Sex after death

— Какое унылое зрелище. Дазай покривил губами и заломил брови к переносице. Вид перед его глазами был, мягко говоря, паршивый. Нет, если знать контекст, то ни в коем случае зрелище не было унылым, убогим, скучным и всем тем негативным, что намекало, что картина была не из шедевральной стопки — так, второсортная мазня гуашью, даже не акрилом. Нет, вид перед глазами Дазая открывался на чистую скорбь, настолько ужасно ясную, какой не была погода в Йокогаме в разгар июня. Наоми прятала лицо с потёкшим макияжем в тёмной рубашке брата, пока тот исключительно из выверенных годами привычек гладил её смоляные волосы и прижимал за плечи к себе. Рядом с ними Кенджи закусывал губы и от того его подбородок морщинился, а весь паренёк трясся, чтобы не последовать примеру своей сентиментальной коллеги. Он, кажется, был в потрясении. Всё ещё. А вот Кёка стояла и просто игнорирующе игрушечно хлопала ресницами, оставаясь неизменной в том, чтобы не показывать на людях эмоции. В конце концов, мафия хорошо её выдрессировала на такое, но даже это не помогло скрыть от Дазая то, как сильно девчонка прижимала к груди телефон с брелоком зайца. Волновалась не меньше остальных. Йосано, холодная и очень бледная, стояла со своей неизменно аккуратной осанкой. Её бабочка в коротких и уже немного посечённых на концах волосах, любимая и очень значимая, покосилась в бок, так и напрашиваясь, чтобы наконец поправили непривычно неаккуратную деталь образа доктора Агентства. Куникида стоял рядом с ней и выглядел не менее обалдело от того, что впервые на его практике лучшего серьёзного детектива и идеалиста блокнот не предугадал настолько масштабно ужасную вещь. Он смотрел перед собой невидяще и сжимал до заломов корешка свою книженцию. Дазай цыкнул. — Будешь так делать — и твой Идеал станет новым удобрением для этой клумбы. Бумага хорошо гниёт, знаешь ли, — Дазай кивнул в сторону огороженной дикими камнями клумбы, на которой росли пёстрые соцветия чего-то, что он резко забыл. Хотя всего минуту назад помнил название, но взгляд Ацуши отвлёк его. Его подопечный тоже смотрел перед собой ещё более стеклянно своими цветными глазами-леденцами, лицо скорее походило на загипсованную и умытую в растворе глиняную маску — настолько бледным и абсолютно никаким оно было. Его волосы казались какими-то грязными, серыми, а вся фигура выражала даже больше всех из Агентства то опустошённое чувство, что витало над их головами облаком. Он даже не сжимал края хлопковой рубашки, как всегда делал, когда особенно нервничал или переживал — просто опустил висеть вдоль туловища худые руки. Ну разумеется, хмыкнул Дазай, тут кто угодно забудет о своих исконных привычках и станет самым непредсказуемым, удивляя и открываясь с новой стороны. Вот, Ранпо, например, впервые серьёзный уже более суток, и ни одна сладкая бомба ещё не была закинута ему в рот. Он только изредка нахлобучивал свою шляпу на голове, сдвигая ко лбу, и поджимал сухо губы, будто был недоволен и даже раздосадован. Рядом с ним По косился то на детективов, то на причину собрания и скорби на лицах и не знал, что с этим делать. Он вроде как не должен был приходить, оно понятно, но Ранпо всегда был той переменной, ради которой По совершал поступки, преступающие порог зоны личного комфорта. Он этим напоминал, как всё же интересно устроены люди — сторониться товарищей своего друга, но стараться сблизиться с ними ради него, когда был членом вражеской организации — и правда забавно как-то. Дазай позволил себе дёрнуть уголком губ в беззлобной и снисходительной полуулыбке. Совсем незаметно, словно его настроение заметят и настучат по голове за праздное веселье в такое время. Его не тронут, уж не этого его так точно. Дазай получше укутал ладони в карманы и ещё раз обвёл широким взглядом собравшихся, как бы прикидывая и правда масштабы. Тут ведь были люди не только из Агентства. Акутагава, стоящий рядом с сестрой и Хигучи — обе с тем же скорбным видом, даже под напускным беспристрастием, — был нечитаем и мрачен, ему даже не нужно было прилагать усилий, чтобы олицетворять всех их в одном себе в чёрном плаще с тихо шевелящейся тварью. Он снаружи почти что походил на идеальное описание состояния каждого внутри — тёмный, с выжженой могильной землёй и пустой. Наверное, почти все это чувствовали сейчас, раз корчили такие мины. Вон, даже Анэ-сан почтила своим присутствием и сменила свою любимую пёструю традиционную одежду на однотонную, подобающую сегодняшнему мероприятию. Волосы завязала в низкий хвост, чёлку убрала на бок и хмурилась, явно браня или анализируя всю ситуацию в своей извечной манере пренебрежения и недовольства, когда дело касалось Дазая. В данном случае — напрямую. Мори-сан и Фукудзава-сан стояли плечом к плечу и молча направляли взгляды