От твоей руки

      — Это из-за меня, — пробормотал он.       — Всё приходит с практикой, Юджи. Для этого ты и тренируешься.       Годжо всегда так говорил — с бесконечной верой в него, — даже если в большинстве случаев хотя бы часть вины лежала на нём. И даже если он совершал глупые ошибки, как сегодня, словно впервые в жизни увидел оружие.       И даже когда люди, которые ему дороги, умирали у него на глазах.       Он стиснул руки на руле.       — Если бы я не потерял пистолет…       — Сожаления нам сейчас не помогут, — перебил Годжо. — Хватит. Говорю тебе, всё будет нормально.       Сверкнув своей беззаботной улыбкой.       А до сих пор не разуверился в ней?       Годжо редко снимал солнцезащитные очки днём — светочувствительность или ещё что-то такое, не то чтобы они все здесь хорошо знали друг друга, — но сегодня слабое зимнее солнце присыпали облака. В его обнажённых глазах отражалась дорога, словно лента киноплёнки в проекторе. И только без очков видно, какие они внимательные.       Порой он думал, что Годжо видит больше, чем другие. У него ведь всегда есть план и каким-то образом он всегда выходит сухим из воды.       Если бы не поблёскивающая плёнка пота на лбу и пара еле заметных морщин у глаз, которые появились за последние пару лет, можно было бы подумать, что Годжо и вовсе бессмертный.       Пока не приметишь кровь у него на щеке.       Он потёр пятно указательным пальцем.       — Не трогайте лицо.       — Следи за дорогой, Юджи, — парировал он.       И пальцы сжались до побелевших костяшек.       Чёртчёрт, это ведь должна была быть простая вылазка в больницу — за неделю они не встретили ни одного мертвяка в окрестностях. Лучшей возможности достать лекарства для Минато могло не найтись.       Да всё и шло отлично, пока заражённые не перекрыли им дорогу к автомобилю. В больнице они отбились — и его пистолет улетел в лестничную клетку, — а на парковке их ждала вторая группа.       Несвежие — те, которых не спутаешь с людьми. Таких убивать проще.       У них осталось пять патронов на пятнадцать целей, и тогда Годжо вручил ему свой револьвер и велел прикрывать со спины. Дрался он так, словно давно мечтал искромсать кого-нибудь катаной, лишь бы спустить пар.       Тоджи Зенин — как голос червяком в мозгу — сказал бы, что он безответственный командир. В группе Тоджи было правило — кто не может идти без помощи, тот и остаётся без помощи. Правило, которое сохранило им несколько «качественных» жизней и лишило парочки менее ценных.       Сам бы он — Юджи — никогда на это не согласился. Шоко — тем более. А Годжо просто не знал, что ещё ему делать, кроме как драться за других.       Но если спасение Минато обойдётся им такой ценой. И не ясно, протянет ли он хотя бы полгода, когда они доберутся до города. И жив ли город вообще.       Гето однажды сказал — если люди перестанут заботиться о больных и раненых, человечество откатится к своим истокам и вновь превратится в обезьян с оружием. Мысль ему понравилась. Она была прагматичная — без морали, которой ждёшь от священника.       Словно Гето попал к ним группу, чтобы находить в их жизнях смысл.       Впрочем, Тоджи Зенин и сам уже полгода кормил червей.       — Нам придётся рассказать Шоко, — пробормотал он. — И Гето. Им обоим нужно знать.       Годжо развёл руками.       — Ну значит, расскажем. Только со мной всё равно всё будет в порядке.       — С ним было то же самое.       Вновь глянул на него.       Дорога дальше пустая — дворы, которые летом прятали джунгли и берегли призраков в своих домах. В другой жизни его самого бы здесь даже на порог не пустили.       — Я не знаю, сколько раз на меня попадала кровь заражённых, — ответил Годжо. — Может быть, он случайно глотнул её. Или у него был ослаблен иммунитет по какой-либо несвязанной с вирусом причине. Ну или… — осёкся, словно пустил на язык лишнюю мысль. — В общем, что-то было по-другому.       — Или что?       — Ничего. Ты поэтому до сих пор не можешь собраться?       — Нет, — солгал он. — А вы?       — Следи за дорогой. Тебя заносит на обочину.       Вперился в асфальт, вырулив, — следуя за разбежавшимися трещинами, словно в какой-нибудь детской игре, где нельзя наступать на линии.       Да они и так теперь всегда в ней.       Пока их двор — заминированный по периметру — не протянул голые ветви разросшихся клёнов к ним навстречу. Руки, которые раньше, как учитель указкой за непослушание, хлестали садовники.       А имя они с Годжо так и не будут произносить вслух?       