god forbid

Хоровое пение мягко отталкивалось от стен храма, возносясь к пестрым фрескам и росписям под потолком. Солнце за окном давно село, его лучи больше не беспокоили блестящие витражи, и лишь теплый свет церковных свеч освещал внутренне убранство. Их запах быстро приедался, однако для того, кто служил под куполом достаточно долго, это уже был привычный аромат с примесью легкого дымка, который был виден, если подойти к алтарю достаточно близко. Один из священников поднялся со своего места, подол сутаны тихо хлопнул от резкого движения. Он поклонился остальным, беззвучно извиняясь за потревоженную атмосферу, а после вышел из-за лавки и направился в другой зал храма. Глухой стук его каблуков ударялся о пол и затихал не сразу, что контрастировало с уже ослабевающими голосами поющих. Поздний вечер конца октября был таким же, как и все другие, подобные ему: самые верные служители оставались до последнего часа, бубня себе под нос молитвы и озираясь по сторонам, словно до этого они не видели всех этих фресок и икон. Тодзи предпочитал не обращать на них слишком много внимания, терпеливо ожидая, когда же наконец храм опустеет достаточно, чтобы выдохнуть. Однако у него было еще одно важное дело. Два, если знать опасно много. Священник прошел к исповедальне в самом тихом углу храма, заходя внутрь и ожидая, когда к нему присоединятся. Молодой человек, который словно по расписанию наведывался излить душу с надеждой, что его за деяния Бог простит и никогда не накажет, зашёл спустя несколько мгновений. Зенин придерживался своего мнения и взглядов, однако каждый раз он душил в себе даже зачатки противищихся мыслей. В детстве в его голову вбили мысли и законы, которых должен придерживаться богослужитель, достаточно крепко, чтобы желание нарушать устой у него пропал. Дрожащим голосом человек за деревянной ширмой лепетал что-то о том, как ему невероятно жаль, запинаясь и произнося святое имя. — Не упоминай имя Его напрасно. Вполголоса напомнил священник, закрывая глаза и беззвучно вздыхая. Он знал, что такова была его работа: слушать, успокаивать, помогать. Из раза в раз, вне зависимости от того, какой был человек и насколько греховным он являлся. Парень заикнулся, извиняясь, и продолжил свой сумбурно-повторяющийся монолог. Порой Тодзи задумывался, зачем он все это делает до сих пор, зачем каждый раз наведывается в церковь, кланяется кому-то и пытается доказать идею значимости Бога. Он верил в всевышние силы и был уверен, что так надо, однако гложущее чувство грызло его горло изнутри. Зенин не был достаточно прилежным, изредка позволяя себе ругательства, произнесенные под нос и услышанные случайно проходившей мимо монашкой. Он и не был безгрешным, но знал, что каждый, даже самый набожный человек наподобие его отца или деда, кишмя кишил грязными секретами и извращёнными фантазиями. Даже если взять того самого парня, делящим с ним исповедальню — непутевый раздолбай, чья неосторожность привела к смерти его племянницы. Это была всецело его вина, и Тодзи это было отвратительно, однако он глотал собственную желчь, натянуто произнося: — Попроси у Бога прощения, и он обязательно тебя выслушает. Из раза в раз одно и то же. Он верил, его веру пытались разбить, и ему ничего не оставалось, кроме как каменной стеной стоять против и на пути. Или не обращать внимания. Он выдыхал, сжимая края собственной одежды и терпел. У человека за деревянной стеной закончились слова, и он, захлебываясь рыданиями, зачем-то попросил у священника прощения несколько раз, прежде чем быстро встать и уйти. Тодзи ничего ему не сказал, качая головой. Он не любил эту маленькую комнатку и все, что с ней было связано: исповедальня слишком много раз слышала то, что никогда не должно было быть произнесено и заперто на надежный замок в совести людской. Однако люди были отвратительны, и Тодзи как никто иной знал это. Поток его бурлящих мыслей развеяла внезапная тишина, которая в последний раз прервалась тяжелым скрипом огромных дверей храма, и воцарилась вновь. Хор допел свою песню и ушел, а все остальные богослужители произнесли свою последнюю молитву на сегодня и так же тихо исчезли. Во всех залах был лишь тихий полумрак, чей