туда же, куда и все. Когда Дазай видел двух лидеров самых сильных организаций города вместе, он невольно отмечал, что связь тех была ему прозрачно видна, как сквозь чистую родниковую воду речные камни видятся — серебряная и кристально-эфемерная. Поддержка у обычных людей была бы не той, которая у них. У нормальных людей были бы разговоры, жесты, в конце концов взгляды, но эти двое только стояли рядом и лишь неуловимо синхронно вздыхали, будто приходили к одному и тому же решению, когда общались телепатически. Из-за этого у Дазая иногда всплывал в голове голос Мори, довольно твердящий, как сильно будут похожи его ученики в будущем на них с Фукудзавой-донно, когда переступят свою гордыню. О, кажется, кто-то всё же так и не смог этого сделать. И правда. И это даже не обижало. Наверное. В конце концов никто никому ничего не должен. Осаму повернулся к тому, на что каждый из присутствующих с таким особым усердием пялил, что уже становилось реально тошно. Он снова отметил, что шрифт для имени вышел красивый. Могила Дазая Осаму. Мраморная, как полагается, с красивыми блестящими свежо буквами его имени, датами рождения-смерти и эпитафией «Хорошая книга хуже не станет, сколько не читай». Фраза запала Ацуши так сильно, что он уговорил влепить её на надгробии. Ну что за славный мальчишка. Даже как-то не верится, думал Дазай, он ведь столько раз пытался сам помочь Судьбе и Смерти отнести его в другой мир, а оно вот как вышло. Умер даже не от собственной кончины, не от отравления, утопления, угара и всего того, что перечислялось в справочнике по самоубийствам. Как-то даже неинтересно всё вышло. Почти благородно, если так подумать, он же, в конце концов, смог защитить ту девушку и её братца, что высунулись в самое пекло то ли по дурости, то ли от страха, но сам факт — идти под пулемётную череду — то, что Дазай Осаму советует сделать, если жизнь снова пыталась вас нагнуть и оставить в живых. После такой дроби костей ни один не выживет. Ну, если только рядом у вас не будет какого-нибудь антигравитона под рукой, но раз Дазай лежал там — в земле, и парил здесь — над землёй, вывод очевиден — у него тоже такового впервые не оказалось. Подумать только, Дазай Осаму умер. Правда умер. Его труп препарировал сам Мори, чтобы удостовериться лично и заодно снять ответственность с доктора Агентства. В конце концов, Мори, наверное, тоже был потрясён и хотел сам расковырять все органы Осаму, чтобы убедиться, что нигде никакой живительной ампулы под печёнкой тот не заныкал. Учитывая, что гроб Дазая положили в землю и присыпали свежей горкой — таковой у него тоже не оказалось. Удивительно, да? Эти слишком сердечные не смогли отправить тело Дазая в крематорий, а вот Дазай смог их удивить своей лёгкой смертью. Как обычный человек. Он же ведь тоже был просто мешком из мяса и костей. Как и все. Но почему тогда присутствующие так удивлялись? Неужели и правда репутация Дазая так повлияла на них? Разумеется, да. В конце концов уже не раз он умирал будто навсегда, а потом восставал, как чёрт из Ада, и тянул лыбу довольного кота, который снова поторговал своими бесконечными девятью жизнями. Пару раз на лицах детективов была страдальческая обречённость от выходок Дазая, а один раз Осаму лично видел, как Наоми расчёсывала волосы Йосано и выдёргивала пинцетом седые пряди. Это случилось, когда Акико еле успела спасти Куникиду, которому пробило лёгкое арматурой, а Дазай к тому времени занимался тем, что вёл интересные интеллектуальные беседы с их очень извращённым врагом. Она только потом осознала, что пока Дазай мог трепать с этим ублюдком, тот не мог использовать телепатию, находясь на третьем этаже бетонной коробки недостроя, а Ацуши и Кенджи смогли незаметно пронестись по пустующим пролётам, чтобы наконец вздёрнуть этот кусок дерьма и выкинуть его голову в открытое небо красивым ударом арматурой, как бейсбольной битой и пробежаться по стройке в хоум-ран. Но всё же, тогда это был такой явный план, что причин для паники практически не было, хотя и получилось очень психотрясно. В этот раз всё вышло совсем не по плану, уж точно не по его, Дазая, плану. Если бы Осаму мог не просто лавировать между фигурами и качаться, как ивовая ветка из стороны в сторону, а ещё и мысли читать, то понял бы гораздо лучше, что творилось в головах у всех здешних. Он и так догадывался, но тем не менее, когда получаешь какую-то занятную вещицу, хочется выкрутить из неё максимум. Вот, как например то, что он не в Аду или Раю, а всё ещё за завесой. Вот здесь. — Тебя нет в списке, — голос с хрипотцой заставил Дазая обернуться. Женщина, на вид — все шестьдесят, может больше, с заломами на всём потемневшем лице, пятнами и ярко выраженными морщинами. Седые волосы с остатками тёмных на длине, сплетены в тугой высокий хвост, оголяли топорщащиеся уши и такую же морщинистую возрастную шею. Она была одета как все те бабульки, что занимали самые первые места во всех гос.