Словно оно вызовет из памяти проклятие.       — С ним было то же самое, — пробормотал Юджи. — У него тоже не было никаких порезов. И он же не дурак, чтобы гло…       — Я всё это помню, — перебил Годжо вновь и щёлкнул рацией. — Я помню. Это же я его убил.       И помехи ожили, не дав ему ответить:       — Приём.       — Пусти нас.       — Понял, — с другой стороны.       Едва ворота открылись, Юджи нажал на педаль газа — беглый взгляд в зеркало заднего вида и обратно в мнимое тепло обжитой усадьбы.       — Не вини себя, — добавил Годжо мягче и теперь позволил перехватить его взгляд. — Главное, что мы живы. А сожалениями, как бы нам этого ни хотелось, жить нельзя, — он улыбнулся и, подняв палец, указал на него. — Кстати, ты промазал три раза.       — Неправда! — возмутился Юджи. — Только два.       — Три.       И когда он успел посчитать?       — Я попал тому доходяге в руку. Он даже идти потом не смог.       — Ну это была, безусловно, приоритетная цель, — заметил Годжо — сложил пальцы револьвером и, наведя на небо, прищурил один глаз. — В следующий раз будем отрабатывать точность.

***

      Шоко он отыскал на крыльце — по запаху сигарет и дымному ореолу, который белел в остатках заката. Она обернулась и похлопала по ступеньке рядом с собой.       — Они нашли всё, что нужно?       — Не всё, — ответила она. — Но пока мне хватит. Как только все будут готовы, можем выезжать.       Сама она завернулась в одеяло, и, когда он сел рядом, холод принялся покусывать его, словно комар, нашедший наконец-то подходящую жертву.       Сугуру поднял голову — ранние сумерки уже позвали к себе пару звёзд и на небе начали проступать созвездия. Странно — он никогда не видел их, пока мир не рухнул. У людей в древности, наверное, тоже было слишком мало света и слишком много времени, иначе не объяснишь, как они различили там своих стрельцов и водолеев.       Из-под складок одеяла высунулась рука — пачка сигарет и зажигалка в ладони.       Он покачал головой.       — Ты же сама жаловалась, что стало сложнее находить сигареты.       — Когда это было? — Рука вновь исчезла. — Я порылась по соседним домам, так что теперь у меня неплохой запас. Знаешь, что интересно? Я никогда не увлекалась одеждой, но за пару вещей, которые я там откопала, можно перегрызть глотку владельцу. Ты не представляешь даже. Просто музейные экспонаты.       Встретил её взгляд поднятой бровью.       — Знаю, знаю, — вздохнула она. — Я ваш единственный врач. Но иногда мне тоже хочется побыть кем-то ещё.       — Я понимаю.       — И Юджи был со мной.       Она затянулась, и на небе вспыхнула звезда — распушившись пеплом, — пока остывающие искры не унесло по ветру.       Темнело здесь быстро — через двор едва виднелся силуэт соседнего дома, словно замок из острой тьмы и теней.       — Почему он не хочет, чтобы я прикрывал его? — заговорил Сугуру. — Я даже не знал, что они с Юджи собираются в больницу.       — Потому что он идиот.       — М-м, всё было так просто, — усмехнулся он. — Догадываюсь, что и я тогда идиот.       И Шоко повернулась.       С тем же взглядом — не втягивайте меня третьей в свои проблемы, я готова выслушать вас обоих, но выводы за вас делать не стану, — что запомнился по университету.       — Наверное, так он показывает, что ценит твой выбор.       Она коснулась пальцем шеи, где у самого выглядывала колоратка над воротником рубашки.       Вряд ли. Сатору всегда заботился о людях по-своему, но он уже убивал заражённых и убьёт ещё — воротничок ему в этом не мешал.       — Или это его ответ на то, что я разорвал наши отношения, — сказал Сугуру.       Шоко закатила глаза.       — Умоляю тебя.       — Что?       — Да хватит уже. Ты знаешь, какой был шанс, что вы снова встретитесь после Заражения?       — Подсчитывать вероятности это не по моей части.       — Его вообще не было, — произнесла она. — И вы всё равно продолжаете ходить вокруг да около, как и тогда, вместо того, чтобы поговорить.       Как будто разговоры могли что-то решить и избавить их от непримиримых по природе своей противоречий.       Как будто они пробовали.       — Слушай, — добавила Шоко, — мы с Юджи можем побыть с ним сегодня ночью. Но не мы потом будем жалеть, если всё кончится плохо.       — Ты, как всегда, отлично меня знаешь.       Он выдохнул — вдохнул ледяной вечер вперемешку с дымом, тревожа принятые когда-то давно решения и обдуманные сотни раз слова.       