покой нарушал шелест языков пламени от многочисленных свечей и негромкое завывание осеннего ветра. Тодзи успел с облегчением вздохнуть, откидываясь назад на стуле. Он чувствовал странную притягательность этого небольшого помещения, словно ощущая единение с самим собой и собственными чувствами спустя целую изнурительную вечность, тянущуюся необычайно долго. Дверь по ту сторону ширмы растворилась, мягко и медленно открываясь. Не было ни единого звука, кроме этого тихого скрипа, что застало священника врасплох. Он почувствовал, как его сердце в груди дрогнуло, но никак не показал этого, лишь приоткрывая глаза и наблюдая, как за маленькими щелями в деревянной перегородке чья-то крупная тень двинулась, заходя внутрь. Шаги были тяжелыми, но практически бесшумные, что давало обманчивое представление о ком-то, решившем по какой-то причине наведаться в храм в такой час, когда едва ли хоть одна живая душа осталась, чтобы излить все свои грехи. — Прекрасное место, — бархатный, низкий и тягучий голос проговорил в полу-шепоте, словно боясь спугнуть того, чей покой он решил потревожить. Тодзи нахмурил брови, сердце в его груди еще раз гулко стукнуло, словно напоминая тому дышать. — В этот раз поздно, — решился ответить священник после небольшой паузы, нехотя шевеля языком. Увы, уже по первым умиротворяющим секундам наступившей тишины он смог понять, кто мог бы ступить за порог исповедальни. — Были неотложные дела. Тем более, сегодняшняя дата мне нравится сильно больше предыдущих. Стул под весом собеседника скрипнул, когда тот попытался сесть более комфортно. Тодзи хотел зацепиться за этот звук, чтобы у него было оправдание в виде собственной отвлеченности, дабы не продолжать диалог. Но это было неизбежно. Притягательно-мягкий и обманчивый тон заставил что-то в уставшем уме Тодзи усомниться в опасности ситуации. Вещь перестает быть страшной и ужасающей, если она случается с определенной периодичностью; чуть чаще, чем раз в вечность. Священник усмехнулся про себя над этой идеей, прежде чем вновь вздохнуть и краем глаза взглянуть на одно из отверстий в стене, позволяющих голоса быть услышанными. Обычно он этого не делал, желая оставить образ личности, сам по себе возникающий в голове, таким, какой он был. К собственному сожалению, Тодзи отлично знал истинное обличие кого-то «по ту сторону». «По ту сторону» — во многих смыслах. — Какова твоя цель? — решил нарушить тишину богослужитель за неимением выбора. В ответ он получил кратковременную паузу, прерывающуюся смешком. — Какова моя цель? — «не»известный повторил с каплей сарказма и ядовитости в голосе, которые исчезли в следующее мгновение. — К чему такие неуместные вопросы? И вновь скрип стула. Тодзи мог видеть, как тот, с кем он разговаривал, слегка сдвинулся со своего места, его нижняя челюсть прислонилась к деревянной стенке практически вплотную, и взгляд священника скользнул по бледной, гладкой коже и легкой усмешке, играющую на таких же бледноватых губах. — Не я был тем, кого придавил суккуб к амвону, раздевая практически догола, о, святой отец, — последние слова тот сладко протянул, явно издеваясь. Священник попытался проглотить фырчание, которое инстинктивно вырвалось у него из горла, прежде чем усмехнуться. Сукин сын. Оставляя личность по ту сторону без ответа, Тодзи поднялся со своего места и отворил дверь, покидая исповедальню. Опять же, небольшая комната знала слишком многое, и священник не хотел, чтобы она страдала еще больше. Зенин мог слышать, как вторая дверца также открылась, но он даже не взглянул на темный силуэт, выходящий из нее. Тодзи поправил свою колорадку в немного нервном жесте, после чего вздохнул, успокаивая шалящие нервы и сердце, и прошел в другой зал. Бесшумные шаги тянулись за ним, словно бессознательная тень. В каком-то смысле, тот ей и являлся. — Мне ждать еще более глупых вопросов? Раздался голос позади после очередной тягучей паузы, заставляя Тодзи прикусить собственную губу, чтобы не дать очередному смешку сорваться. Он чувствовал себя по-странному неспокойно, и это нельзя было сравнить со страхом или обеспокоенностью за собственную безопасность. Наиболее подходящим словом будет «предвкушение», почти