На той Второй Двадцатилетней

Тонкая травинка, склоняясь к земле, щекотала нос: Луис то и дело сдувал ее, стараясь даже дышать неслышно, но она все норовила вернуться на место и все лезла в лицо. Будь Луис в шляпе, ее поля бы, конечно, защитили, но зато из-за них ничего было бы не видно, так что он повязал косынку на морисский манер и выглядел в ней вовсе не золотоземельским герцогом — даже не местным вельможей, — а форменным пиратом с Межевых островов. А впрочем, как еще одеваться на охоту? Не разрядишься же в шелка и бархат, если собираешься полдня лежать на солнцепеке неподвижно, укрывшись в густой траве, сжимая в руке арбалет. Кузен сначала смеялся: игрушка — давно не новомодная, но такая приземленная, мирская — куда с ней против льва? Лук со стрелами, копья, дротики — вот оружие истинного охотника — того, кто хочет доказать силу, ловкость, храбрость, выставить себя умелым воином, добыв льва почти что голыми руками. Потом, увидев арбалет в деле — правда, еще не против льва: Луис играючи подстрелил пару косуль, — поворчав, согласился, что драгоценный родич может взять игрушку с собой на охоту, раз уж дикому варвару, забывшему старинные обычаи и заветы предков, так хочется. Луис взял бы и аркебузу: дома ходил с ней и против оленя, и против кабана; но лев, хитрый и внимательный зверь, мог учуять запах пороха и обойти засаду стороной. В свои пятьдесят Луис еще не настолько выжил из ума, чтобы не понимать, что на охоте на льва важны скрытность, тишина и внезапность. Мориски, по обычаю, устраивали охоту на черного льва перед большой войной; воевали они на удивление часто, куда чаще золотоземельцев, — то шады между собой, то кто-то один против дикарей с юга: устраивали ли дикари набег, понадобились ли шаду новые рабы. Луиса приглашали куда реже — приглашение было большой честью, не для всех, лишь для избранных; а сам он, хотя и обожал охоту, и никогда не упустил бы шанса снова испытать себя в деле, но вечно был занят то в Кэналлоа, то в Олларии — так что не всегда удавалось выкроить месяц-другой ради визита к родичам. Он был на охоте десять лет назад, и двадцать, и вот сейчас; а через десять возьмет, наверное, с собой подросшего сына, а еще через десять — что же, посмотрим, как сложится судьба. Дома отчего-то считали, что шкуры черных львов привозят из пустыни — что сами львы и живут в пустыне, а выслеживать их приходится, бредя по барханам, утопая по колено в песке. На самом же деле если львы и забредали в пески, то только изгои, нищие оборванцы звериного мира: эти исхудавшие, ободранные бродяги выглядели до того несчастными, что стрелять в них казалось преступлением — они и сами скоро погибнут, не сумев найти пропитание. Нет, настоящие львы, мощные, опасные хищники, жили южнее — там, где пески расступались, превращаясь в бескрайние плоские степи, поросшие высокой травой. Людей здесь почти не было — как не было их и в пустыне, — только кочевали кое-где редкие племена дикарей. Мориски причисляли степи к своим владениям, хотя не строили там ни городов, ни храмов; еще южнее лежало Внутреннее море, а за ним начинались непроходимые леса, где, как говорили, обитают только чудовища. Солнце палило нещадно. Раскаленный воздух, казалось, дрожал; на горизонте, едва заметные, полупрозрачные, размытые в горячем мареве, темнели как будто очертания домов — треугольники крыш, башенки храмов, округлые купола дворцовых покоев. На самом деле там возвышались горы: призрачный город — город, построенный духами, как называли видение мориски, — то ли никогда не существовал, то ли стоял здесь так давно, что от него не осталось и следов. Воспоминание о прошлом, видение будущего, творение духов — пустая игра ума. Тем временем трава вдалеке всколыхнулась, по ней пробежала рябь — зверь был уже близко. Луис перехватил арбалет, лег поудобнее, приподнял голову, приготовился. Лев взревел и прыгнул. *** Луис напряг слух, стараясь различить за этим почудившимся ревом — ревом льва из воспоминаний, давно