С их расставания прошло десять лет. Сатору с тех пор получил научную степень, он сам — свой сан, а затем и вовсе случился апокалипсис. Что вообще можно нагнать за одну ночь?       Сугуру поднялся. И Шоко, словно считав всё без слов, окликнула его.       — Я приготовила инъекцию, — сказала она. — Если заметишь что-нибудь…       — Хорошо.       — Можешь позвать меня. В любое время.       Он кивнул — и закрыл за собой дверь, не давая растратиться теплу дома.       С эхом из коридоров и комнат и с силуэтами из-под ручных фонариков, как воспоминание, которого у него никогда не было, — школьная поездка с палатками и историями про ведьм за костром. Кажется, он из-за какой-то провинности пропустил эту вылазку.       Или которое было — приют, где он служил, когда только объявили карантин. Пара сестёр-близняшек, которые прибежали к нему с фонарём одним на двоих, чтобы показать свои рисунки. Вирус назвали «Махито» — вроде бы по фамилии первого заражённого, — так что сёстры попытались изобразить его человеком, который тенью накрывает город.       А когда они ушли спать, он включил радио, — и гомона новостной передачи не хватало, чтобы заглушить       с ним ведь всё хорошо?       мысли о Сатору.       Он сам выбросил эту возможность из своей жизни. Но до этого хотя бы существовал мир, в котором они могли быть чем-то вместе.       До спальни он добрался на ощупь. Прохладная древесина опалила ладони, точно уличный холод забрался под кожу.       — Сатору-у, — постучался он. — Ты здесь?       Дверь приглушила ответ.       — Что? — он прищурился. — Скажи громче. Или я так зайду.       — Я в душе. Если хочешь, заходи.       Чернота спальни гуще, чем тьма коридора.       Показалось — из-под двери в ванную тёк свет. Что обернулся паром, мерцающим в свете свечей, когда он вошёл.       — Как будто я всего этого не видел, — усмехнулся он.       Сатору поглядел через плечо. Обнажённый, к нему со спины — наполовину в тенях и наполовину за тусклым стеклом душевой.       По ванной разбежались отпечатки света. На стенах, воде — с привкусом крови и мыльного раствора — и на его всегда слишком бледной коже. Воду подогревала походная горелка, словно в кафе, где похожую ставят под тарелкой супа.       — Ты пропустил пару изменений за это время, — заметил Сатору.       — А у тебя здесь неплохо.       Кивком указал на свечи.       — Вообще да, — Сатору пожал плечами. — Я решил, что мы всё равно не сможем взять свечи с собой. Будет жаль, если их никто не использует.       — Тоже верно. Хотя так можно сказать о многих вещах.       — Поэтому ты здесь?       Поднёс руку к воде — окунул ткань, которой мылся, и сам шагнул ближе к нему.       Голоса в душевой гулкие. Под тихий шум горелки, что бьёт в нос примесями топлива, — как первобытное пламя, с которым люди узнали свои тени на стенах пещеры.       — Давай я помогу?       — Не страшно? — Сатору ухмыльнулся. — Так передаются некоторые венерические заболевания. Среди всего прочего.       — Я кое-что принес, чтобы не подцепить твою гонорею.       — Да неужели? — погримасничал он. — А как насчёт небольшого симпатичного сифилиса?       — Это уже более заманчиво. Но такое я тоже не ем.       Щекотнул запах латекса — стерильной свежести, которая помнилась по службе в больницах. Перчатки бледно-голубой кожей облепили пальцы, и он закатал рукава, обнажив запястья.       — Я иногда помогаю Шоко, — объяснил он.       Но Сатору лишь фыркнул.       — Если бы эта болезнь была настолько заразной, мы бы уже все умерли. И вместо мозгов у нас давно была бы прионная губка. Я не призываю тебя рисковать. Но нельзя из-за одного случая терять голову.       Да его голова и так не на месте.       Не в этой душевой, затопленной воспоминаниями — белые кончики волос, слипшиеся от влаги, залёгшая в уголке губ усмешка и пара родинок на шее, которые он до сих пор мог нащупать под подушечкой пальца, — пока капли воды стекали по спине и жар лез в голову.       И это ещё самая простая часть.       Он окунул губку в воду. Сатору в самом деле       ты пропустил пару изменений       стал другим, пока они не виделись. Короче стриг волосы на затылке и у висков. Под кожей, что натягивалась на костях, когда ему было восемнадцать, — напряжённые мышцы. И на плече проступила татуировка-спираль — промял её пальцами, словно чтобы спросить, кому принадлежали эти чернила.       Кто ещё касался тебя после того, как мы расстались?       Кто-то запоминал родинки у тебя на спине вместо небесных созвездий, словно рисуя свою карту?       