учреждениях и катались в метро в час пик с самым важным видом — в малиновом жакете с цветами то ли орхидей, то ли калл, в длинной плиссированной юбке и очень старомодных туфлях в мелкую дырочку на закруглённом носке. — Вижу, вы решили сначала вбросить мне ваш самый любимый образ, не так ли? — улыбчиво просиял Дазай и подошёл навстречу женщине. Время замерло, он понял это, когда не заметил синхронного вздоха боссов и натягивания Ранпо шляпы на лоб ещё сильнее через каждые три минуты. — Мне нравится идти проверенными шаблонами. — Женщина смахнула несуществующую пылинку с цветастого пиджака. — Но они сработали бы на обычных людях и никак не на мне. Значит, вы просто хотели дать о себе знать. Зачем? Женщина сначала посмотрела тем взглядом, каким обычно смотрят на придурков, которые выдали что-то про то, что Земля плоская, а её края покрыты снегом и потому мы не видим их, а затем усмехнулась. — За тем, что у меня нет для тебя места, Дазай Осаму. Ты всё ещё слишком рано пытаешься прийти ко мне. — Позвольте, — Дазай протестующе вздёрнул подбородок и со смешком уточнил: — В этот раз я даже и не думал, но раз так, то почему бы наконец не дать мне того, что нужно, если я сам никак не повлиял на свою смерть, м? — Ты — нет, а вот кое-кто другой — очень даже. — Женщина с превосходством ехидно подмигнула и махнула рукой в сторону от всех собравшихся. — Да и правда, Дазай Осаму, тебе не идёт такая дурацкая смерть. Конечно, в выборах мы были ограничены, но увы, не это твоя смерть, уж поверь. — Но вот я мёртв, — с нажимом надавил Дазай. Он совсем немного прищурился, лишь только на одном обострённо свербящем под ложечкой чувстве, которое проснулось от упоминания очередной какой-то занозы в его даже уже, чёрт подери, загробной жизни. — И я не вижу другого развития событий. — В этом и проблема, милый мой. Ты не видишь, хотя это тебя как раз не видят, поэтому используй эту возможность с умом, который тебе, к счастью, не задели пулями. С этими словами женщина исчезла. Просто резко стало обычно, ушла тишина, ощущения потери реальности и фигура напротив тоже испарилась, а Дазай пялил только на подрагивающий галстук-жабо Рюноскэ. Она стояла и закрывала собой его фигуру или это Дазай не заметил, как повернул голову в его сторону? Сморгнул муть перед глазами и напрягся, пытаясь осознать, что сейчас произошло. Определённо эта Смерть что-то знает и знает, похоже, что Дазаю нужно ещё и на перекрёстке душ зарабатывать себе шанс протиснуться в эти грёбаные ворота другого мира. Офигенно, ну а как иначе? Дазаю ведь только на такое и прёт. На сложные загадки, что веселили его, но не тогда, когда он не мог их прочесть сходу. На всяких придурошных врагов в виде русских демонов и оживших тварей из фильмов ужасов — Лавкрафт, если кто-нибудь вдруг забыл эту тварь. На друзей, на партнёров, на свою карьеру фиг пойми кого и фиг пойми где. Просто — никогда не было синонимом Дазая. Это был его самый первый антоним. Он вздохнул и покачал головой. Посмотрел, как медленно уходили с кладбища его бывшие коллеги теперь уже с обоих организаций и подошёл легкими полу прыжками к могильной плите. Несколько раз каждый из них поочерёдно оборачивался и почти пересекался взглядами с Дазаем. Если бы они только знали, что и правда могли проститься с ним, глядя в глаза, то, может, на их лицах было бы меньше боли. Всё же Агентство, Мафия привыкли к Дазаю, как к безумному родственнику, за которым нужно изредка покровительственно следить и которого, к их всеобщему ужасу, они всё же любили. Дазай не хотел этих кислых рож на своих похоронах, он вообще не рассчитывал, что те пройдут так скоро и подобным извращённым раскладом. Он чувствовал странную, совсем не свойственную ему вину за то, что стоял рядом с ними, пока каждый внутри переживал бури и штормы, свыкаясь с мыслями, что самого главного зачинщика всех проблем в городе больше нет. Но вместе с тем нет наставника — может, не самого лучшего, но и не худшего, — отличного партнёра, гениального стратега и массы других хороших вещей, которых не отметали и которыми не брезговали пользоваться его товарищи. И конечно же он не напарник Накахары Чуи вот уж теперь точно никогда. Особенная часть, которая всплыла первым же делом, когда подтвердилось, что Дазай мёртв. Наверное, многие подумали сразу об этом, потому что смерть Дазая равно — смерть Двойного Чёрного, величайшего дуэта и безумно сильной пары гениальных эсперов, которым на смену пока не выросли Ацуши и Акутагава так, чтобы сразу встать на их место. Смерть Дазая означала многое для дуэта, но самое главное — Мафия теперь не может легко щеголять своим козырем, и