Знай свое место

Взгляд Куроно — лезвие, отливающее красным. Он как бы примеряется, ведет воображаемой катаной по чужому лицу, подбирает сверкающим клинком алое месиво и смотрит, как сталь рассекает кожу одним невесомым касанием. Хари намеренно держит руки над столом, упирается в него локтями, сцепив пальцы — не собирается показывать, как они дрожат от затаенной злости и злобы. В этом подпольном клоповнике среди помоев и мусора они ищут очередной бриллиант. Кай не теряет надежды, он вежлив со всеми и лоялен настолько, насколько позволяет ему темперамент. Хари раздражает не это. Хари раздражает весь окружающий сброд — у таких слово "якудза" сравнимо со словом "злодей", который не способен высунуть нос дальше собственной помойки. И обращаются с ними так, будто Заветы — такая же жалкая и нищая шайка местных ничего не стоящих ублюдков. Они выше этого позора. Кай своими манерами, осторожными речами и крепкой волевой хваткой доказывает это уже которые переговоры подряд, но подобное воспринимают не так, как полагается. Его наполовину скрытое маской лицо, тонкую фигуру, облаченную в эту огромную куртку, по локоть свободные от ткани руки, пальцы, стянутые латексом перчаток, оголенные тонкие щиколотки, всю сущность Кая облепляют развратные, мрачные, алчные взгляды, и каждый из них посвящен желанию сломить и сломать его, подмять под контроль и заставить упасть на колени. Каждый хочет только власти и славы, такого пошлого и всепоглощающего признания и поклонения, в этой дыре общество ничем не отличается от геройского — одна цель, разные методы. И Кай, которому все еще смеют ронять в лицо грязные слова фраза на фразой. Предводитель местной банды хангуре Ураямаши Иори бесит Куроно до мутного головокружения, но Кай какого-то черта считает, что якудза могут наладить с ним контакт — он не видит всего потока чернильной зависти, подлости и ненависти, которые излучает этот человек. Хари мог бы проклинать себя за свое излишне хорошее, явно нечеловеческое чутье — но в его положении это было лишь во благо безопасности Кая. Куроно сегодня без того успел погорячиться, сейчас пальцы сводит чуть ли не болезненно — так хочется стиснуть рукоять лезвия или надавить на триггер, но Кай уже запретил, уже прошелся по кромке беспокойной души строгим выражением, когда Хари ткнул дуло пистолета в лоб Ураямаши, грубо, на одном низком хрипе выплевывая в лицо: "Еще одно неправильное движение — и я расшибу тебе череп прямо здесь, в кипящем шуме этого бара". Хари знает, что такое поведение — проблема, которая может со временем разрастись в огромную трещину на репутации Кая. Он не имеет права набрасываться на всех и каждого, чьи манеры не одобряет, и эта пылкая несдержанность в поступках — его грех. "Укоротите поводок для своей гончей, Оверхаул". "Трудно контролировать таких импульсных людей, правда?" "Знай свое место, подонок". Он в чужих глазах никто иной, как собака с ошейником, которую по всем правилам здешних злодеев ни во что не ставит его босс. Так думать проще всем, и Кай, и Хари позволяют им — чтобы не показывать свою уязвимость друг в друге. Хари регулярно оступается и теряет лицо, хотя все ведь так просто: господин Оверхаул карабкается на трон, а господин Хроностазис лает на всех, кто ему мешает. Диктаторская дрессировка и никаких мягких чувств — потому что вне Заветов, но в пределах с горем пополам подконтрольных им районов уже вряд ли кто-либо помнит, что это такое. Хари тяжело сглатывает на медленном выдохе, щурится, утопает время от времени в голосе Кая в попытках отключиться от всей остальной паршивой действительности и слышит только обрывок лукавого: — ...так что, боюсь, из-за противоречащих друг другу целей мы с вами не сработаемся, Оверхаул. Спасибо за уведомление о вашей конкурентоспособности. Я ухожу. Этот тон Ураямаши Куроно не нравится — он скользкий, как красные потеки от несуществующих порезов, заливших исцарапанный стол и обзор самому Хари. На языке местных это не прощание, это намек на дальнейшую кровавую борьбу за власть, за первый агрессивный выпад, за финальный удар втаптывания в бесчестие. — Я проведу, — Хари вскакивает из-за стола и только мимолетно улавливает эмоцию на лице Кая. Кроме него никто не трактует кажущееся всем "знай свое место" от Кая единственно истинным "осторожно, не перегибай". Разумеется, Куроно осторожен. Обходителен и милостив прямо как чертова пулеметная очередь, дробящая на своем пути все, к чему прикасается. Конечно же, из одной только благосклонности к земле, что носит на себе всю грязь, которая на ней паразитирует. — Ты мог бы и не носиться так со своим боссом, он ведь уже взрослый мальчик и сам способен решить, как ему действовать, не думаешь? Что-то внутри Хари от этой издевки и тихого смешка с надрывом лопается, трескается и грозит выплеснуться через край приступом гнева. В подполье знают о том, как якудза заботит честь и гордость. И все позволяют себе играться с этими понятиями лишь благодаря потере мафией былого статуса. Куроно как-то говорил, что цель Кая нереалистична. Сейчас бы он сказал, что его не волнуют ни методы, ни перспективы — он просто