Кто-то ещё тебя любил?       Дело ведь не в нехватке чувств — если бы — наоборот, их всегда было слишком много, и они все в противоречиях — вот он и откромсал часть, надеясь, что оставшаяся заживёт и загрубеет под шрамами. Некрасиво, но так хотя бы можно жить.       — Сделал в первый год после Заражения, — объяснил Сатору. — Это символ отряда добровольцев. Кажется, я единственный, у кого она теперь осталась. Единственный живой, я имею в виду.       Вода пролилась сквозь пальцы — мимо его ступней в забившиеся илом и обросшие ржавчиной стоки. Чистая плеснула в ладони теплом, и Сугуру выпрямился вновь.       — Когда всё только началось, в моей церкви была теория, — сказал он. — Тебе интересно послушать?       — Конечно. Почему нет?       Пар от тела горячил лицо — туманом вис в свечном свете, словно дым от далёкого пожара затянул зимнюю ночь. По коже он вёл осторожно. Одна царапина, и это может быть конец.       Приметил, что волосы на его висках розоватые от чужой крови.       — Речь о том, что, когда человек заражается, — заговорил Сугуру, — его душа умирает. Махито — это ведь искусственное творение. Он изменяет суть, которая заложена в людях, а значит, идёт против божественного замысла и таким образом убивает душу.       Сатору хмыкнул.       — Так душа умирает из-за вируса или вирус убивает душу, из-за чего затем изменяется тело?       — Не знаю. Выбирай сам. Это же не наука.       — Но ваша церковь считает, что у заражённых нет бессмертной души?       — Считала, да, — поправил он.       Повёл плечом, словно пытаясь ослабить удавку воротничка — не только Сатору носил на себе обрывки союзов, которых больше не существует.       Церковь растворилась после Заражения. Осталась в домашних часовнях вроде этой — пахла горячим воском, поблёскивала витражным стеклом в декоре душевой и бормотала им всем о конце света.       — В любом случае убивать заражённых это не грех, — добавил он.       — Так ты поэтому туда пошёл? — усмехнулся Сатору. — В поисках души?       — Мне напомнить, что тогда случилось?       — Пожалуй, обойдусь без твоей хроники. С памятью у меня всё хорошо.       И смысла в этом тоже больше нет.       Сам он в университете изучал право. Сатору — математику, словно его всегда тянуло к несуществующим величинам и мнимым пространствам. Возможно, поэтому он не замечал, как их сверстники, не выдерживая конкуренции, либо подсаживаются на стимуляторы, которые было уж слишком легко достать, либо едут головой. Да и кого это вообще заботило? Разве загнать себя до смерти — это не часть учёбы?       А потом Юи Хайбара, первогодка с его факультета, выпрыгнул из окна учебного корпуса. Доверчивый хороший ребёнок — неплохие качества для человека и самые худшие из всех возможных для юриста. На что Сатору отреагировал так, будто ему шесть лет и родители тащат его к родственникам, потому что умер какой-нибудь троюродный дедушка, и он капризничает, ведь это выходной, а ему не дали поиграться.       Словно единственный, кто не чувствовал себя загнанной белкой в колесе. Он никогда не жил в бедности, у него не было долгов, любая выходка сходила ему с рук, а когда ему было четыре года, ему сказали, что он одарён, и выигранные математические соревнования вплёскивались ему в кровь из шприца — и вдобавок он либо не понимал, либо и вовсе презирал всех, кто не может того же в своей области. Как и они не понимали или презирали его.       Он — сильный.       С сильными людьми не случается такой херни.       И даже если херня случается вокруг них, они могут себя от неё оградить.       Искать душу не пришлось — Сугуру и так знал, что она есть и что с душами по всему миру что-то не в порядке. Он тогда зашёл в церковь, где как раз работала благотворительная кухня для молодёжи, попросился на раздачу и впервые в жизни сделал своими рукам что-то полезное.       Оказалось, чтобы стать священником не обязательно даже в Бога верить.       Вот он и спрыгнул с колеса.       Похлопал Сатору по бокам, чтобы поднял руки, — он повёл губкой, и вода, как фосфоресцирующий прибой, заблестела на коже. До сих пор обтягивала рёбра, как часто бывает у долговязых людей, и на талии всё так же ухватиться не за что.       Находил ведь.       Тогда. Теперь.       — А это не грех в твоей вере?       Касаться своего бывшего мы-не-встречаемся и пореже глядеть вниз, словно боясь опалиться огнём.       — Кто сказал, что я верю в грехи?       — Ну да. А я же зря издеваюсь, — заметил Сатору. — Твоя профессия всё-таки пережила апокалипсис. В то время как математические потребности мира резко пошли на спад.       Словно пастырь оставшихся душ.       Кому, как не священнику, хочется увидеть конец света?       Он наклонился — тепло кожи расплылось под губами, и Сатору дёрнул плечом. Только удивление тут же переплавилось в довольную ухмылку.       — Что, так сильно скучал по мне?       — Я не жалею, что ушёл. Но мне жаль, что у нас ничего не получилось.       Повёл носом по шее — кожа пахла чистотой и мылом, — и прижался к горячей спине, обняв его. Пока влага не просочится сквозь свитер.       А может быть, не отпустит и после этого.       Сатору укрыл ладонью его запястье.       — Только без поцелуев, — предупредил он.       — Да? А один умник сказал мне, что эта болезнь не настолько заразная, — передразнил Сугуру. — И вообще вне тела носителя вирус умирает почти сразу. И ещё что-то там о том, что нам нельзя терять голову. Не помню, я его вполуха слушал.       — А если моя голова мне не очень дорога? — положил ему на плечо, дотянувшись до виска губами. — Я не готов рисковать тобой.       — Тогда ладно, — согласился он.       — Что?       — Ладно. Обойдёмся без поцелуев.

***

      От холода постели — мурашки по коже. Или от прикосновений, которые разучился принимать — десять лет ожиданий искрили у Сатору под ладонями       под его рубашкой — горячие, как наказание за грешок.       Он постучал по воротничку.       — Тебе не кажется, что это немного эротично? — спросил Сатору.       — Не знал, что у тебя такой фетиш.       — А если бы знал? Купил бы костюм и нарядился бы на Хэллоуин?       И мы бы потрахались в туалете клуба, и это решило бы все наши проблемы. Хороший был бы день.       Воротник — расстёгнутый теперь — мелькнул в свете пламени.       Он выгнул спину, обнажаясь темноте и огню — глазам, которые приметил из толпы на их первом общем занятии. Сатору ведь всегда был на голову выше других.       В первый же день выяснил, что он не красил свои белые волосы и они такие от рождения, как и его мутноватые у зрачка голубые глаза. И что Сатору заметил его раньше — ещё при заселении в кампус.       Положил ладони ему на грудь, надавив мягко.       Только глазами — грубее.       — Слушай, а когда ты последний раз спал с кем-то? — прищурил один глаз Сатору. — Мне просто интересно.       — А сам как думаешь?       — Хочу, чтобы ты мне сказал.       — Когда мы с тобой сбежали с той конченой пьянки. Что это было… — он хмыкнул. — Студенты по обмену? Или что-то такое?       — И оно того стоило?       Сатору наклонил подбородок, словно надеясь прочесть ответ на его лице и кольнуть за него побольнее.       Стоило?       Он не верил в грехи, но верил — или думал, что верил — в избавления от лишних желаний, потому что они всегда ведут к ожиданиям и всегда ведут к зависимости от других людей.       Стоило?       Остаться и смотреть, как его приятели умирают, участь защищать людей, от которых его самого тошнит.       — Давай не будем об этом? — попросил он.       Ладони скользнули по животу к ширинке брюк — словно поддразнивая, Сатору пробежался по змейке. Украл его дыхание       отдал всё свечам, что прожигали воздух и чадили, словно у самой комнаты жар. Словно чтобы они оба расплавились друг в друге       взял Сатору за плечи — не растает? — горячие, будто их припекло солнцем и — тс, ну больно же — морщился, пока мазал его кремом после поездок на озеро, когда       нет, не хватило воздуха.       — Брюки я сам сниму, — слетело с осоловелого языка. — Ты говорил, у тебя есть смазка.       Сатору поднялся.       И полумраку не украсть его взгляд       пропустил пару изменений       пока тянул брюки с носками и бельём вниз неловким комом, словно забыл, как это делается. И тьма тронула обнажённые бёдра.       Кровать качнулась — Сатору прыгнул к нему вновь. Видимо, он из тех людей, которым ни возраст, ни апокалипсис не способны вбить в голову хоть немного серьёзности.       В одной руке, обласканная свечой, блеснула упаковка презерватива. В другой — смазка.       — Неплохой дом, — заметил он. — Смазка, кстати, подходящая.       — Просроченная?       Сатору усмехнулся.       — Конечно. Но она переживёт ещё нас с тобой.       Мир, который держится на просроченных смазках, до нынешнего года свежих консервах и запечатанных отношениях.       — Есть вторая перчатка?       — Сейчас.       Это как кататься на велосипеде — если научился один раз, — до сих пор понимали друг друга без слов.       