нездоровое, почти… грешно-сладковатое. Священник повернул голову в сторону, его взгляд поймал силуэт позади, когда они оба шли в пустую капеллу. Зенин хмыкнул, рукой проводя по одному из панно, пальцами очерчивая гладкие края. — Не думаю. Если ты будешь достаточно ясен в своих выражениях, конечно же, — ответил богослужитель, отворяя дверь в свободную комнату, которую еще просто не успели обставить и занять ничьи святые глаза, изображенные на иконах. Это была единственная комната, где они вдвоем могли находиться без угрызения совести. Почти. — Я всегда предельно ясен. Ты тот, кто чаще говорит заурядными оборотами речи и устаревшими выражениями из одной несправедливо популярной книжонки, — со скучающим вздохом, «тень» села на одну из лавочек капеллы, по-хозяйки по ней распластавшись и сложив руки на ее спинке. — Библия — не просто «популярная книжонка», — в голосе Тодзи слышалась капля раздражения; такие небрежно брошенные слова уязвляли его непринуждённость больше всего. — Я не говорил «популярная книжонка». Я сказал «несправедливо популярная», — едко поправил его тот, перемещая свой взгляд на спину священника, который остановился у алтаря перед витражом, украшающим стекло. — Рёмен, — имя соскользнуло с его губ с фантомным ядовитым привкусом, словно это было не тем, что следовало произносить в стенах храма. Несмотря на это, Зенин не пожалел холодного тона, в котором скрывалось явное предупреждение. — Тодзи, — мягко парировал Сукуна; дразнящая ухмылка, играющая на его губах, почти резала слух, а пронизывающий взгляд заставлял кожу практически почувствовать пробегающих холодок, даже если она скрывалась под чёрной сутаной. Зенин отряхнул эту мысль, не оборачиваясь и не удовлетворяя и без того огромное эго далеко не божьей твари своим вниманием. Пока что. Алтарь был пуст, на его поверхности собралась светлая пыль, которая блестела от приглушенного света свеч. Священник провел ладонью по гладкой деревянной поверхности, оттягивая момент, когда Рёмен сделает очередной комментарий. Вместо этого, тот лишь вздохнул, слегка наклоняя голову и с интересом наблюдая. После небольшой паузы Сукуна аккуратно встал со скамьи, делая шаг навстречу Тодзи. Он мог видеть и чувствовать напряжение, циркулирующее по крови стоящего перед ним человека. Рёмен мог чувствовать это так же, как и присутствие холодного лезвия серебряного ножа, прячущегося под внешним одеянием священника, словно притаившийся зверь. По странной причине Сукуна не сомневался в владении Тодзи подобным оружием; мало того, он был уверен, что богослужитель сможет сделать выпад первым и ранить без толики сомнения или раздумья. Все же, этот священник отличался от других. — Ты мне не доверяешь? — Рёмен словно озвучил свои мысли, остановившись на полпути внутреннего рассуждения, потому что вопрос звучал ужасно невпопад. Однако, на удивление, Зенин понял того мгновенно, невольно бросая взгляд на собственное бедро, на котором висел кинжал под слоем его одежды. — Как я могу доверять дьявольскому отродью? — бесстрастно ответил вопросом на вопрос священник, ослабляя хватку воротника на собственном горле. Впервые за день он мог вздохнуть полной грудью, даже если и под чьим-то пристальным вниманием. — Это весьма грубо, святой отец, — Сукуна склонил голову к плечу, не чувствуя изумления перед таким сравнением, однако что-то в его груди предательски ёкнуло от подобной клички. Да, это было обидно. Тодзи ничего не ответил, прикусывая собственный язык, хотя он не жалел о сказанных словах. Едва ли как-то иначе можно назвать создание, живущее не одну сотню лет и сосущее кровь и жизненную силу из других существ. К сожалению, священник заполучил себе личную подобную тварь за какой-то из своих грехов. Даже если Сукуна «спас» его когда-то, Зенин нарёк на себя проклятие, превращающее его судьбу в некую «подпитку» для такого вот настырного существа в лице Рёмена. — У меня не было цели намеренно тебя оскорбить. Я лишь называю вещи своими именами, — святая мягкость в его голосе фальшивила так же, как и спокойствие в движениях Тодзи, когда тот отстегивал пелерину от воротника и складывал ее на алтарь. — Тем более, мне кажется, ты слышал куда более обидные высказывания