И не будь тебя во мне

      Если спросить Юджи, что он ненавидит больше всего на свете, он вероятнее всего ответит, что биологию или сиквел Человека-Червя. Если спросить его серьезно, то он помрачнеет, но без запинки скажет: «Сукуну». И к этому моменту, по-хорошему, от него нужно отстать, ведь правдивый ответ Юджи все равно не даст.       Он прозвучит жалко. Ведь больше всего на свете он ненавидит тишину.       Да. Тишину. Банальное отсутствие звука. И можно над ним за это насмехаться, можно глумиться — вы все равно не скажете ему того, что Юджи еще не говорил себе сам. Но если спросите, как же так вышло… Что ж.       Как же начать-то… Юджи не писатель и не мозгоправ, чтобы хоть сколь-нибудь красиво изложить. Просто… однажды дедуля заболел. Заболел серьезно — и не смог за ним больше присматривать. Ну глупости, скажете вы, он же не дитя малое, чтобы совсем без старика зачахнуть. И Юджи правда приноровился и готовить, и убираться, и делать уроки — это было несложно. Сложно было сидеть одному в доме, понимаете? Когда дедулю забирали на бесконечные капельницы и процедуры.       Дедуля ведь был шумный всегда. То телевизор на максимальную громкость поставит, то на кухне начнет греметь, то ремонт затеет. Еще разрешал Юджи приводить домой друзей — чем он вовсю и пользовался, особенно в детстве. Юджи привык к звукам, к движению, к жизни; но с болезни деда всего этого становилось все меньше.       Привычные вещи ссыпались сквозь пальцы, неотвратимо и медленно.       Юджи не винил за это ни деда, ни судьбу. Даже болезнь не корил — не в его духе. Но страшно все равно было. За деда, разумеется. Снедаемого тревогой Юджи обычно оставляли ждать за стенами палаты, а потом их с дедулей отпускали домой. Или одного Юджи — если процедуры затягивались.       Но однажды дедуля не вернулся совсем. Ни через сутки, ни через двое.       Совсем изнемог, сказали в больнице. Стационарный покой, или что-то вроде. Юджи тогда просто кивнул, коротко взглянул на спящего деда, и ушел. В пустой, неожиданно мертвенный дом, слишком просторный для своего единственного обитателя.       Юджи старался не думать, что это может быть — скорее всего — навсегда. А если дедуле станет много хуже… Не может же быть, чтобы он мог запросто остаться совсем-совсем один? Чтобы в целом мире не нашлось больше ни одного человека, которого Юджи мог бы назвать своим?       Этот эгоистичный, позорный страх Юджи старался вытравить, но он упрямо продолжал заползать в голову, как таракан в темный угол. И высовывал голову в пустоте коридоров. В тишине спальни. «Смотри, — говорил, — сюда. Прислушайся».       Юджи упрямо отворачивался и затыкал уши.       И чем дольше он находился в доме, тем сильнее в нем — в Юджи — поднималось отвращение. К стенам, что давили, отрезая от остального мира, и к этой до сих пор непривычной тишине. Днем было спокойно — были и друзья, и оккультный клуб, и школа — только вечерами в голову забредало всякое.       Всякое… нехорошее, недостойное внимания.       Частично из-за этого он и повадился навещать старика каждый день, несмотря на его ворчание («что ты все сюда таскаешься, оболтус, лучше бы за уроки сел, ты вообще свои оценки видел?»). Вот только в палате с дедулей не поселишься, и ему приходилось возвращаться обратно к себе — и к своим мыслям.       Но Юджи упрямо жил дальше, не зацикливаясь, преодолевая, как умел. Обязательно включал телевизор; время от времени переставлял дедушкины вещи — словно это дед их так. Иногда, в периоды острой тоски, даже накрывал стол на двоих.       Жалкое зрелище, вы правы. Он и сам знает.       А потом случилось то, чего Юджи боялся больше всего на свете.       Дедуля умер. Вот так, просто — был человек, а потом его не стало.       Юджи долго еще смотрел на труп, пытаясь переварить дедушкину кончину. Подумал отстраненно — а как в палате тихо-то. Потом хлопнул себя по лбу, рассмеявшись. Дурак. Мертвые не издают звуков.

