Вместо бала

Под недоуменное и недовыговоренное "Сашка, чего это ты?" Святогора Рюриковича, Александр Петрович, именуемый Его Высочеством Великим князем, на деле являющийся Санкт-Петербургом, поспешно и несколько дергано извинился и покинул вначале чету Волховых, а затем и залу, в которой проводился очередной вычурный бал, который столица империи какого-то черта обязана была посетить. Если говорить откровенно, то Саша подобного рода мероприятия любил необыкновенно, все-таки, пышный и наполненный придворными развлечениями восемнадцатый век, на который пришлось его рождение и детство, не прошёл зря. Тем не менее, последние неспокойные годы принесли слишком много хлопот, и поэтому постоянные увеселения уже казались чем-то лишним и за гранью. Но, конечно, знатная верхушка никогда не могла устоять перед разного рода искушениями, а в таком случае выбора не оставалось. Торопливыми неровными шагами Саша минул все витиеватые колонны, возвышавшиеся вдоль стены слишком тёмного на контрасте с освещенным несчетным количеством свечей залом и добрался наконец до своего кабинета, ставшего почти уже, собственно, покоями. Спать если и удавалось, то уж точно не в мягкой постели в другом конце дворца, приходилось размещаться на рабочем месте. Убедившись в том, что никто не сумеет его побеспокоить, Петербург запер дверь и в ту же секунду сполз без сил по ней на пол. Древесный паркет обжег кожу холодом, напоминая скорее ледяную мраморную плиту. Дышать становилось все труднее, негнущиеся пальцы слушаться не хотели, но в конце концов душащий мундир оказался где-то под столом. Спустя минуту-полторы дыхание выровнялось, голова, только что забитая водоворотом мыслей, трещавшая от переизбытка эмоций и голосов в ней, оказалась непривычно и не то чтобы приятно пуста, ощущение потери контроля над происходящим сошло на нет. Такие приступы уже становились неотъемлемой частью повседневной жизни столицы—с появлением тайных обществ императора настигла паранойя, все будто начали сходить с ума, и не отразиться на Александре это не могло. Иногда эти панические состояния сопровождала и потеря памяти–тут стоит спасибо сказать, что глаза не приобретали красный оттенок, как это происходило в пугающих до ужаса еще маленького Сашу поучительных историях Михаила Юрьевича о других городах. Словно мозг промывают, и даже сам он уже не знает, что думать: по ощущениям личность разваливается и оставляет после себя несколько не прекращающих стоять на своём частей. Всё, что остается–это опираться на искреннюю привязанность и любовь к монаршей семье. И обещание отцу во что бы то ни стало империю сохранить. А, быть может, не такая уж и хорошая Саша столица, раз уж не способен мало того, что удовлетворить свой народ или, по крайней мере, сдержать его бурный нрав, превращающийся уже в подобие грядущего восстания, так ещё и уберечь свой собственный разум от нападок со всех сторон?... *** Миша, уже совсем оправившийся после пожара двенадцатилетней давности, безо всяких бинтов, саднящих ожогов и стеснений в движениях, наслаждался спокойной размеренной жизнью в отстраивающейся Москве. Однако регулярные поездки в Петербург ради проверки бывшего подопечного (на деле, безусловно, гораздо приятнее воспринимать его как почти возлюбленного) никто не отменял, так что в этот раз обитателям Зимнего дворца вновь пришлось терпеть хоть и немного присмиревшего ко второй четверти девятнадцатого века, но, тем, не менее, довольно язвительного Московского. А тот самый подопечный за годы разлуки со своим наставником и главной опорой как в делах государственных, так и в обычной жизни, подрос, возмужал и нацепил на себя маску холодного правителя. Она уже, кажется, сливалась с самим Александром, статным, гордым, красивым и умным, если не уважаемым абсолютно всеми, то хотя бы внушающим страх–идеальная партия для какой-нибудь дамы высшего общества. Это и стало переломным