а вечером вечерело

      Шли годы. Смеркалось.       Внезапный порыв ветра выбил форточку, запуская дождь на маленькую кухню. Два предложения, написанные уверенной юношеской рукой, намокли, превращаясь в чернильную лужу.       — Блиииин, — подросток схватился за тетрадь, тут же потянулся к окну, задел кружку с давно остывшим чаем, залил учебник и другие тетради тоже. Всё-таки закрыл окно.       Сел. Вздохнул. Поискал на ручке шкафа полотенце. Поискал в шкафу старые газеты. Нашёл на антресоли утюг.       — Ёбен-бобен, звони ноль-один! — послышалось из коридора.       — Да всё сгорело уже, — печально вздохнул пацан, выходя навстречу отцу.       — Живой?       — Живой…       Константин Игоревич, скептично посмотрев на сына, всё-таки повесил мокрую кожанку на вешалку, стянул за задники ботинки и пошёл проверять жилище: гарью пахло сильно.       — Ты бы окна открыл…       — Дождь, дя…       — Макс, — устало вздохнул Гром.       Макс тоже устало вздохнул: называть родного отца не по имени-отечеству и не дядей Костей он так и не научился.       — А Игорь придёт? — попробовал он сменить тему.       — Кто ж его знает, — слишком беспечно, как показалось Максу, пожал плечами отец. — Что тут случилось-то?       Гром, наплевав на ураган и дождь, всё-таки распахнул окно на кухне и замахал руками, пытаясь прогнать гарь. Жирные капли дождя опять пробрались в квартиру, заливая клетчатую клеёнку и утюг на столе. Макс торопливо выдернул шнур из розетки.       — Да я эт, книжки с тетрадками залил, — почесав курчавый затылок, виновато признался Максим. — Высушить пытался.       — И как? — дядь Костя выглядел заинтригованным.       — Ну… — замялся подросток. — Как-то так, — он достал из ранца прожжённый насквозь учебник по русскому.       — Писец!       — Угу…

В дверь кто-то постучал.

– Кто там? – спросила Анна радостно, не подозревая, что её ждёт впереди.