***

      У каждого свои заскоки, — однажды сказал ему дедуля, когда еще был здоров и полон сил, — и их нужно научиться принимать.       Юджи не знал, можно ли назвать нежелание оставаться в тишине заскоком, но все равно этот факт понял, принял и смирился.       А когда проглотил палец Сукуны, даже обрадовался.       Собственный, личный компаньон до конца жизни. Больше никаких тараканов в темных углах.       Король Проклятий предпочитал молчать, но Итадори знал, что тот всегда рядом, буквально в нем. Неспособному никуда деться Сукуне приходилось составлять ему компанию, что бы Юджи ни делал, и это, пожалуй, было единственным плюсом его безрадостного положения.       Юджи стал спать лучше, чем когда-либо за последние пару лет.       Но судьбе, он, видимо, не по нраву — уж больно скоро его покой подвергся испытаниям.       Впервые это случилось в ночь после смерти Дзюнпея. Юджи ворочался в кровати, неспособный сомкнуть глаз, снедаемый чувством вины. Невольно прислушался в тишину коридора — подумал, что сейчас ее мог нарушать смех друга.       Но Дзюнпей мертв — а мертвые не издают звуков.       От накатившей знакомой тревоги, граничащей с паникой, Юджи вскочил с постели, затравленно заозирался — слишком тихо, ему нужен кто-то, нужен голос, нужен…       — Сукуна? — неуверенно позвал он прежде, чем успел прикусить язык.       Ответа не было долгую, полную напряжения минуту. А потом на щеке Итадори появился рот и открылся глаз.       — Чего тебе, паршивец?       Юджи с облегчением выдохнул, только чтобы тотчас сцепить зубы от собственной слабости.       — Ничего, случайно вырвалось.       — Идиот, — кинул Сукуна перед тем, как уйти обратно.       Но Юджи уже отпустило, и он вскоре заснул.       Такое происходило и раньше, знаете — ну, то есть, до всей этой истории с проклятиями, — когда Юджи становилось резко плохо, голова кружилась, сбивалось дыхание, а сердце билось быстро-быстро. Он об этих случаях много не думал, а со временем стал принимать их существование, как должное. Справлялся ведь кое-как, чего уж там. Но даже беспечный к такому Юджи заметил, что с тех пор, как стал магом, эти приступы зачастили. Может, это было связано со всеми этими смертями, с которыми ему теперь приходилось сталкиваться, или еще чем. Не мозгоправ он, помните?..       В общем, в одну из ночей после особо неприятного задания, Юджи прихватило. Серьезно так. Начиналось все как обычно — беспокойное сердце, сдавленные легкие, голова. Он попытался переждать, вцепившись ногтями себе в предплечья. Уже успел разодрать кожу в кровь, прежде чем понял, что не пройдет.       Едва не позвал Сукуну — но с прошлого раза до сих пор было так погано… Юджи отказывался быть слабым.       Пойти к Фушигуро показалось замечательной идеей.       До тех пор, пока в ответ на его торопливый стук дверь не открыл сонный друг.       — Что случилось? — напряженно спросил он, словно был готов хоть сейчас пойти в бой.       И тем сложнее было проблеять совсем никчемное:       — Ну, я… Я не мог заснуть.       Красноречивый взгляд Фушигуро заставил устыдиться еще сильнее. Пробормотав извинения, Итадори юркнул в свою комнату, где хорошенько приложился головой об стену. Отпустило, но он заклялся больше перед другом так не позориться.       А потому, когда через рекордно короткий интервал в пару дней Юджи прихватило снова, губы сложились в презираемое имя.       — С-Сукуна! — полу-задушено выдавил он, не слыша ничего, кроме громкого стука собственного сердца.       Но Сукуна не отзывался. Юджи зажмурился, привычно впившись ногтями себе в предплечья. С прошлых разов шрамов не оставалось, но что-то подсказывало, что в этот раз точно будут.       Обычно хватало понимания, что Сукуна просто был. Навсегда с ним, в нем; но сейчас Юджи нужно было удостовериться. Услышать. Но ублюдок не отвечал — потому, что знал, насколько ему это было нужно. И как же Юджи его за это ненавидел.       — Какой же ты жалкий, — стал бормотать тогда он первое, что взбредет в паникующую голову, — не можешь отобрать тело у мальчишки. И с чего они тебя называют сильнейшим?       После последней фразы он рассмеялся — то ли придурошно, то ли торжествующе-злорадно.       — Захлопни пасть, засранец, — вылез наконец Сукуна. Зарычал, как сорвавшаяся с цепи псина: — Как ты смеешь, червь, о подобном заикаться? Ты сильно пожалеешь об…       Но Сукуна прервал себя так же резко, как начал свою тираду.       — Так вот оно что, — многозначительно протянул он, словно разгадал какую-то загадку, над которой бился долгое время. — Я даже не знал, что ты можешь быть еще ничтожнее, сопляк.       Юджи стиснул челюсть.       — Не тебе говорить о ничтожности. Тысячелетнее зло, а сидишь у меня на привязи, как собака. — Оскорбление вышло на той же волне дерзости, что несла его секунды назад.       Сукуна опешил. Замолчал, от шока, буквально на секунду — видимо, отвык за годы правления от неприкрытого, простецкого хамства. А потом Юджи всем телом почувствовал, как его изнутри тряхнуло так, словно в груди взорвался килограмм тротила. Исступленная ярость заклокотала в животе, чужое рычание непроизвольно выплеснулось из горла, под кожей пошли толчки, точно внутри него завелся двигатель. Разве что вместо бензина — бешенство.       — Злись-злись, поводок-то в моих руках, — пошел на добивающий Юджи.       Потому что язык за зубами держать его никогда не учили. Впрочем, этот самый язык обычно на колкости не распускался. Сукуна сам виноват.       Бушевавшая тем временем звериная лютость Короля Проклятий до странного успокаивала — означала, что тот рядом. Он не один. Полному заскоков мозгу Юджи этого хватило, чтобы взять под узду паранойю. Сукуна, наверное, и сам это понимал, но перестать брызгать ядом не мог, и Юджи в конце концов отрубился под поток оскорблений.       Подобная тактика работала прекрасно; пусть Сукуна с того раза на выпады Юджи не отвечал, не гневаться не мог. У Итадори незаметно, постепенно так вошло в привычку засыпать с тарахтящим неистовством в груди — ведь если злится, значит, существует. И существует глубоко, даже не под боком — ближе. Таракан радушно этому мурлыкал из темного угла, подпевал «наконец-то», и Юджи его по-привычному быстро затыкал. Но недостаточно.       Обещал ведь себе не привыкать, не полагаться — но трудно, так трудно сдержаться, когда тело колотит дрожь, а это нужно выскребает из башки последний нерв. Ведь спасение, лекарство, гарант успокоения так близко, так доступно — только руку протяни. И Юджи тянул. Малодушно, мелко, через угрызения совести, через самообман — но тянул, и с каждым разом застревал все глубже и глубже и глубже.       Утром Сукуна на нем отрывался, мелочно цепляясь за любые промахи. А Юджи, как идиот, просил еще. Больше слов. Больше напоминаний, что рядом есть кто-то. Что тишина больше никогда не сможет его накрыть с головой — не тогда, когда проклятие не затыкает рот.       