это сделало её уязвимее в разы, а вместе с тем… Чуя смотрел на него. Правда. Смотрел прямо на Дазая. И если бы он не был уже оторвавшейся от тела душой, то Осаму сказал бы, что Чуя сейчас достал её из самых глубоких недр и выдрал с корнем. Осаму даже испугался по-глупому, что его сейчас поймали за чем-то очень постыдным или за очередной дурацкой, но на этот раз переходящей все нормы, шуткой. Чуя мог за такое вломить с одной левой. Ноги. В зубы. Но к удивлению или облегчению Дазая, Чуя лишь случайно попал взглядом в то место, где сидел Осаму. Он цепко осмотрел поляну, убедился, что никого нет и стал спускаться с холма по ступенькам. Одет он был не по дресс-коду события — как обычно, только плащ держал перекинутым на предплечье. Хотя, наверное, чёрный и со вставками белого и коричневого всё ещё чёрный? Тогда, наверное, Чуя всё же был по дресс-коду. Как-то сюрреалистично он всё-таки выглядел среди многочисленных могильных плит на буграх. Нет, конечно, Дазай видел его у могилы Рембо однажды, и тогда Чуя выглядел уместно и ничего не выделялось в нём, хотя он был буквально в этой же одежде. Видел на могилах многих тех, кто был выше рядовых и умер после особо серьёзных стычек, но и тогда он был органично вписан в общую картину членов Исполкома, присутствующих на похоронах. В общем, да, сейчас он больше походил на картонную модельку, чем на живого человека, который спускался к Дазаю. Вернее, к его могиле. Он пересёк расстояние на гравитационных лёгких полу прыжках, похожих на то, как сам Дазай сейчас мог порхать. Стало вдруг интересно, гравитация тоже так ощущалась, когда пользуешься ею для таких мелочей? Зефирно-легко, как тёплая нуга по всем мышцам и невесомо отрешённо, как под лютым кайфом от марихуаны. Дазай никогда себя так хорошо не чувствовал. Ему и правда могло это стать наркотиком, если у него заберут это чувство. Чуя же был не заинтересован в своём даре, который ему был дан практически с рождения, он действовал заученными жестами, когда сила воспринималась скорее как умение дышать — ты не чувствуешь острой особенности в том, что просто расправляешь свои лёгкие, потому что это то, что ты делаешь ежесекундно. Вот и Чуя тоже будто пропускал ещё и через лёгкие свою красную ауру. Он остановился напротив Дазая — потому что к тому времени Осаму переместил свою задницу прямо на могильный камень надгробья, подобрал одну ногу к себе и подпёр щеку коленом, пытливо зыря на своего неожиданного гостя. — Какая честь, Чуя. — Чуть склонив голову, Осаму снова осмотрел Накахару с головы до ног: ничего такого, просто обычная одежда, разве только стоял Чуя более ровно, чем обычно. Скорее по струнке, что ли. — Не думал, что ты придёшь. Говорил же, что когда я умру, то выпьешь самое дорогое пойло из своей коллекции и поздравишь меня салютом. Где он? Чуя, конечно, не отреагировал. Он смотрел на свежую кучку земли и цветы возле неё, а Осаму понял, как сильно у того сжата челюсть, что даже вены на шее вздулись и извечно сидящий как вторая кожа чокер впивался в кожу, словно удавка. О, неужели что-то пошло не так? Наверное, всё не так. Чуя мог быть зол, мог быть рад, мог быть достаточно холоден, мог походить на пожар, смерч, цунами или штиль, зыбь, засуху. В общем, он был непредсказуем, как бы Дазай ни выпячивал грудь и не нёс с самым нелепо-самоуверенным видом, что знает Чую, как никто, истинную подоплёку его мыслей Осаму не мог распороть. В его жизни были люди, которых прочесть было труднее, но не невозможно. Ода был лёгок, как простой карандаш, Куникиду понять, прочтя его идеалы, всё равно, что инструкцию к чайнику пролистать, великие мозги Ранпо не были причиной зависти, а скорее восхищали и приятно занимали собственные. Многие люди были со своими целями, которые были Дазаю не то, что не совсем понятны, скорее не так — они вызывали порой ужас на затылке, такой чистый и смятенный, когда Дазай понимал природу и всё, что ею движет, потому что это не то, что было у него. У него этого никогда не было. — Поздравляю, сукин сын. Осаму дёрнулся от пронизывающего хрипом голоса, как будто Чуя впервые за двадцать с лишним открыл рот. Он дёрнул уголком губ. — Приятно, что хоть у кого-то нет этой зелени на лице. — Твоя вшивая рожа даже умереть умудрилась по-идиотски. — Конечно, Чуя его не слышал. Он только сверкал своими пронзительно-синими глазами в сторону надгробья и мысков туфлей Осаму. — Ну прости, так уж получилось. — Дазай поднял руки и пожал плечами, отворачивая голову в сторону. — Забыл спросить, как надо. Чуя поскрипел зубами так громко, что было бы неплохо решить, что он их в труху перемолол и теперь ему наконец не чем будет зубоскалить и клацать, но нет, на месте все. Видимо, из железа сделаны. Над головой раскат грома перекатился будто из одной части мира в другую: ошеломительно громко, неожиданно и немного символично. — Надо же, а у тебя даже гром твой поэтичный лад хватает, — прокомментировал музыкальное соединение суровости Чуи и недовольства погоды Дазай. Чуя ожидаемо не ответил. Он смерял долгим, очень тяжёлым взглядом надгробие так, будто хотел только одним этим раскрошить камень, Дазай даже нервно усмехнулся, всё же кое-что он о своём напарнике знал очень хорошо — Чуя никогда не бесился по-настоящему громко. Всю настоящую бурю внутри он проживал внутри. Сносил себе там всё под трещины вымытой и высушенной земли, сжимал кулаки так плотно, что в один такой раз у него порвались перчатки, стоял или сидел изваянием и зависал на долгие минуты. Перед глазами Дазая как раз эта картина. Как раз настоящая буря. И самое странное, что от этого на языке вязала горечь, как от хурмы, на которую у Осаму была аллергия. Чуя поднял голову и снова окинул всё кладбище, поджимая губы. Он остался со слегка вздёрнутым подбородком в сторону и сухо пробормотал: — Какого чёрта. Какого чёрта всё всегда так. Теперь из-за тебя, ублюдка, я должен тащиться на три могилы. И я даже не могу пожелать, чтоб ты сдох. — Ну формально, я вроде как сдох, но вот это непонятное существование теоретически делает меня живым, так что, — Дазай оборвал свою лекцию и посмотрел на неожиданно круто развернувшегося на пятках Чую, который стал удаляться со странной скомканностью. — Вот и поговорили, — бесцветно бросил Дазай в спину. А потом деланно весело выкрикнул: — Рад был попрощаться, Чуя! Тот не сбавил темпа, продолжил уходить по ступеням вверх, хотя на этом спуске мог бы и подлететь, чтобы силы лишний раз не тратить. Дазай вот подлетел. Не очень ожидаемо для самого себя. Он глупо хлопнул глазами, когда из точки А он резко переместился в точку Б. Из сидячего положения на надгробье в висячее над головой Чуи. Необычно. Резкая смена локации вызвала странное чувство перемещающихся органов. Будто он стал чуть более материализованным, а не прозрачно-тусклым. Посмотрев на свою кисть, Осаму нахмурился: рука и правда чуть лучше окрасилась в цвета, не такая белая, можно сказать почти живая. Он потянулся следом за Чуей и подлетел на уровень его лица. — Эй, крошка, а ты точно меня не слышишь? Актёрские навыки всегда были твоим бедствием так-то. Играл Чуя всегда хорошо: годы их совместных миссий под прикрытием — и вот, он был превосходным актёром. Но Чуя в самом деле не слышал, более того — отвлёкся на звонок. На том конце Мори давал указания, что у Чуи и всего Исполнительного комитета есть два выходных. Эдакие несколько дней, чтобы погоревать, а затем снова в строй и с пушкой за ремнём. — Да, хорошо, босс, принято. — И Чуя-кун, — позвал Мори. Поставив какую-то красноречивую паузу, он добавил: — Не делай глупостей. Лицо у Чуи и так было бледным, но теперь оно было почти обескровлено. Он втянул носом воздух совсем тихо, сделал это так быстро, чтобы потом кивнуть без заминки. — Да, я понял. Осаму хмыкнул, а затем попытался тыкнуть пальцем в щеку, но его ждал провал и рассеянная конечность. Немного жутко, но Осаму это очень позабавило, и он, переместившись напротив Чуи, сунул обе руки через его голову, пока тот набирал кому-то сообщение. — Видел бы ты себя сейчас. — Дазай выставил ладони так, чтобы они проходили сквозь уши и выглядывали только кончиками пальцев. — Такой дурной, похож на аксолотля. Отняв руки, Дазай стал рядом, хотя его всё ещё сносило с твёрдой земли, и подошва как будто вваливалась в неё. Запихнул руки в карманы плаща и повеселел: — Мини-мафия даже в такую жару носит свои модные вещички, а ведь дождь вот-вот намочит их. Чуя, сколько ты отдаёшь за химчистку? Наверное, Агентство такую сумму даже на ремонт после перестрелок не выкатывало. Чуя двигался по дороге прямиком к парковке. Он не реагировал на подколы, и когда он спустил Дазаю шутку про дождевого слизня, то Осаму понял, что тот и правда не видел и не слышал его. К тому времени, как он дошёл — а Дазай долавировал — к парковке, дождь стал всё явственнее бить по земле и намекать на грядущий ливень. Дазай свистнул. — Вау, да эта тачка горячее, чем чай у нас в кафе на первом. Новенький родстер мазерати взблёскивал почти незаконно на такой простенькой территории своим сизым шиком. Чуя не побрезговал явиться сюда на новенькой тачке, которую Дазай ещё не видел. Ну что за занимательная картина. — О, как у тебя тут миленько, спасибо, что пригласил, — сказал Дазай, когда рискнул и проскочил в салон сквозь дверь. Честно — дерьмо, а не чувство. Будто становишься желе, через которое пропускают вилку. Дазай не оценил, но повторять придётся. Чуя был непроницаем, дёрнул машину с места так, что Дазай почти вылетел из неё, и это было даже не утрированно — он правда еле управлялся с тем, чтобы не пропасть свозь