Если быть с принимающей стороны, шанс заразиться выше.       Перчатка легла на кожу — с ней смазка лизнула густым холодом пальцы. И Сатору пристроился над ним.       А думал, мысли о грешках в голову не пролезли. Прикусил губу, потянувшись к нему ладонью — жар нутра обхватил палец, словно липкий язык грешка в ухо:       — Растяни меня, Сугуру. Не бойся.       Как пар, обратившийся в слова, — липкие фантазии, доверенные друг другу поцелуями — у обоих когда-то впервые.       — У тебя много таких было? — спросил он, словно чтобы резануть холодом загустевший воздух.       Сатору коснулся подбородка, чиркнув по краю губ.       — Не начинай.       — Я ответил. Теперь твоя очередь.       Пальцы заскользили свободнее, и Сатору наклонил голову — горячий выдох с его губ опустился на висок:       — Я же не давал обет.       — Настолько много?       — Не так уж много. Ни одного лучше тебя.       Он хохотнул — ни одного лучше неловкого подросткового перепихона, который они втискивали между учёбой и вечеринками, с которых оба сбегали раньше всех.       Они с Сатору всегда были там звёздочками.       К обоим подлетать себе дороже.       Перчатку он сбросил — хватило уже, и самого сердце теперь подгоняло от нетерпения. К лицу прилила кровь — или это гарь от свечей?       поцелуи?       вниз до шеи — горячие, будто лихорадка передалась и ему. Живот дёрнулся, когда ладони коснулись члена, и в руках Сатору маслянисто блеснул презерватив.       Прикусил выдох — да он же всё равно за минуту кончит.       Сатору навис над ним — за миг до того, как кончик курносого, ему под стать, носа коснётся его собственного — он ведь до сих пор злился, да? Словно заражённый, который пытается распространить свою болезнь, будто споры.       Сделать ему больно — почему тебе не больно?       Почему ты ушёл, и тебе из-за этого не больно так же, как и мне?       Это ложь потому что.       — З-зара-а… — процедил он.       Когда нутро обхватило член целиком — все пазы-желания-фантазии у них всегда сходились. Словно зажатый в этом душном пространстве — в полной темноте, — и из объятий никогда не захочешь выбираться.       Сатору потянул носом, склонившись к нему — вытащить запах из его волос и оставить себе навсегда, как воспоминание, которое никто у него не отберёт — он повёл по виску, перебирая пряди.       — От тебя пахнет сигаретами и резиной.       Улыбнулся — от Сатору пахло теплом и шампунем из его волглых волос, что кончиками исполосовали лицо. Закрыли, словно вуалью       свет       мазался       воздух       задыхался под свечами       прикосновения       на спине       без поцелуев — он весь в них, овитый трением кожи к коже и весом на бёдрах, словно готовый провалиться в кровать — и в бесконечную черноту, когда погаснут свечи — и куда угодно, потому что спорить им двоим больше не о чем. Обхватил Сатору за талию, прощупывая кожу       настоящий?       словно держась за него, как за нить обратно к реальности       а нужно?       кроме него здесь всё ненастоящее       он сейчас откроет глаза и увидит комнату колледжа — взвесь пыли в солнечном свете, отпечатки складок одеяла на руке. И шея болит, потому что он учился за полночь. И его футболки свалены в шкафу у Сатору, и он ещё не знает, что такое смерть.       Но ему приснился конец света.       Поцелуи обратились в талую воду под горячим дыханием — растопили, как языки адского пламени       а где мы сейчас, по-твоему?       им даже там было бы не страшно вдвоём.       — Я ск-л… — выдохнул Сатору.       — Что?       — Скучал по тебе.       Обхватил его плечи, зовя к себе ближе. А Сатору будто не мог наглядеться — застыл над ним, словно боялся даже моргнуть.       — Когда я увидел… — облизнул губы — слова заблестели на них огнём, который выпил бы сам, если бы мог       без поцелуев       не оставил бы ни капли.       — Что?       — Когда я увидел тебя, подумал, что у меня уже галлюцинации.       Их собственный конец света.       Всё равно не останешься в своём уме, глядя в его глаза — взгляд такой честный, какими взгляды бывают только после оргазма или алкоголя. Если Сатору не изменил своим привычкам, значит, он до сих пор не пьёт. И сам погладил его по плечам — неспособный ни смотреть на него, ни отвернуться.       И как он тогда смог?       Я тоже скучал.       Как же я скучал по всему этому.       — Представь, — усмехнулся Сугуру, — как стыдно тебе будет завтра, когда ты проснёшься и вспомнишь, что сказал мне это, сидя на моём члене.