угасшим, растворившимся в веках, — реальный звук: стук колес, пыхтение трубы, гудок паровоза, гул земли. Но нет — все было, как прежде, тихо. Луис чуть разжал пальцы, ослабляя хватку: не выпустил провода совсем, но перехватил слабее, двумя пальцами — не цепляться же за них, как утопающий за соломинку. Они с маленьким отрядом — кроме него, еще пять человек, из них один знаком с подрывным делом, а четверо — новички, только учатся, — уже часа три лежали в высокой степной траве, ожидая, когда мимо пройдет обещанный разведкой гайифский поезд. Мину заложили еще с утра, и подорвать ее нужно было филигранно — так, чтобы уничтожить паровоз, но не повредить вагоны: докладывали, что сегодня повезут товары — продовольствие, медикаменты, оружие — все, что неплохо бы захватить; еще удачнее, если прицеплен окажется и почтовый вагон — деньги, золото, ценности никогда не помешают. Гражданских быть не должно: мало кто теперь отваживался путешествовать на поездах, а в последние месяцы гайифцы, понимая, к чему все идет, старались переправить жен и детей домой, в Золотые Земли, морем, из не занятых еще повстанцами портов. Сейчас правительство контролировало примерно треть территорий — большей частью на побережье, а повстанцы — оставшиеся две трети: почти все леса и горы, часть степей и часть пустыни. Степь — самая неблагодарная местность для тех, кто действует скрытно: Луис успел убедиться в этом на опыте. Уже семь — почти восемь — лет он провел, получается, в Багряных Землях, редко заглядывая домой: управление провинцией передал администрации — да и не правили сейчас короли странами; да и предлагали уже сделать должность соберано такой же выборной, как и, например, должность главы кабинета министров; и оставалось достаточно кузенов, кто мог бы его подстраховать, если нужно; и Алонсо давно уже взрослый — правда, тоже военный, тоже в армии, тоже редко бывает дома. У Луиса же все находились другие дела: как его славные предки, выиграв одну короткую кампанию, тут же приступали к другой, так и он, обучив один отряд, одну группку повстанцев, обрисовав для полевого штаба стратегию, наладив для них окопный быт, перебирался в другое место и начинал все с начала; а то застревал надолго в главном штабе, сидел на совещаниях с генералами, наставлял в искусстве войны и политики местного самопровозглашенного царька — президента грядущей республики. Пожалуй, Луису нравилось: вопреки видениям о прошлом, сам он не охотился на больших зверей — только изредка на птиц, еще в молодости, в хорошей компании; нет, вместо охоты его страстью была война. Он мог бы, конечно, заниматься тем же и дома — Талиг точно так же вел сейчас войны с соседями, — но с тех пор, как угасла его бедная Пьедад, белый замок Алвасете сделался для него неприятен, почти невыносим, воздух Кэналлоа — душен, море — противно глазу, и он уехал на время — развеяться — к морискам, подальше от побережья, и вот они-то, багряноземельские родичи, давно уже поддерживавшие повстанцев с Золотых Берегов, и порекомендовали тем его как опытного военного специалиста. Золотые Берега, размерами не уступая Талигу, делились, как и он, на несколько областей, разных и по климату, и по обычаям, и по характеру и нравам обитателей — из большого полотна можно было бы выкроить пять отдельных стран: на севере располагались влажные леса, полные диких зверей, ядовитых испарений и лихорадок, — те самые, к югу от Внутреннего моря, которых так опасались мориски в древности; дальше тянулись степи, за ними пустыни; совсем другими были горы — хребет Фрэдена и плоскогорья вокруг, — и территории с мягким климатом на побережье. В горах воевать было проще всего: в укрытиях между скал прятались целые отряды, хранились целые арсеналы оружия, а поезда, сойдя с рельс, сами валились в пропасть; в лесах тоже были устроены тайные штабы и секретные склады, куда никто не подобрался бы без проводника, а поезда там вообще не ходили; в пустыне рельсы прокладывались только там, где почва