И с каждым днем Юджи становилось спокойнее.       Потому что даже сильнее, чем Короля Проклятий, Юджи ненавидел тишину.       Даже после всего того, что случилось в Сибуе. Особенно после этого.       Ходить по мертвым — по его вине — улицам некогда оживленных районов было сродни кошмару. Словно ты сам, своими руками, разрыл себе яму в ад и с разбегу туда сиганул. Впрочем, почему «словно»? Ни черта не «словно». Юджи буквально своими руками это все сделал.       Он отвлекал себя изгнанием проклятий, но осознание безжизненности всего вокруг рано или поздно его настигало. Там, где ключом должна была биться жизнь — трупы, трупы, обломки, мусор, трупы, проклятия, трупы.       Горы мертвых, навеки замолкших людей.       Острая нужда в общении теперь появлялась даже днем, и не будь рядом Чосо, Юджи бы, наверное, пришлось совсем худо.       Тот не спрашивал, почему Юджи иногда начинал с ним болтать посреди ночи или не отходил дальше, чем на пару десятков метров. Но он и сам вопросами задаваться не желал. Ведь у него это еще давно, привычное — просто стало хуже. И не ему, убийце, себя жалеть.       Больше нельзя было вытянуть Сукуну на привычный поток словесных перепалок. Юджи не хотел даже вспоминать о существовании этого монстра — об одной мысли начинало выворачивать — не то, чтобы получать помощь. Впрочем, Сукуна все равно словно впал в спячку — ни словом, ни духом о себе не напоминал.       Юджи старался не замечать писка паранойи, твердящей, что нужно знать, что Король Проклятий все еще с ним. Слишком привыкшего получать порцию чужого присутствия, его почти начинало колотить, как торчка без дозы. Сукуна его вконец испортил. Испортил его и так шаткое, слабое чувство безопасности — наглухо пересытил собой все рецепторы, и теперь молчание для Юджи звенело пуще прежнего.       И больше всего бесит, что Сукуна в этом не виноват. Это сам Юджи загнал себя в зависимость, сечете? И теперь выгребал себя из того дерьма, в котором уже почти утопился.       Чтобы не потеряться в самобичевании, Юджи переключил все внимание на Чосо. Беседовал исключительно с ним — а тот был только рад. Вот только все беседы стабильно заканчивались одним: семьей. И Юджи тогда колола вина. Вы не подумайте, он не хотел использовать братские чувства полу-проклятия в своих целях — манипулировать этими бреднями про братские узы — но… но по-другому не получалось.       Итадори задвинул чувство вины поглубже, на потом.       Список его грехов все удлинялся.

***

      Это вина Юджи.       Целиком и полностью — безоговорочно. В попытках забыть о Сукуне и своей зависимости от него, Юджи пропустил момент, когда проклятие сделало свой ход.       Бледная кожа Фушигуро покрывалась черными, уродливыми отметинами, а Юджи был слишком слаб, чтобы это остановить.       Слишком медлителен. Слишком труслив. Слишком невнимателен.       Юджи был готов выть от безнадеги. Он был в ярости — на себя, на Сукуну, на… Нет. Только на них двоих. Только их вина. Только они должны поплатиться за то, что стало с Фушигуро.       Отступать было больно. Больно и унизительно.       Первые пару дней Юджи прожил на чистой ненависти, выжигавшей внутри все, слабое и беззащитное. А потом его отпустило — и пришла тоска. Фушигуро не было, про Нобару и Нанамина вспоминать было физически больно; но хуже всего… Нет, признаваться в этом совсем не хочется. Даже перед вами.       