел и легким притягательным подпрыгиваем чужих ягодиц; Чхон Мёну почти жаль, что взросление забрало такую мягкость его задницы. Другой он поворачивает голову, он надувает красные зацелованные губы на молодом лице, выглядя чистой картиной разврата; Чхон Мён удивлен, что каждый второй не пытался в его юности накинуться на него. (Ну, как же, был ведь один, верно? — смеется голос, который не покидает его восемьдесят лет). Возможно, виноват Чхон Чин? Сахёнг? Он спросит после. — Ты слишком узкий, — отвечает Чхон Мён, сжимая ягодицы младшего себя до синяков, раздвигая больше, наблюдая, как его член появляется и исчезает в теплом желанном месте. — Я бы мог смотреть на это вечно, — тихо бормочет он, слыша от младшего себя жалобный откровенный скулёж; Чхон Мёну кажется, что у них обоих горят щёки. Становится сухо, тяжелее, но он не хочет покидать приятное место; одна его рука находит рот младшего себя; он знает себя в этом возрасте, он сообразительный юноша, что уже хватает ртом два его пальца и сосет. Не совсем обманет их обоих, но ощущение влажности на пальцах с повторяющимися движениями, языком на мозолистой коже, помогает. Младшая версия его сжимается, чуть дергается и кусает его пальцы, когда кончает первым; Чхон Мён близок, когда наваливается всем телом на меньшее и дрожащее от сверхвозбуждения, когда кусает чужое белое плечо, когда сбивается с ритма в жестких животных толчках. Тихое хныканье и судорожное сжатие мышц младшего себя вокруг его ноющего члена доводят его до пика. Оргазм на вкус, как соль пота и его крови, когда он прокусывает кожу младшего себя; он лениво лижет укус, извиняясь, обычно он не так груб; впрочем, обычно он и не трахает другого себя.