в свой адрес. — Слышать их от тебя по-особенному больно, — Сукуна ответил со вздохом, его взгляд ни на секунду не отрывался от движений рук священника, словно ожидая какого-нибудь выпада. Но он знал, что этого никогда не произойдет. Не произойдет того, чтобы богослужитель прикончил вампира в стенах храма. Не сегодня. — Тогда я прошу прощения, — Зенин говорил вполголоса, пока его длинные пальцы с легкостью расправлялись с пуговицами на его сутане. Ни дрожи, ни сомнений в его действиях, хотя тяжесть в груди никогда не утихала, словно затаскивая с собой в непонятную темную пучину чего-то страшного. «Страшного» как «страшный грех», как совершение чего-то неправильного, как предательство самого себя. Или, если быть предельно точным, собственных принципов. Рёмен оставил неискреннее извинение без ответа, его красноватая радужка глаз едва горела в полумраке капеллы. Тодзи снял с себя сутану, также складывая её на алтаре рядом с серебряным холодным оружием, после чего избавляясь от колоратки и темной рубашки. Его кожа была бледной, но не настолько, чтобы быть похожей на кожу кого-то вроде Сукуны. Взгляд последнего обвел спину священника не мигая, вид длинных шрамов, проходящих через всю поверхность кожи, всегда заставлял что-то в его груди невольно сжиматься, но едва ли вампир признает это. Все же, Тодзи получил это в наказание за неповиновение в своем юношестве, чтобы стать «настоящим священником». Хотя даже Рёмен не разделял такую жестокость. — Ты должен подумать о моем предложении, — подал голос Сукуна, делая еще несколько тихих шагов в сторону Зенина и останавливаясь на расстоянии вытянутой руки от того, кто стоял на невысоком амвоне. — Стать таким же, как ты, чтобы шрамы зажили? Едва ли, — мышцы на спине священника невольно напряглись, он чувствовал присутствие другого прямо за собой слишком ярко, слишком… — Этого никогда не случится. — Упертый, — хмыкнул Рёмен, наблюдая, как Тодзи наконец развернулся к нему лицом, складывая руки перед собой в почти покорном жесте. За этим было занятно наблюдать: как священник действует по всем правилам и обычаям, когда его кожа под слоями почетной одежды была покрыта вечными следами от острых клыков кого-то, кому он должен противиться. — Всего лишь верный. И верующий, — Зенин приподнял бровь, следя за взглядом Сукуны, после чего делая полшага навстречу и оставляя между их телами едва заметное расстояние и смотря на того сверху вниз. — Такова моя судьба. Быть здесь и искоренять кого-то вроде тебя, чтобы никто не тревожил обычных людей. — Бред, — усмехнулся тот, оставаясь на своем месте, не смея шевелиться, словно завороженный чужим присутствием. Он мог чувствовать, как от тела человека сочилось тепло, как его кровь циркулировала по тонким венам и как его взгляд был недвижим от красных глаз напротив. — Да, — легко согласился Тодзи, не пряча собственной ухмылки. Он поднял руку, аккуратно кладя ладонь на челюсть Рёмена и слегка поворачивая его голову в сторону. Зенин оглядел того проницательным взглядом: мужчина был одет нелепо просто для своего звания и места. Вампир выглядел так, словно он являлся случайно забредшим в храм парнем с улицы, не более. — Сегодня Хэллоуин. Мог бы одеться чуть более праздничней. Подобающе монстру. Сукуна проглотил очередной смешок, не отводя глаз с лица священника, так по-другому выглядящему именно в этот момент. Украшенный шрамом угол его рта слегка приподнят в невесомой усмешке, шея и ниже — свободны от заточения неудобной одежды, а потому на коже играли блики рядом стоящих свеч, словно переливаясь и контрастируя с холодными от белых стен капеллы тенями. Это притягивало. — Подобающе монстру? — в повторяющемся вопросе читалось легкое непонимание, и Рёмен лишь покачал головой, двигаясь немного, почти незаметно ближе. Тон его голоса сменился более тихим и спокойным, почти ласковым. — Вампиры влюбляются лишь раз в жизнь и никогда не покидают свою любовь. Люди же готовы рвать сердца друг другу, словно это ничего не стоит. Разве я не подхожу под понятие того самого «монстра»? — Как романтично, — с легкой издевкой проговорил Тодзи, прежде чем наклониться чуть ближе к лицу Сукуны. — Я уже сочувствую существу, которому