казалась устойчивой, но основные бои велись не на железной дороге: местные жители, устроив очередную вылазку, исчезали в песках. По всему побережью, обжитому и облагороженному лучше других территорий, пока держалась гайифская власть: гайифцы, теряя день за днем новые и новые земли, как будто еще надеялись победить, подавить восстание — как будто, насмотревшись на Талиг, который в свое время снова присоединил отпавшую было десятилетия назад провинцию, уверились, что и их колония рано или поздно, нагулявшись, надышавшись воздухом свободы, вернется в лоно метрополии. В степи же все было на виду — даже замаскировавшись, даже укрывшись в густой траве, солдаты легко могли выдать себя неосторожным движением или лишним звуком, так что каждую операцию приходилось планировать куда тщательнее, чем обычно. Поезда все не было. Зашуршала сзади трава — связь здесь тоже было толком не устроить: радист, приставленный к передвижной полевой станции, вынужден был подползти к отряду по-пластунски, чтобы передать сообщение. — Что? — прошипел Луис и, поправив сползший на глаза пробковый шлем, постарался развернуться так, чтобы не выдать себя. — Поезда не будет, — нормальным голосом, вслух, сказал радист. — Разведка сообщает. А вас, господин Алва, просят в штаб, к телефону, какие-то важные дела: сначала в наш, а потом вроде бы за вами пришлют аэроплан. Луис, поднявшись, отряхнул с формы налипшие соломинки и сухой травяной мусор (на желто-серой ткани не видно, но все же) и скомандовал своим людям сворачиваться здесь и двигаться назад к бронемобилю, в котором вместе с ними приехала радиостанция и около которого как раз дежурил радист. Если с Луисом хотели поговорить по телефону (телефонов тут тоже было просто так не достать: в местном степном штабе стоял один, а вот в лесах, например, пользовались в основном телеграфом), значит, стряслось что-то из ряда вон выходящее. В прошлый раз, например… Хотя нет: в прошлый-то раз он сам поставил всех на уши, требуя, чтобы ему срочно нашли телефон, какой угодно и где угодно, и соединили с Олларией; и потом, когда телефон отыскался, Луис выдумал себе дела в штабе и не возвращался к отрядам, пока не убедился, что все в порядке. Он как раз вел кампанию в лесах: изнемогая от духоты, то и дело отирая с лица капли пота, сидел на складном стуле под натянутым тентом и учил местных разбирать, чистить и смазывать пулеметы — в здешнем влажном воздухе металл быстро приходил в негодность; и вот тогда-то ему и принесли телеграмму: «Алонсо ранен тчк госпитале Олларии». Уже через три часа Луис, переполошив отряд, захватив один из двух бронемобилей, отказавшись от шофера и сам сев за руль, добрался до ближайшего города, принадлежавшего повстанцам, и, пробившись к телефону, выгнав из кабинета штабного офицера, приказал связать его сначала с Дьегарроном, а потом — с госпиталем в Олларии. Алонсо ранен! Они, Алва, много поколений, сотнями лет — начиная, наверное, с Излома — казались неуязвимы: Луиса не брали ни пули, ни мины, ни гранаты, он не болел, ни разу не подхватил ни лихорадки в лесу, ни солнечного удара в пустыне, ни расстройства желудка (или чего похуже) от дурной воды; не болел ни в детстве, ни в юности и Алонсо — не простужался серьезно, не ломал рук или ног, не расшибал головы… а вот тут, пожалуйста — ранен! И ведь оба вечно ходили по краю, а буквально пару дней назад Луис снова избежал верной смерти, и надо же было так случиться, что Алонсо… «Да, соберано; нет, соберано, — бубнил в трубку Дьегаррон: удачно оказался в Олларии, сопроводил Алонсо и остался ненадолго присмотреть за ним. — Нет, нет, не пуля, не осколок: он отравлен, это дриксенский ядовитый газ… Да, в королевском военном госпитале, в столице. Нет, пока без сознания. Да, да, о нем заботятся: вызвали слуг из особняка, и графиня Савиньяк выделила пару своих сестричек, и сама при нем. Нет, к личному лекарю еще не обращались, в госпитале хорошие хирурги… послать за ним? Сделаем, соберано…» И все-таки это