пассажирское сиденье, потому что сидеть, пока предмет перемещается в пространстве — не то же самое, что сидеть на недвижимом. Всё же быть призраком задачка не из лёгких. Уже отдаляясь от кладбища, Дазай подтвердил свою догадку — он мог уходить дальше своего тела. Радиус неясен, но если верить тому, как его перекинуло, то тут замешано что-то ещё. Почему-то он почувствовал себя дурацки тупо. — Эй, Чуя, прикинь, я тут призрак, и ты меня не видишь. Знали бы мы в пятнадцать о таком, когда смотрели Сверхъестественное, я бы уже тогда подумал о том, что умирать не круто. Чуя вдавил педаль посильнее и включил дворники. — Что если я тоже стану безумным призраком и пойду мстить? А прикинь, если я и здесь навсегда буду вот так. Вот вы все думаете, что я умер, а я нет, живу даже после смерти. Какая сатира получается. Дос-кун бы на атомы разошёлся, узнай он об этом. И вот так вот болтая с самим собой, Дазай скоротал время до подъезда к квартире Накахары. Он легко вышел из машины и подождал, когда Чуя тоже хлопнет дверью и поставит на сигнализацию свою шикарную тачку. — Что, даже в гараж загонять не будешь? — Дазай проследил за тем, как беспечно Чуя бросил её на парковке перед домом и прошёл к подъезду. Прищурившись и спустив всё веселье с лица в секунду, Дазай остался на месте и вперил взглядом в скрывающуюся в дверях спину Чуи. Если его догадка верна, то уже через пять, четыре, три, два… Осаму оказался перед дверями в квартиру. Чуя искал ключи. Поморщившись от ощущения перевёрнутых органов, Осаму чуть шагнул вперёд и пытливо облизал фигуру бывшего напарника. Поразительный случай. — Чувствую, будто ты затянул на мне поводок, — тихо пробормотал Дазай, полностью убирая напускное благодушие и хватая каждое действие Чуи под троекратным анализом. Ничего сверх отличительного не было, но если Дазай прав — а Дазай, чёрт возьми, прав, — то каким-то образом он смог отвязаться от собственного тела, но привязался к другому. Скривился. — Вот уж дерьмово будет. Чуя открыл дверь, и Дазай, не желая снова пропускать себя, как мясо на фарш, проходя сквозь стены, юркнул первым. Квартиру он не осматривал — не было нужды. Здесь он бывал достаточно регулярно, чтобы не заприметить ничего сверхкардинально изменённого сразу. Иронично даже, Чуя ненавидел, когда Осаму хозяйничал у него, но, если бы он знал, что тот пришёл к нему даже через смерть, как бы сильно он смеялся от абсурдной комичности? Дазая вот на смех не брало. Чуя оставил плащ на вешалке, положил шляпу и ключи на консоль, медленно разулся и почти никак не выражал того, о чём мог думать. Он прошёл в кухню, а Осаму стал в проходе и подпёр косяк, складывая руки на груди. Со стороны он был расслаблен, но этот жест был для него достаточно сложным, чтобы балансировать и не свалиться в стену. У Мори в морге он впервые пролетел вниз по этажам, когда попытался стать на пол, поэтому новообретённый навык ему очень не нравился, он лишал Дазая привычной вариабельности для тех или иных способов воздействия. Чуя со звенящим стуком поставил бутылку виски и хайболл на керамическую столешницу. Налил спиртного на три пальца и разом осушил, даже не выпуская бутылку из рук. Он застыл, смотря в одну точку. Дазай сначала решил, что Смерть снова почтила своим присутствием, но Чуя моргнул один раз, а потом снова замер и не шевелился достаточно долго, чтобы Дазай стал думать о том, а может ли он, как все остальные призраки в фильмах брать предметы в руки. Потому что огреть Чую захотелось страшно как. Чуя резко тряхнул головой, отодвинул стакан и, взяв бутылку, передвинулся к окну, где у него всегда стояла пепельница и лежала пачка сигарет. Он подвис, пяля на них, будто впервые видел подобное у себя, а потом развернулся, подхватив красной вуалью их, и угловато прошёл в гостиную. Он будто впервые был у себя в доме: поймал плечами все углы и ругнулся, когда загремел второй консолью, на которой стояла уродливая — по мнению Дазая — ваза. Она была подарена кем-то из Ящеров, а Чуя, после слов Дазая о том, какая она безвкусно-пошлая, демонстративно поставил её прямо на проходное место, чтобы всякий раз, когда Осаму попадал на территорию Накахары, не мог её пропустить. И вот Чуя сидит на своём дотошно выцепляемом из каталогов диване и цедит с горла виски. Как эта картина вообще оказалась перед Осаму? Он стал перед Чуей, заслонил собой окно, но, разумеется, для Чуи он ничего не заслонил. Тот смотрел сквозь него, катал по языку алкоголь и всё глубже проваливался в мрачность, которая выступала в заметных жёстких тенях под хмурыми и резкими бровями, под ярко выделяющимися скулами и под завешанными чёлкой глазами. О, Осаму видел такое лицо всего однажды: когда умерли Флаги. Чуя никогда не поднимал эту тему, никогда не упоминал их более после окончания операции