***

      — …ру?       Выдернуло из сна.       — Сугуру?       — М? Что? — Он поднял голову, чтобы присмотреться к свечам — сильно ли успели подтаять. — Долго я…       Силуэт Сатору обретал очертания — всполошенное пламя тронуло нос и присыпало пыльцой ресницы. По нему никогда не поймёшь, волнуется он или нет.       — Полчаса, — ответил он. — Я дал тебе поспать, на случай если сам потом отключусь.       Сугуру кивнул.       Но он не должен был — он уже мог пропустить первые симптомы. Болезнь у всех начинается по-разному — частое моргание, скажем, или беспокойная походка, — нужно знать, как человек ведёт себя обычно, чтобы заметить их раньше.       Позволил стиснутой ладони расслабиться. Это неважно. Первая стадия заражения может длиться несколько часов — время ещё есть.       К рассвету, когда новое солнце доберётся до их окон, всё будет известно.       Он повернулся — ладонь пристроил у Сатору на груди и, не закрывая глаз, вслушался в его сердцебиение. Что-то там сейчас копошилось? Он боялся чего-то? О чём-то жалел?       Не только о них ведь — в конце концов, они знали друг друга два года, а затем не виделись ещё десять. Хватит времени для воспоминаний.       Им-то и дня хватило для сожалений.       — Твой мальчишка… — попробовал он ткнуть наугад.       — М? Юджи?       — Мегуми.       Сатору вздохнул и откинул голову на подушку.       — Насколько я знаю, исповедь, в конце которой мне отпускают грехи, добровольная. Я сделал то, что должен был сделать. Конец истории.       — По-моему, мы уже обсудили, что я не собираюсь тебе причитать.       — Тогда что?       — Я не верю в грехи, но я верю в терапию, — он отодвинулся, чтобы видеть его лицо. — Ты же ни с кем об этом не говорил, верно?       Сатору поднял бровь.       — А от того, что мы поговорим, он оживёт?       Мир от этого тоже не вернётся к тому, каким был раньше. Но пока ещё есть люди, сломаться что-то может в них. Беречь себя и друг друга — единственная форма мятежа, которая им теперь доступна.       В группе Тоджи — он провёл с ними год, словно бродячий священник с Библией в голове и Глоком в руках — было двое детей, рождённых уже после Заражения. Парочка оборванцев, которые не умели читать, таскали друг дружку за волосы и запихивали еду грязными пальцами в грязные рты.       Мальчишки Сатору были последним поколением, которое ещё училось в школе. Юджи умел стрелять, водить автомобиль и обращаться с катаной, но он всё равно ел палочками, узнавал отсылки к фильмам и плакал на плече у Шоко, когда умер его единственный друг.       — Я только хотел сказать, что они хорошие ребята, — произнёс он вместо всего этого. — Оказалось, ты неплохой учитель.       — А какой в этом смысл, если они… — Сатору примолк. — Мне приятно это слышать. Правда. Спасибо.       И повернул голову — склеили взгляды лёгкими улыбками.       — Мегуми был бы благодарен тебе.       — Ну… — скривил губы он. — Ты плохо его знаешь.       Сугуру усмехнулся.       — Или ты знаешь его слишком хорошо. Он умер быстро и перед смертью ничего не боялся. Умереть собой — это редкость. Особенно теперь.       Только волосы на руках встали дыбом, словно от сквозняка — видимо, Сатору открыл окна, — и он подтянул одеяло им до плеч.       Мегуми был сыном Тоджи — тот не видел мальчонку с его детства, и каким-то образом паренёк за это время прибился к Сатору и Шоко. Из тех ребят, которые противопоставляют себя всему свету — сам знавал таких по службе и нескольких потерял по дорожке Юи Хайбара.       Порой думал, Сатору тоже похож на них — только у него способ саморазрушения другой.       