оказался яд: снова ирония — по легенде, раньше — давно, Круг назад, — Алва были нечувствительны к ядам, но что-то сломалось в их роду начиная с соберано Рокэ: на того еще не действовали яды, а своему сыну он уже заповедовал беречься, и с тех пор это их чудесное свойство пропало и больше не возвращалось — и вот бедный Алонсо оказался первым в семье, кто действительно пострадал от яда. Он был уже совсем взрослым, его Алонсо, талантливым военным, состоявшимся мужчиной; Луис ожидал его женитьбы (не вникал, правда, в его сердечные дела), потом внуков — а в воспоминаниях, в тех видениях о далеком прошлом, так странно: то Алонсо казался совсем маленьким, мальчиком лет десяти, но одетым на старинный манер — не в курточку, форменные брюки и фуражку, как носили у него в школе, а в камзол в кружевах, короткие широкие штаны, чулки, берет с пером, из-под которого по плечам ниспадали длинные локоны; то Алонсо был взрослым, но сам Луис тогда видел себя глубоким стариком. Видения тревожили — как будто он подглядывал за чужой жизнью: и помнил вроде бы, что между теми, древними, соберано Луисом, Белым Вороном, и его сыном Алонсо разница была как раз лет сорок, но отчего же он-то помнит предка, как себя? Луис даже спрашивал об этом совета у морисков — ездил в храм Четверых в самом сердце пустыни, беседовал с жрецами; но те лишь, разводя руками, утешали: на все, мол, воля Четверых; видения благи, видения посланы Ими; Они лучше знают, что делать. «Да, соберано, — отчитывался Дьегаррон через пару дней: не вернулся пока на фронт, еще ожидал в Олларии. — Да, пришел в себя; нет, нет, совсем не в порядке. Плохо видит, сильно кашляет, тяжело дышать, очень болит голова. Нет, врачи говорят, что… А? Поговорить? Да, да, конечно. Сейчас… Сейчас распоряжусь». Не разрывая соединения, Луис слушал треск и шум в трубке и представлял, как связывает его с сыном длинный телефонный кабель: тянется отсюда, из кабинета, через леса, среди густой непролазной листвы; достигает морисских территорий, там — там уже безопасно, провода не разорвут, — лежит в траве степей, в песках пустыни, спускается к берегу моря, уходит под воду, выныривает на Марикьяре, снова погружается в море, снова выходит на поверхность в Дьегарроне и бежит через весь Талиг в Олларию — только затем, чтобы Луис сумел услышать в трубке далекий голос сына, убедиться, что тот жив. «Отец? Рад слышать… Да, все в порядке, все хорошо… — Алонсо закашлялся, длинно выдохнул, и в его дыхании Луису почудился скрытый стон. — Нет, правда, видишь же… — он засмеялся, шикнул на кого-то шепотом: — Не надо, после! — и опять продолжил в трубку: — Представляешь, Раймон… графиня Савиньяк принесла пузырь со льдом… неудобно же держать одной рукой, сидя, я не знаю. О, нет, не в постели, что ты, телефон не дотянется — добрался до кабинета, знаешь, у врача на столе аппарат… ну, добрался, конечно… нет, не несли... ну папа! Лончо подставил плечо… ну да, дотащил. Ты-то сам как? Воюешь? Все нормально? Ну хорошо… — голос сделался глуше, начал теряться за помехами. — Целую, целую». — «Тоже целую, поправляйся…» — связь разорвалась, и Луис не успел добавить: сынок, или: Алонсито, мой хороший; или: я с тобой; или: держись — или еще какую-то сентиментальную чушь; но, может быть, и к лучшему. Потом они снова общались телеграммами: Алонсо выздоравливал, переехал из госпиталя домой, в столичный особняк, в армию его пока не пускали… — Алва… Алва, прием, прием! Слышно меня? — раздалось из трубки сейчас: звонили, похоже, от командующего — не он сам, а кто-то из генералов, но из-за помех было не разобрать. — Это важно, телеграммой нельзя. Так вот, сразу к делу: Гайифа капитулировала, мы победили! Да, по вашему плану — заняли столицу с севера. Приезжайте, вас ждут, будем подписывать мирный договор — нет, не в столице, не в центральном штабе — на нейтральной территории. За вами вышлют аэроплан, летчик знает координаты. Нет, как же без вас? Какие глупости! Без вас бы ничего не получилось.