не посчастливится стать объектом твоей «любви». Вампир вновь позволил небольшой паузе задержаться между ними, пока сам он думал, настолько ли святые слова и аромат свеч действовали на сознание священника, делая его непробиваемо тупым. Но он оставил такую грубую мысль при себе, вместо этого мягко и осторожно кладя руку на талию мужчины. Кожа Зенина словно слегка дернулась, касание чувствовалось обжигающе-горячим, хотя Тодзи знал, что руки и вообще все о Рёмене было мертвецки холодным. — Встань на колени перед своим священником. Давай уже закончим это, — шепот богослужителя казался языками пламени, которые бесшумно шевелились, щекотя воздух и кожу и вздрагивая от малейшего шума. Зенин убрал свою руку от лица Сукуны, кончики его пальцев словно слегка не успевали за движениями, задерживаясь на секунду на чужом подбородке. — Ты не умеешь ценить время, — хмыкнул с легкой ухмылкой Рёмен, аккуратно опускаясь на одно колено, затем на второе. Он взглянул вверх, больший мрак окутывал его лицо и силуэт, делая алые глаза и бледную кожу еще более выразительными. — Вечно куда-то торопишься. Твой Бог никуда не убежит. — Конечно не убежит. Он всегда со мной, — Тодзи слегка облокотился назад, все ещё стоя на возвышенности амвона и теперь опираясь одной рукой о край алтаря. Его взгляд сомкнулся с глазами вампира; на их дне словно что-то играло. Какое-то тихое озорство, но там также была примесь чего-то более мягкого. Священник не заострил на этом своего внимания, принимая такой обманчивый тонкий жест за обычную пошлость. — Даже сейчас? — Сукуна говорил полушёпотом, его правая рука оставалась на талии Зенина, пока левая легким движением расстегнула слаксы мужчины и потянула вниз. — Когда ты занимаешься чем угодно, но не служишь ему? — Я лишь держу свою клятву, не более, — голос Тодзи невольно потерял несколько октав, соответствуя тону вампира. Священник почувствовал холодок, пробегающий по его оголенному телу вслед за легким касанием пальцев Рёмена на своем бедре. Они оба знали, что дело было не только лишь в какой-то старой клятве. Знали, что это вовсе не «Бог», которым прикрывался его служитель. Но никто из них этого не признает; по крайней мере, сейчас. — Конечно, клятву. Она может считаться богохульством? — вампир прошептал свой вопрос, его дыхание слегка щекотало кожу другого. Взгляд Сукуны невольно скользнул вниз: верхнюю и внутренюю часть бедер священника украшали глубокие шрамы: следы острых и жадных клыков, которые из раза в раз, из месяца в месяц впивались в них, не желая отпускать с каждым разом все больше и больше. — Вряд ли твой идол оценит столь низкое падение твоей личности… Едва тут осталось что-то святое. — Не это предстоит решать не божьей твари, стоящей на коленях перед обычным человеком и выполняющим его указания, — подметил Тодзи. Его рука опустилась на ухоженные волосы цвета грязного розового золота: столь необычные, что в ином случае Зенин бы подумал, что это дар свыше. — Прекрати строить козни, Рёмен. — В этом весь смысл моей жизни, — журчал тот в ответ, наклоняясь чуть ближе и позволяя своим бледным губам соприкоснуться с чувствительной кожей. Мышцы под ней почти незаметно вздрогнули, выдавая истинные чувства священника и его самого с потрохами. Сукуна ухмыльнулся, отстраняясь на мгновение. — А также в том, чтобы доказать, что твоя вера — лишь способ уйти от неудобной реальности и закрывать глаза на очевидное. Его взгляд вновь встретился с темно-изумрудными глазами Зенина, которые смотрели на него так, словно он не был каким-то монстром или тварью, преступившей волю божью и вкусивший кровь близкого. В его взгляде читалось то самое, тянущее на тёмное дно, чувство, которое священник отчаянно топил в себе и своих мыслях. Его взгляд был мягким в какой-то степени; он не мигал, не прерывал свой контакт и ни за что, казалось бы, не забыл бы свечение красноватой радужки, отпечатывая его в своей самой сути. Будто он не являлся слепым и ведомым другой волей, будто не боялся грехов и будто не совершал их сам из раза в раз и не терпел из-за этого наказаний. — Открытость моего сердца и разума позволяет принимать вещи в таком виде, в котором они представлены на самом деле. Прошу, хватит