сахарный человек

ну есть же что-то нечеловечное в том, как он просто смотрит в его глаза. на подобии пытки. это не должно чувствоваться физически, даже ментально, кажется, не должно, а ранит, а ведь отчего-то бьёт под дых: как чувствовать пальцы на голой коже, когда не хочется. как чувствовать сладкое нытье колотой-резаной под ребрами, откуда-то из-за спины. как понимать, что это несерьезно. утро. день в беспамятстве. вечер. чужой номер. ведь слава-то сам на это напросился. собирается в три счёта, гордо задирает подбородок, выйдя в новой кофте. зеркало говорит, что хорош. (на задворках сознания неловкие волны непонятных тонов. ровный голос – его. пальцы, тверже стали, – тоже.) слава не идет пешком, торопится: автобус зайцем, неуверенным отражение в окошке. неувереннее в метро. на нужной станции своим ходом пять минут ощущается как сотня. проверить карманы, все ли с собой: карта, ключ, презики, обёртки. нога трясётся. у нужного дома почти столбенеет, почти трусит, почти уходит, думает, нахуй, думает, что снова. не первый раз, не третий, не последний (пожалуйста, "да", пожалуйста, "нет", пожалуйста, "ладно похуй"). печает: "подхожу". полупустой аккаунт не читает, но спускается встретить немногим позже. о-кси-ми-рон. о-о-окси. любимая (боже, как ущербно вертится слово на языке, а добавить в интонацию иронию, постмодернизм, постиронию и прочего напусного даже самому уже не хочется) карлица. никогда не мирон, даже когда по имени: оксанка миронова, подстилка шокка. славе с ним общение не идёт. похудел, побледнел, выгорел, замай спрашивает за гаражами, за бутылкой водки: "все норм?". – как добрался? – снизошёл потрескавшийся жабий рот. идёт дождь, у славы течёт из носа и сосет под ложечкой. почему-то хочется похвалиться, что сосался с девочкой со второго, – обоим. в обоих случаях незатыкаемый слава теряется. отвечает односложно. "пойдёт." мирон кивает, подбородок едва двигается, замай хлопает по плечу, по-отечески и серьезно, но молчит. смотрит совсем как взрослый. а он же такой и есть: с работой, девушкой, даже, может, будущей женой, стабильными, взрослыми ответами-вопросами. один слава несуразный. один слава как бы где-то и ну... такой? окси глупенький, в домашнем: брючки мятые, длинная футболка под пальто на распашку, кроссы чистые. белые, как снег. высокая платформа. пижон. слава ждёт сезон морозов. пока поднимаются по лестнице, молчат. смешно скрипит обувь. слава вспоминает, как видел федорова до начала этих встреч. картинки крутятся, как на фотоплёнке. слава ходил на олимпиады, от которых в этой жизни не знает ни результатов, ни стараний, ни местечковых знакомых. а кудри, слипшиеся под вьюгой, выучил, да и орлиный нос, да и запах сигарет, да и привкус потери достоинства. окси говорит, что надо подстричься под ноль. слава думает, как пойдёт бить татуировку. перед девочкой стыдно. она хорошая, даже если странная и целует на твердую "три", но от позора у славы идут щёки пятнами. красными, будто в лихорадке. в шутку слава на следующий день после поцелуя с ней говорит, мол, "зачем тебе саня, когда рядом есть я?" в ответ – пауза и кривое придыхание. лифт, дверь, прихожая. лифт, дверь, прихожая, лифт, дверь – в который раз? слава нервничает пуще, чем раньше. окси без спору старше, умнее славы, с глазами, знающими толк во всем, но говорящими же только в пустоту. чистыми и стеклянными, бесполыми: слава заглядывается на острые иглы ресниц. даже пугается, мнется, когда мирон сходу врезается своим жабьим ртом в славин. как же хорошо-о-о-о. пряно, мокро и гадко. слава мог бы заниматься этим часами. язык об язык, окси скинул кроссы, поэтому еще несуразнее и карманнее: липнет банным листом, обвивает бесконечными руками, отрывает пятки от ламината. целует. и еще. и еще. низенький окси, а маленьким по факту себя ощущает слава. хочется бравиться и терзать, как взрослый, самостоятельный мальчик. получается открыть рот, время от времени менять угол, поворот носа, бояться, не знать, куда девать пальцы, кисти, локти, коленки с тряской. окси целует– целует его– судя по слышимому, видимому и в районе паха, окси нравится. а славе с-т-р-а-н-н-о. до ужаса. боже, блять, за что. боже, блять, зачем. боже, почему это прекращается: окси отрывается от славиных губ, выползает из пальто, кидает его у порога и опускается на пол коленями. слава натурально обомлел. чуть ли не помер, когда окси впервые предложил отсосать, водка, выдудая с замаем за гаражами, не придавала ситуации большей реалистичности. "зачем?" "просто." мирон просто смотрит в его глаза. "я не хочу–" "ты уверен?" в том-то и дело, что нет, в том-то и дело, что в конце концов ему отсосали. и сейчас отсосут, замысловато водя площадью языка по венам и крайней плоти, крепко вцепившись пальцами в тазобедренные кости. у окси красиво трясутся ресницы, красиво вьются волосы, красиво тянется рот на члене – с-л-а-в-и-н-о-м. славином. СЛАВИНОМ? у славы кружится, голова, он старался, брился, мылся, душился, и всё ради того, чтобы оленем пялиться на включённые прожектора. на солнце, на все звезды, все источники света в его, славином, космосе, чтобы потом замяться на занятное предложение переспать, не успеть адекватно решить даже для себя: "да" или "нет". чтобы не выдержать и рассмеяться от нервов, от курьёзность всей ситуации в самый ответственный момент, а потом неловко валяться на одной постели с окси. и быть выгнанным – с позором? мотается пленка, перелистывается страница. наступает новый день. слава идёт в уник и как бы готов, как бы знает, что ждать: колющую-режущую боль от острия под лопатками, но все равно не успевает подготовиться, когда видит окси перед парами. окси, которому на него ровным ровно. окси, откликающегося на "миро" от хинтера и мягко, по-дружески хлопающего его по плечу, хинтеру улыбающегося. хинтеру глядящегося из-под иголок-ресниц. обедающегося лишь с ним, сидящего исключительно в его компании. так изо дня в день. из ночи в ночь. из одного минуса на весах в новый, пока мирон не напишет коротко и ясно: "погнали в спар?" слава, конечно, соглашается.