В общем, наступила апатия. Пусть Юджи и тренировал себя до полусмерти, пусть и был в гуще жизни, но он как никогда раньше чувствовал себя одиноко. Таракан, наверное, в той самой темноте незаметно мутировал в непонятно что, потому что Юджи временами ловил себя на мысли, что ему не хватает. Не хватает близости.       Близости, к которой он привык за эти месяцы, пусть и обещал не делать этого. Юджи знал, что он дурак, оценки в школе не дадут соврать. Но чтобы поставить капкан и даже не ногу, а бошку туда сунуть? Ладно. Ладно, Юджи скажет это. Он скучал по ощущению не-одиночества, по тому уровню близости, что у них был с Сукуной.       Ненавидел себя за это, но скучал. По этому специфичному, особому чувству соединения душ, это как… Хотя, чего уж тут распинаться, все равно его никто не поймет. Хотя Чосо пытался, правда.       Весь месяц подготовки Юджи пытался не подать виду, насколько ему паршиво. Не хватало еще, чтобы кто-то спросил, почему он чуть ли не плачется, когда тащится по пустому коридору. Тревога, тоска и ненависть обтачивали его, и незаметно для себя фокус с «спасти Фушигуро» сдвинулся на «спасти Фушигуро и вернуть Сукуну». Юджи уже не затыкал таракана. Тот взял управление его головой на себя.       Но, кажется, он совсем не следил за уровнем своей вменяемости — может, мозгоправом все же стоило заделаться? — потому что в первый раз, когда Юджи увидел Сукуну-Фушигуро на экране, уже не смог оторваться.       В глазах словно включился автоприцел. Лицо друга, искривленное чужой усмешкой, делавшей его совсем непохожим на себя, чуть ли не вплавилось в мозг. Когда Годжо-сенсей нанес сокрушительный первый удар, Юджи — признавайся, трус — Юджи уколола тревога. Нет, вы не подумайте — больше всего на свете он хотел одолеть Сукуну. Одолеть, но не… Юджи себя обрывает.       Может, человечность и адекватность Юджи растерял еще не вконец, потому что когда на землю замертво упал сенсей, он пришел в себя. Поднялась ярость. И на этой ярости он вместе с сенпаем пошел в сражение.       Сукуна едва ли обращал на него внимание; весь яд сочился на других. Той части Юджи, что не была занята попытками ударить посильнее, было обидно. Даже в пылу битвы Сукуна помнил, как сделать Юджи больно.       А потом, совсем незаметно, они вдруг оказались один на один.       Тогда Сукуна наконец посмотрел на него. Пристально так, задержал взгляд на пару мгновений дольше, чем полагалось перед боем насмерть. А то, что это будет бой насмерть, Юджи не сомневался.       Сукуна ухмыльнулся.       — Скучал, паршивец?       Юджи не смешно. И, наверное, будь поблизости кто-то, он бы постыдился, но здесь лишь они. А Сукуну можно в счет не брать. Таракан в голове уже давно воспринимал его, как часть себя.       Поэтому Юджи серьезно, бессовестно кивнул.       Сукуна, кажется, этому не был удивлен. Лишь ухмыльнулся шире, сверкнул двумя парами алых глаз и указал пальцем на себя.       — Одолеешь меня, щенок, так уж и быть — вернусь.       Издевался, конечно. Ни на мгновение не верил, что у Юджи выйдет. А сам Юджи вцепился в обещание не хуже питбуля.       — Дай клятву.       А вот этого, Сукуна, кажется, не ожидал. На мгновение он был сбит с толку, но потом зашелся резким, лающим смехом.       — Не ожидал, что тебе настолько худо без меня, паршивец… Твоя бесхребетность не знает границ. Но хорошо.       Юджи кожей почувствовал, как цепи пакта туго сомкнулись вокруг них, закрепив обещание.       Он впервые раскрыл территорию.