ненужных провокаций, — голос Тодзи на секунду показался натянутым, и если бы Рёмен его не знал, то подумал бы, что тот лжет. Но священник не может лгать: этого попросту нет в его природе. Увиливать — да. Скрывать что-то на самом деле — никогда. — Как скажете, святой отец, — Сукуна прошептал, мягкое касание его губ сменилось сначала влажным следом языка, а после легким щипанием зубов. Это не был укус, нет, всего лишь прелюдия, игра. Заискивание. Зенин подавил желание издать хоть какой-то звук: раннее тяжело стучащее сердце замерло на мгновение, после чего продолжило свой настороженный гул, звучащий в ушах. Священник проходил это много раз, вон доказательство — оставленные следы на его коже, но абсолютно каждый конец месяца становился для него той самой единственной невыполнимой задачей. Он не мог держать свою голову в холоде, а душу в оковах веры: каждый раз что-то в его груди обрывалось, стоило заметить знакомый силуэт на расстоянии одного дыхания. Иногда Тодзи и вовсе казалось, что он сходит с ума: тяжелая и в то же время невесомая тень мерещилась ему за каждой колонной храма, каждый шелест беспокойной свечи словно указывал на чьё-то присутствие, но священник лишь закрывал глаза, зная, что его не посмеют тронуть. Не тогда, когда время еще «не пришло». Но за тонким стеклом витража свистел холодный октябрьский ветер, граничащий с щиплющим кожу зимним дыханием. Конец месяца, почти конец осени. Вампир мог позволить себе выходить из собственных оков проклятия наружу на немного дольше, чем обычно: он мог ходить по улицам, когда было ещё множество людей. Мог смотреть на них, чувствовать их бьющиеся сердца и кровь, плавно текущую по их венам. Но он ни за что и никогда бы не перепутал их кровь с той, которая сейчас словно замерла под его клыками. Эта кровь была гуще, слаще и аппетитнее любой другой. Текущая в ней вера, текущее в ней покорство и упрямство одновременно пьянили лучше любого алкоголя, а запах бледноватой, но не настолько белой кожи был лучше любого аромата. Сукуна прилагает немного больше усилий, и мягкая ткань податливо прожимается. Тонкие её соединения рвутся, оголяя уязвимые капилляры и прячующуюся за ними толстую вену. Одно движение — и алая жидкость стекает по голодным зубам вниз, прямиком в горло, словно живительный эликсир. Рёмен скользит рукой по гладкой коже — аккуратно приподнимает бедро Тодзи и кладет его себе на плечо. Позиция священника неустойчивая — ему приходится напрягать свои мышцы, чтобы случайно не упасть, что заставляет его кровь течь еще гуще. Вампир удовлетворенно мычит, все ещё не отрываясь от чужой плоти, словно голодный зверь наконец заполучил свою добычу. Так все и было — он не хотел — не мог — пить других, вкушать их кровь и мучать свою глотку «неродным» ароматом. Все было не то, абсолютно всегда. Кроме последнего дня каждого месяца. Именно тогда мертвец мог чувствовать себя по-настоящему живым. С губ Зенина срывается прерывистый вздох, когда он чувствует, как собственная кровь стекает с его ноги вниз, словно его жизнь понемногу утекает от него самого к кому-то другому. Священник прикрывает глаза: ощущение не является неприятным и далеко не инородным. Он привык, привык к такому положению и привык к уколу чужих клыков. К чему он точно еще не привык — получать от этого удовольствие. Это было приятно: наблюдать, как алая жидкость стекает по подбородку, размазывается по чужим губам и языку. Как эти чужие губы отстраняются, чтобы глотнуть воздуха, и как глаза напротив сверкают ярче обычного, словно в них вдохнули что-то светлое, словно в холодном теле наконец появилось тепло, разливающееся внутри приятным чувством. — Боже… — выдыхает Тодзи, слегка запрокидывая голову назад, когда Рёмен делает ещё один укус, на этот раз менее болезненный и жадный. Теперь он не просто пьет: он вкушает, как вкусил бы дорогое вино, если бы видел смысл пить горький алкоголь. — Мне приятна такая оценка, но я сомневаюсь, что Всевышний будет этому рад, — голос вампира больше походил на низкий рокот, когда он слизывал остатки крови с бедра, немного облегчая боль и неприятное покалывание. Сукуна вновь прильнул к коже, на этот раз оставляя там не грубый след, а