вытрясет, покромсает и сожжет столько дряной иссохшейся гнили из чужих сущностей, на сколько у него хватит сил. — О, конечно, — Хари вдруг соглашается, будто очнувшись, врывается в чужое сознание своим надрезающим внутренности взглядом, склоняется ближе и растягивает уголки рта в улыбке. — Способен, — его зрачки сужаются, фокус плывет, но только эта ледяная сосредоточенность ни на мгновение не тает. — В отличие от вас. Краем разума Куроно успевает поймать осознание, что уже сейчас перегибает палку, когда в глазах их несостоявшегося партнера по бизнесу темнеет толика страха — и все равно Хари осмеливается закончить севшим, обволакивающим концентрацией обезумевшей опасности тоном: — Вы едва не забыли свое место, Ураямаши-сан, но мне со своего очень удобно напомнить. После громкого хлопка двери разбитая Тойота уносится прочь с низким взвизгом скрипа колес — Хари почти успел замереть, чтобы выпустить прядь-стрелку и вонзить ее в чужое плечо. Жаль, но ненадолго. Подобный сброд не стоит такого внимания, подсказывает Куроно его здравомыслие. Внутрь бара он возвращается, опьяненный и обессиленный потухшей, так и не нашедшей выражения яростью, заказывает стопку самого дорогого сакэ и валится на стул. — Где Ураямаши? — спокойно спрашивает Кай рядом. Хари бездумно смотрит на наполненный стакан, тихо перебирает по нему пальцами, поднимает его край ко рту и размеренно пьет, даже не морщась. — Куроно? Это звучит обеспокоенно. Очень тонко и мягко, все еще уловимо только для Хари. — Уехал, — пожимает плечами. Кай поднимает бровь, чуть одергивает рукава куртки, чтобы прикрыть голую кожу тканью и слегка облокотиться на край стойки. — К себе в положении сидя или в морг ногами вперед? Улыбка у Хари получается вымученной, но все еще искренней. — В коленно-локтевой прямо к черту, где ему и следует быть. Кай понимающе кивает, поправляя ткань маски, но Хари видит по чуть сщуренным глазам и мелкой дрожи, что он бесшумно смеется. В отдаленно нервном движении Кая мелькает что-то острое и презрительное, когда он поворачивает голову ко всем посетителям бара. Он придвигается ближе, не отводя взгляда от этой погрязшей в собственных помоях толпы, мрачно хмурится, пока снова не начинает смотреть на Хари. Куроно разом отпускает эмоциональное давление и одновременно будто придавливает сверху многотонным напряжением, когда Кай вдруг уверенно произносит: — Поцелуй меня. Хари не скрывает изумления и беспокойства, но Кай не выглядит разбитым или отчаянным. Скорее просто таким же уставшим и все еще по прекрасно понятной для Хари причине недовольным. — Это не сделает тебе хуже? — Нет, я буду в порядке. Хари не заботит, как со стороны выглядит его смена эмоций с резкости на мягкость. Он, на самом деле, совершенно не хочет больше ни минуты находиться в этом старом баре и волнуется только о том, что они скрывали свою взаимную близость от всего мира слишком долго, чтобы сейчас так просто ее обнажать. А еще Кай ненавидит публичное проявление чувств, Куроно помнит. И сейчас он наверняка думает о том же — но что-то гложет его сильнее брезгливости, страха или личных запретов, что-то, одним движением срывающее с Кая все маски — и даже тонкую черную из фильтрующей ткани, которую он оттягивает пальцем. — А твоя репутация? — Репутация? — Кай вскидывает брови. — В глазах других у нас ее все равно нет. Но только до тех пор, пока я не изменю это, а сейчас, — его лицо запретно близко, Хари кожей чувствует на себе с десяток шокированных глаз, но ему быстро становится все равно. Все его внимание сейчас сконцентрировано на Кае, на его расширенных зрачках и текучих движениях. — Мне просто не нравится, как все здесь смотрят на тебя. "Я подумаю, как решить эту проблему", хочет ответить Хари, но его последняя внятная мысль — это вспышкой пронесшееся в воображении воспоминание о дизайне той полностью закрывающей лицо маски, как у чумных докторов давно ушедшей эпохи. Все это быстро становится неважным, потому что губы у Кая мягкие и теплые, и Хари сначала просто невесомо трогает их своими, прислушивается к теплому дыханию, выравнивая свое, опускает веки от блаженного ощущения кистей рук Кая на своих плечах — и тянет его на себя, осторожно скользнув ладонями вдоль поясницы, неторопливо углубляет поцелуй, на который Кай отвечает чуть порывисто, прижимаясь к Хари и слизывая с его языка медовый привкус сакэ. Их скрытность рушится на мелкие-мелкие осколки, но напряжение уходит, злость испаряется, и Хари чувствует, что успокаивается. Его нежность к Каю непозволительна не просто своим наличием — она перекрывает путь к внутренней жесткости, обволакивает колючее презрение щекочущим теплом, выбивает из рук воображаемый окровавленный клинок. И она — единственное лекарство от этой неконтролируемой проблемной ярости. А с таким раскладом Хари даже не против продемонстрировать, что считает свою уязвимость в Кае на самом деле только более устрашающей силой, чем свою злость ко всему оскверненному грязью остальному миру. Да и не чтобы возражает, что теперь все узнают, где его настоящее место. И обязательно запомнят, где находится их собственное.