моментом, заставившим Михаила осознать и даже принять свои неоднозначные чувства к Саше, наедине сохраняющим нежность и тонкость своей души. Ушли и отвращение, и ревность, и раздражение, раньше преследующие Москву при каждой встрече с юной столицей, оставив место лишь безграничной любви. Так что Москва бросил попытки прилично удалиться из общества назойливых глупых красоток и бесцеремонно проигнорировал очередную брошенную ему фразу с очевидным обольстительным подтекстом и, выслушав все упрёки Новгорода, наконец вызнал направление нужной ему персоны. Не в характере его Сашеньки пропускать горячо любимые им светские мероприятия, это Миша знал наверняка–тут уж наоборот, скорее важное собрание придётся проводить без Романова, зато все спектакли, выпавшие по неудаче на то же время, будут им просмотрены. С другой стороны, его Сашенька сам не свой уже не один месяц–свалилось слишком много на молодую голову. Иногда Миша забывает, что Саша вырос и повзрослел, а взрослым так и не стал, и рано ему–только вышел из подросткового возраста, гормоны бьют ключом, ему бы так по театрам с балами и ходить, пускать стаканчики шампанского под глуповатый, но умильный флирт с такими же юными девушками, гулять, но вынужден нести ответственность за огромную империю, ещё и не по своей воле. Да даже детство ему прожить нормально не дали, вопреки всем удовольствиям императорского чада–это Москва осознавал долго, борясь с желанием обвинить во всех своих бедах ребёнка, который оказался в итоге такой же жертвой обстоятельств. Во всяком случае, теперь нет у них ни обид друг на друга, а все переживания можно и высказать. Полезный навык–разговаривать—истина простецкая, а воплощали её они долго и мучительно, скованные смущением в самом начале отношений (от себя Москва после половины тысячелетия жизни, повидавший слишком много, такого поведения не ожидал). *** —Александр Петрович, разрешите?–после проигнорированного стука Московский решил подать голос, однако и на него с полминуты никто не реагировал. Но вот внезапно дверь открылась, словно провалившись. Её грубо оттолкнули вбок, а Михаила крепко схватили за предплечье, втянули в помещение, а затем обхватили где-то у талии, уткнувшись в шею. —Михаил Юрьевич, я схожу с ума!—прозвучало слишком отчаянно, и оторопевший Миша смог лишь неспешно ответить на объятия и аккуратно погладить трясущиеся плечи. —Скажите, ради чего это все? Я не справляюсь и не справлюсь. Вы были правы, Пётр Алексеевич возложил на меня огромнейшие надежды, это выше моих сил. Империя умрёт, а я ничего не смогу сделать! Что, если заговорщики добьются своего? Они в моей голове! И никогда не прекращают кричать! Михаил Юрьевич, прошу, возьмите все в свои руки! —Александр Петрович, ну же, прекратите!—Петербург как умалишенный продрлжал тараторить что-то с необкновенной скоростью и, казалось, ничего не слышал. —Сашенька, вы совсем разошлись, вдохните поглубже. Вот так. Послушаете меня? Я, конечно, давно не ваш учитель, да и редко умные вещи рассказываю, но все же.—Саша слегка попятился и уставился в ясные голубые, будто светящиеся в лунном мерцании глаза.—Неужели вы считаете, что может случиться так, чтобы все всему будут довольны? Обычное дело–эти ваши заговорщики. А устроят восстание—нам не впервой, и с ним справимся. Я буду рядом, слышите? Вам бы отдыхать побольше, быть может, и голове вашей светлой полегче станет, ну? —Батюшка император... —Батюшка император взрослый дядя и сам о себе позаботится, а мы с вами можем вашу дорогую сестру Софьюшку навестить и отдохнуть у неё денек-другой? И препираться не смейте!—И хотя последний наказ исполнен не был, вскоре оба, уставшие для споров, замолчали вовсе, оставив недосказанное недосказанным. Слышались лишь шумные вздохи Саши в качестве единственного напоминания о недавней сцене. *** —Сашенька! Опять этот хлыщ московский домогается?—заботливо прогремело за стеной святогоровским басом.