мягкий поцелуй, словно извиняющийся жест. — Замолчи. Боже, просто замолчи… Блять, — его речь прервалась тихим шипением, когда Рёмен вновь обнажил свои клыки, снова раня податливую плоть. В третий раз. Последний. Вампир прикрыл глаза, наслаждаясь истекающими секундами своей «жизни». Будь его воля — он бы никогда и ни за что не покинул бы это место. Сильный владыка, грозный лорд. И его любимое пристанище — быть на коленях между бедрами греховного священника, который противился собственным чувствам и больше походил на упертого барана. Но не сейчас. Сейчас Зенин был словно оголённый нерв: чувствительный, чувственный, уязвимый, настоящий. Не прикрытый вуалью святых писаний или своими бреднями о том, что его кто-то покарает; не увиливающий от ответа и не отрицающий очевидного. Здесь, сейчас, в этот момент он именно такой, каким Сукуна его видел. Каким Рёмен его жалко любил. Жалко, потому что понимал, что этой проклятой, чертовой любви предстоит разбиться через несколько минут, когда раны священника затянутся, а привкус крови на собственном языке не будет таким ярким. Хватка Тодзи на чужих волосах усилилась, когда челюсть Сукуны сомкнулась еще сильнее, будто тот пытался оторвать себе кусок. Или искал оправданий, чтобы не отпускать подольше. Но вампир подчинился, его клыки выскользнули из мягкой кожи, из которой струйками потекла теплая кровь. Рёмен поймал её языком вновь, в последний раз, словно в качестве десерта. — Жадный, — со вздохом Зенин взглянул вниз, наблюдая, как вампир достал из своего кармана белоснежную салфетку, больше походившее на небольшое полотенце. Он аккуратно протер бедро священника, снимая его с собственного плеча, после чего поднялся на ноги. — Я лишь ценю момент, — он мягко хмыкнул, аккуратно слизывая капли оставшейся крови с губ. В глазах Сукуны был другой блекс: помимо сытости там скрывалась какая-то необыкновенная нежность, доселе спрятанная на тысячу замков. Тодзи приметил эту занимательную закономерность давно — вампир всегда так смотрел на него, когда тот был чуть более довольным, чем обычно. — И, возможно, лишь немного злоупотребляю своей властью. Ты не можешь меня винить. — Чтобы винить, нужно понимать, что у человека есть совесть, — священник усмехнулся, прежде чем вздохнуть ещё раз, прочищая горло, и наконец прикрыть свою практически полную наготу. — Ты же не являешься человеком. И совестью не обладаешь. — Сладок в выражениях, как и всегда, — легкая язвительность была Рёмену к лицу, поэтому Зенин терпел и этот аспект природы вампира. Сукуна сделал шаг вперёд, поднимаясь на амвон и теперь стоя вплотную к мужчине. — Тебе повезло, что лицом вышел. Голос его вновь опустился до шёпота, когда он наклонился ближе. Тодзи не дрогнул, стоя неподвижно и чувствуя позвоночником, как деревянный край алтаря впивался в его оголенную кожу. Их зрительный контакт сохранялся таким же постоянным: зеленый напротив красного, огонь напротив блеска. Рёмен положил свою руку на верхнюю часть бедра священника, чтобы наклониться еще ближе: его необычно-горячее дыхание теперь обжигало чувствительную кожу на шее. Зенин инстинктивно склонил голову в сторону, словно приглашая того, хотя все его внутренности кричали о том, что он должен оттолкнуть, отпрянуть, схватиться за рукоять кинжала, что так удобно упиралась в его ладонь. — Хочешь сказать, что иначе бы ты меня убил? — тихая усмешка пронизывала вопрос, как в этот момент кончики пальцев Сукуны словно пронизывали кожу Тодзи, добираясь его самого его сердца. Обычное легкое касание чувствовалось как холодный ожог, что навсегда останется на его теле. — Никогда, — Рёмен аккуратно, нехарактерно мягко коснулся губами чужой шеи. Вена отчаянно пульсировала под его ртом, словно умоляя не ранить. И он не ранил. Никогда бы не позволил себе такую роскошь. Не сейчас и никогда. Быть может, в следующий раз священник сложит свои руки в последний день своей службы, сорвет с себя оковы и будет готов идти бок о бок с тем, кому должен противиться. Быть может, через месяц вампир не явится в этот храм, навсегда отказавшись от своей пьянящей зависимости одним человеком. Или, быть может, все останется так, как это есть сейчас. Так, как это будет всегда.