      Воспитанием сына Константин Игоревич Гром почти не занимался. Виноватым по этому случаю он себя почти не ощущал — было и было, вырос лоб здоровенный, в академию поступил, на жизнь не жалуется. По достижении определённого возраста разговор у них состоялся короткий: до свадьбы никаких внуков. Игорь вроде всё понял и вёл себя как образцово-показательный взрослый сын: если домой кого и приводил, то так, чтобы батя следов юношеской любви не обнаруживал. В общем, всем в своей жизни товарищ подполковник Гром был доволен. Нет-нет, скучалось, конечно, былое, но рана от пули в груди о себе давала знать. И сидел бы себе Константин Игоревич, седел и пердел, если бы ВРИО его начальника Прокопенко не вызвал однажды “чайку попить”.       — Фамилия Шустов тебе о чём-нибудь говорит?       Костя, игнорируя табличку “Не курить!”, потянулся за сигаретами.       — А должна? — он много всяких фамилий на своём веку встречал, всего не упомнишь. Федька как-то поник, подёргался туда-сюда и вдруг потянулся к громовской пачке. Кое-как справился со спичками, откинулся на спинку кресла, которое было настолько большим и несуразным, что уже стремящийся к форме шара Прокопенко в этом дермантиновом монстре буквально утопал. Гром, уже привыкший к такой картине, всё равно не сдержал смешок.       — Ну то есть никакого Николая Шустова ты в своей жизни не видел, не знал, не слышал?       Ох, сколько раз Константин представлял себе этот момент. Вот сердце замрёт, но он морду кирпичом удержит, даже не дрогнет, кивнёт Маринке, если та с Ним будет. Или не так. Он— опустился, спился, не дожил до относительно спокойных нулевых, или вообще сел. И вот Маринка приходит к нему — к Косте — просить помощи и покровительства, а он благородно…       — … аварию.       — Что? — Федькины слова как на перемотке проигрались в памяти ещё раз. Он что-то говорил про аварию. Какую аварию?       — Маринка, говорю, в аварию попала, — Костя моргнул. Прокопенко вытащил из ящика стола бутылку “Арарата” и две складные стопочки. Плеснул грамм по двадцать и одну протянул Грому.       — Насмерть.       — А… Этот? — голос звучал спокойно, но вторую стопку Костя тоже опрокинул залпом. И снова моргнул.       — С ней, — со вздохом.       — Земля им пухом.       Третью выпили тоже не чокаясь.       — А ты-то как узнал? — после затянувшегося молчания и ещё одной сигареты спросил Костя.       — Да в нашем районе, отчёты перебирал, и вот… — развёл руками Федя.       — И вот, — повторил за ним жест Костя. Снова закурил.       — И тут, ну, это… — Федька поёрзал на своём кресле, весь посерел будто, — мальчишка у них остался.       Он вытащил из-под зелёного сукна фотографию: Маринка, Этот и мальчишка. Сердце у Кости дрогнуло: вылитый Игорь в те же двенадцать, только посветлее и покурчавее, больше на мать похожий.       — Тест делать будешь? — выждав немного для приличия, спросил замерзшего Грома ВРИО начуправления.       — Да и так понятно… — Константин медленно отложил фото в сторону.       Воспитанием старшего сына Константин Игоревич Гром почти не занимался. Виноватым по этому случаю он себя ощутил впервые, когда тем же вечером выловил долговязого двадцатилетку на кухне, пока тот, прихватив бутерброд с колбасой, не сбежал в неизвестном направлении. Игорёк для приличия попихался, но, заметив тревожный взгляд отца, сам заткнулся и замер.       — Бать, ты чё? Умер кто? — крошки батона застряли в отросших усишках. И вот как ему такому, взрослому ребёнку, расскажешь? У самого Кости в этом возрасте уже Игорь был на подходе. — Батя! Ты не пугай, пап! — Игорёк вцепился в его плечо и попытался растормошить.       — Да сядь ты, сядь, не мельтеши! Слушай…       И он рассказал, стараясь смотреть сыну в лицо и борясь с искушением отвести глаза, рассказал всё, как есть.       — И чё теперь с мелким будет? — дослушав до конца, спросил Гром-младший.       — Если родня опеку не оформит…       —... а ты чё, не будешь?       И вот тут-то Косте и стало стыдно.

Кровь хлынула к лицу Анны. Воспоминания обо всей прожитой жизни молниеносно пронеслись в её голове. Всё замерло вокруг. Только было слышно, как на кухне медленно и ритмично капает из крана вода.

      Первое время Макс стеснялся новую семью. У него были мама и папа. А потом их не стало. У него была бабушка — папина мама, но после смерти папы баб Шура почему-то не захотела взять Максима к себе. Потом у него никого не стало. А потом пришёл подполковник Гром Константин Игоревич. И Максим решил, что его сдадут в детдом. Но вместо этого его отвезли в квартиру в старинном доме. В квартире было большое витражное окно и красивая печка. По углам там и тут валялись вещи, было много книг. Сначала маленькому Максиму показалось, что в этом доме грязно, но потом он догадался, что всё просто очень старое.       — Это Игорь, — сказал Константин Игоревич, когда вечером того же дня в старую, но симпатичную квартиру пришёл ещё один Гром. — Твой старший брат.       Макс задрал голову, разглядывая старшего брата. Он раньше всегда хотел себе такого. Но не думал, что брат получится таким высоким. Папа высоким не был, подумал Максим. А потом вспомнил, что папа — это Константин Игоревич. А тот был почти таким же высоким, как Игорь.       — Максим, — неуверенно протянул руку мальчик. Игорь уверенно, но бережно, пожал его ладошку. — А ты тоже милиционер? — Поглядывая на форменную рубашку, спросил Шустов.       — Буду, когда закончу. — Игорь подтащил табуретку и сел, чтобы быть на одном уровне с младшим. — А ты уже знаешь, кем хочешь стать? Мальчишка строго посмотрел на брата и на дядю Костю, а потом уверенно кивнул:       — Я людей спасать буду. Чтобы все мамы домой возвращались.