А сам разве нет? Разве не искал в своей церкви что-то большее, какую-нибудь безумную возможность изменить мир и оправдать тем самым своё бегство?       Желай осторожно, глупец.       Мир ведь изменился — к худшему.       В общем, полгода назад, почти сразу после того, как их группы пересеклись, Тоджи Зенин тоже подцепил эту болезнь. Они заметили слишком поздно. Он убил троих человек и убил бы ещё, если бы не увидел Мегуми — Тоджи застыл перед пареньком, словно узнал его, и пустил пулю себе в рот.       Есть вещи пострашнее смерти.       Что, если после заражения разум погибает не сразу? Расщепляется, словно обрывки нейронных связей тычутся в темноте, пытаясь отыскать друг друга — всё, что есть ты, и всё, чем ты есть, тает, как лёд на солнце. И душа всё ещё осознаёт себя в гниющем теле, над которым у него больше нет контроля.       Словно что-то похитило его, как кукловод.       Словно сам ощутил укол шприца, который приготовила Шоко.       Сатору почесал переносицу. Рука дёрнулась — пропустишь, если моргнёшь, — и он отряхнул кисть. Кажется, Юджи тоже жаловался, что у него устают руки от долгих тренировок с катаной.       — Сугуру-у, — промурчал он, как они оба делали, когда им было восемнадцать лет.       — Что?       Встретил объятия, пропустив ладонь ему по талии, и нащупал стопой пятку. Под теплом одеяла — будто проверяя, осталось ли у них хотя бы что-то, что было раньше.       Будет из чего разжечь костёр в темноте?       — Если всё-таки… — Сатору запнулся.       — М?       — Ты сделаешь это для меня? Я же знаю, что у Шоко всё готово.       В уголках губ засела усмешка — невесёлая, словно Сатору вдруг вспомнил, что ему всего двадцать девять и ему рано умирать, и он посвятил последние годы спасению других людей, а теперь он единственный раз получил то, чего хотел от судьбы, но       ждать       чёрт       ждать хуже, чем что-либо на свете. И может быть, их невозможный единственный шанс сгорит, как промокшая спичка.       — Конечно, — кивнул он и чмокнул его в плечо.       — Хочу, чтобы это был ты, — Сатору оглядел его из-под сонных век. — Я никогда не переставал думать об этом. О нас то есть. У меня же поэтому ничего серьёзного ни с кем потом не было.       Пригрел большим пальцем краешек его губ и ладонью — тоже в них за десять лет сполна накопил — укрыл Сатору щёку. У самого, наверное, лицо покраснело, но какая разница — пускай смотрит.       — Я тоже думал о тебе, — ответил он. — После Заражения даже больше, чем раньше.       — Всё-таки скучал.       — М-г.       Сатору хмыкнул в полусне.       — Зато теперь между нами ничего не стоит. Это даже смешно.       — И я всегда знал, что ты жив.       — А куда я денусь? — усмехнулся он. — Мне нужно присматривать за моими ребятами. Кто-то же должен научить Юджи беречь патроны.       Сам помолчал немного — лишь придвинулись ближе, чтобы сплести под одеялом ноги. То, по чему он тосковал больше всего. Без Сатору всегда холодно.       — Если когда-нибудь…       — Я тоже сделаю это для тебя, — пообещал он поцелуем в волосы.       — Откуда ты знаешь?       — Что?       — Что я хотел спросить.       — Знаю и всё, — Сатору повёл плечом. — Я не такой невнимательный, как всем кажется. По крайней мере, я пытаюсь избавиться от этого.       И сам в ответ тоже ему улыбнулся. Это неплохое начало — научиться не прятать друг от друга душу. Но хотя бы они всегда находили свои безнадёжные, понятные лишь им двоим, способы, чтобы сказать       я люблю тебя       и чтобы никто, кроме них, не расслышал этих слов.