Гивра, но Дазай знал, что он приходит к ним на могилы на постоянной основе и словно напоминает себе, что будет, если оступится. Но прямо сейчас факт есть факт, на лицо — очень выбитый из равновесия Накахара Чуя. Телефон в кармане завибрировал коротким звуком, оповещая о сообщении, и Чуя, не сразу уловивший звук, потянулся за телефоном. Прочитав сообщение, он чуть дёрнул бровями, а затем клацнул по экрану и приложил телефон к уху. Стоило на том конце взять трубку, как он тут же резко бросил: — Как я должен это понимать? Дазай подтянулся ближе и присел рядом, приближая лицо так близко, что мог бы коснуться кончиком носа, если бы тот только не пытался провалиться куда-то сквозь руку Чуи, в которой тот стискивал телефон до скрипа железяки. — Что вы за это хотите? К огромнейшему сожалению Дазая, он не мог разобрать репение на проводе, да он в принципе был удивлён, что Чуя что-то понимал из той бессвязной мешанины из звуков. — Так-то это слишком самонадеянно думать, что я поступлю подобным образом. Понимаете? — сказал Чуя, а Дазай уловил, что если собеседник так же проницателен, как и он сам, он мог бы и понять, что Чую предложение чего-то там заинтересовало. — Даже если я пойду на это, выгода вам достаточно сомнительна. С этими словами Чуя отпустил бутылку порхать в воздухе, а сам потянулся рукой куда-то под пиджак. Спустя пару мгновений он вернул руку на колено, а Дазай смотрел на неё полным смятения взглядом и вытягивался в лице всё сильнее по мере того, как до него начало доходить, каким образом он отвязался от тела. — Вот чёрт, — выдохнул он, смотря на собственный галстук-боло, которого не было среди вещей в морге и пропажу которого на своём призрачном теле до этого момента Дазай не замечал. — Чёрт, — повторил он и напрягся, впиваясь теперь в профиль Чуи глазами. — Какое же дерьмо у нас с тобой будет. На том конце что-то ещё сказали, что заставило Чую сухо попрощаться и сказать, что он, возможно, подумает. — Нет, не подумаешь — ты уже решил, — укоризненно вывел Осаму, желая, чтобы неожиданно он всё же стал достаточно материальным, чтобы гаркнуть на Чую и сказать, что он… — Кусок идиота. Обычно так Чуя его называл, но то, что он сделал, вырисовывало над его рыжей головой неоновую эмблему даже больше, чем повседневные выходки Осаму. — Взять вещь покойника, Чуя, да у тебя, видимо, совсем нет чувства сохранности. Или ты хочешь спалить его? Опал жаль терять из-за твоей злой обиды, Чуя, верни на место вещичку. Чуя только приподнял боло двумя пальцами на уровне лица и задумчиво пробормотал: — Ну и как бы ты поступил? — Положил бы эту дрянь туда, где взял, — грубо отозвался Дазай, даже не желая знать истинную суть вопроса. — Конечно никак, — с чувством выдохнул Чуя. Он ядовито мыкнул и наклонил голову к плечу. — Да ты бы и пальцем, наверное, не пошевелил в этом всём. Ан-нет, припоминаю, ты говорил, что пойдёшь и утопишься. — Это лучше, чем брать заговорённую вещь и даже не знать об этом. Чуя как-то резко перетянул взгляд с боло на фигуру перед собой, а Дазай натурально остолбенел, подумав, что его мольбы и причитания были услышаны, и он теперь видим, но нет. Чуя щурился, смотрел цепко, но он точно не видел перед собой Дазая. Он отложил боло на журнальный столик, вернулся к бутылке и стал урывками припадать к горлышку, то и дело что-то решая, если судить по тому, как бегали его глаза из угла в угол, передёрнутые мутью и рассуждениями, которые с каждым глотком всё гуще оседали на радужке и утягивали голубой цвет в синюю, но блеклую панораму ночного неба. Уже вечерело, когда Дазай, научившийся к тому времени беззвучно стучать по подлокотнику пальцами, сидел в кресле с перекинутой на колено голенью и с огромным океаном скепсиса смотрел, как его новая головная боль распалялась и хмелела. Чуе уйти в полёт нехрен делать, что, собственно, и происходило. Его развезло, но то ли он пока ещё не слишком много выпил, то ли резко обрёл новый навык, но он впервые не разговаривал вслух, как это бывало практически всегда. Чую было удобно выводить на откровения за стаканом или бокалом, но вот уже вторая бутылка идёт, а он молчит, как будто ему связки подрезали. Но в часу восьмом, когда Дазай успел даже попробовать, какого это ходить по потолку и понять, почему Чуя так любил тусоваться конкретно на нём, а не ходить, как нормальный человек по земле, Накахара встал с места и чуть качнулся. Дазай опустился перед ним и с ожиданием получше зарыл руки в карманы, успокаивая в первую очередь своё неясное волнение, потому что вся эта ситуация ни к чему хорошему привести уж точно не могла. Чуя держал в руках телефон — Дазай упустил момент, как тот у него оказался — и смотрел на открытое диалоговое окно. Обойдя его, Дазай перемахнул через плечо и заглянул в экран. — Твою мать. Его