***

      Бой выдался самым тяжелым в жизни Юджи. Ему потребовалось отдать все, чтобы последняя черная вспышка ударила по врагу. И после этого силы иссякли. Сейчас Юджи валялся на холодной земле, пытаясь отдышаться. На нем не осталось живого места, а на обратную проклятую технику его уже не хватило, поэтому он просто истекал кровью из многочисленных порезов. Что-то подсказывало, что после такого ему уже не выкарабкаться. Впрочем, лежащее рядом тело выглядело не лучше.       Территория Юджи еще не распалась, а значит, они были скрыты от чужих глаз еще ненадолго. Ему, вообще, уже было плевать, он бы сделал то, что собирался сделать, даже если бы на них смотрел весь техникум. Но они были пока одни, а потому никто не видел, как он подполз к Сукуне немного ближе — тот смотрел на него затекшим кровью единственным глазом.       Юджи устал. Устал переживать смерти близких, устал от тишины, устал от одиночества. Он выполнил свое предназначение, и ярость иссякла. Плевать на все, сейчас ему просто хочется быть ближе. Последнее усилие — и он буквально у Короля Проклятий под боком. Юджи зашелся кровавым кашлем.       — Я победил, — наконец выдавил он, прокашлявшись; вышло сипло, едва различимо, но Сукуна услышал.       — Я знаю, — просто ответил тот.       Впервые, наверное, в его голосе не было ни злорадства, ни ненависти; звучал он совсем обычно. В голову закралась мысль, что Сукуна тоже устал.       — Тогда ты знаешь и то, что тебе пора выйти из этого тела.       Сукуна вздохнул. Мощное тело зашлось дрожью, крепкие мышцы стали сокращаться, словно в спазме.       — Я ведь могу дождаться, пока оно не умрет. — Если это должно было быть угрозой, то вышло из рук вон плохо. Впрочем, с Сукуны станется так мелочно подпортить ему жизнь под самый ее конец.       — Тебе придется вернуться. Пакт, — напомнил Юджи.       — Мы все равно скоро умрем.       — И все же.       Юджи было больно, и очень, очень одиноко.       Сукуна ничего не сказал, когда Юджи опустил ему голову на плечо. Недостаточно близко, ныло внутри.       — И все же ты странный, паршивец.       Юджи издал смешок, который отдался сильной болью в груди. И почему ему обязательно нужно чувствовать боль до самого конца? От мысли отвлекла рука, опустившаяся ему на бок.       Юджи вздрогнул от неожиданности, но промолчал, довольствуясь контактом. Но молчать не в его природе, поэтому вскоре он поделился:       — Знаешь, а дедуля ведь наказал мне не умирать в одиночестве.       Сукуна повернул к нему голову и изучающе на него посмотрел. Насколько Юджи мог судить — помутневшее зрение едва позволяло сконцентрироваться на лице напротив.       — Пусть и в такой компании?       Юджи слабо улыбнулся.       — Я не против. Но когда ты?..       Сукуна покачал головой. Затем его тело пошло ходуном и покрылось черной слизью; она стала собираться на груди, пока не слезла с Фушигуро полностью — Юджи с облегчением взглянул на мерно вздымавшуюся грудь друга, прежде чем переключить внимание на Сукуну.       Слизь медленно перетекла ему на руку, с нее — на ключицу, затем взобралась на шею, а потом — на подбородок. Юджи с готовностью открыл рот. Слизь втекла внутрь, грозясь задушить; но потом ему удалось сглотнуть.       И — наконец — почувствовал себя правильно. Даже боль от изломанного тела отступила на второй план.       Чужая душа села, как влитая.       Как меч в ножны, вдруг предложил Сукуна изнутри.       Вполне. Впрочем, Юджи и был выкован, чтобы так и было, разве нет?       Так и есть. Ты был создан для меня.       Сердце билось все слабее. Кажется, Юджи осталось совсем недолго.       Не страшно, паршивец?       Не слишком. Я рад, что ты со мной.       Как сентиментально.       Ты, наверное, бесишься, что умираешь вместе со мной.       Ответа не было очень долго. Юджи уже почти не дышал, когда внутри раздалось:       Отнюдь.       И, наверное, Сукуна что-то сделал, потому что вдруг стало очень тепло — как в объятьях.       А теперь прощай, Итадори Юджи.       Последней мыслью стало дикое предположение, что, может, Юджи был нужен Сукуне не меньше. Сердце радостно екнуло — и перестало биться.