глаза расширились, а руки попытались вцепиться в плечо Чуи, но потерпели ужасно неподходящее сейчас поражение. Если зрение Дазая не обманывало, то он встрял в самое худшее дерьмо из всех. — Чуя, нет. Чуя задумчиво жевал губу и отбивал подрагивающим пальцем короткое «согласен». Дазай впервые заскрипел зубами сильнее Накахары и почти затрещал челюстью, пытаясь унять неожиданно накатившие неверие и тревогу, расползающиеся зыбкими мурашками по всему нематериальному телу. — Интересно, как сильно ты возненавидишь меня за это, — ровно для пьяного человека проговорил Чуя в неочевидную для него пустоту. Дазай был бесцветен лицом, и нет не потому, что призрак, а потому, что в его, казалось бы, пустой груди рёбра распирало что-то плачущее навзрыд и вспарывающее лёгкие изогнутыми когтями. Чуя был идиотом, но больше всего Дазай не мог поверить, что настолько самоотверженным. Чёрт, он всегда знал, что Чуя костьми ляжет за Портовую Мафию, не раз спорил на счёт его щенячьей преданности Мори, хоть и понимал, что у Чуи рационально больше причин вверять себя ему, а не Дазаю. И всё же. Отдать свою жизнь взамен на его, Осаму. Чуя или настолько альтруистически героичный, или пропил все мозги, пока они не виделись пару месяцев до трагедии. Учитывая, что Чуя пил не так часто и больше в компании прямой занозы в заднице, разрушить нейронные связи он ещё не успел. — Зачем тебе это? — задумчиво пробормотал Дазай, не сводя глаз с бесцельно пялящего в стену Чуи. О, если бы Чуя ответил на этот единственный интересующий Дазая вопрос, то Осаму тут же бы разложил все производные по полочкам и заодно вдарил бы кулаком, чтобы попробовать выбить из Чуи подобные решения раз и навсегда. — Ты самая ужасная собака, Чуя, — с какой-то обидной злобой выплюнул Дазай и с недовольной миной отошёл от него, с силой пихнув руки в карманы плаща. — Подумать только! Да ты рехнулся! Чуя вернулся на диван и откинул голову на подголовник, чтобы задрать её и пусто моргнуть в потолок. — Чёртов камикадзе! — продолжал свой пустой спич Дазай, расхаживая по комнате. — Тебе же даже Мори-сан сказал не вляпаться за эти два дня! А ты что? Ты продаёшь душу! — Равноценный обмен, — сказал Чуя, свистяще выдохнув усталую «ц». Дазай впал в ступор посреди комнаты, в его глазах мелькало ошеломление, скептичное недоумение и ощущение беспомощности. Чёрт подери, он ощущал, как сквозь его нематериальное дрянное тело пропускалось что-то по-настоящему важное и серьёзное. Что-то, что он не смог бы удержать в руках при всём яром желании и искренней клятве больше не искать встречи со Смертью. Точно, Смерть. — Вы же меня слышите? Это и есть то, почему я здесь? — настала очередь Дазая пробовать поговорить с неочевидной пустотой. Он смотрел на Чую, который прикрыл глаза и, казалось, уснул. Смотрел и ждал. Грудь Чуи не взмывалась около минуты, и Дазай расправил плечи и обернулся. — Я слышу, что вы здесь. С вашим приходом тишина слишком фонит. Смерть показалась материализовавшейся из-за стены. Словно она была в ней залита, а теперь перешагнула бетонные перекрытия и показалась в сдержанном сером костюме. И высокой темноволосой женщиной. — Всё же будь ты посильнее, то забрал бы у меня работу, — с деланной печалью покачала головой Смерть и стала напротив Дазая. — Не каждый ставит себя на равных со мной. — Не каждого не пускают за границу, потому что у них есть ещё дела здесь. Смерть кивнула, выглядя благодушной и не слишком обременённой тем, почему Дазай так требовательно её звал. — Редко за кого выдаётся цена покрупнее. Дазай остановил себя от резкого жеста дёрнуть голову в сторону и посмотреть на Чую — шею стянуло от напряжения. Он притянул к себе всё выверенное безучастие и флегматично поинтересовался: — Вы хотите получить в руки крошку Чу? Бросьте, он слишком мелкая рыбка для такой акулы, как вы. Во взгляде Смерти Дазаю не нравилось всё: её открытая смешливость, непринуждённость и эдакая говорящая бегущей строкой фраза «мы оба знаем, что это не так». — Так ты поэтому меня позвал? Чтобы убедить, что Накахара Чуя неинтересный актив, что у тебя имеется в мире живых и уторговаться? Лицо Дазая стало жёстким. — Зачем он это сделал? — открыто спросил он. Смерть оббежала Дазая чёрными глазами с головы до слабо очерченных мысков обуви. Проверяла его на искренность вопроса, хотя и беглой секунды хватило бы понять, что да, он чертовски серьёзен и суров. Она дёрнула бровью и уголком рта, прозаично отвечая: — Предлагаю спросить у него, когда вы будете на переправе. — Могу ли я взаимодействовать с предметами? — выбросил следующий вопрос Дазай, игнорируя, что Смерть поморозилась на первый. Та иронично усмехнулась и с понятливостью съёрничала: — Неужто ты решил попытаться обойти меня? Думаешь, сможешь что-то изменить? Дазай холодно улыбнулся. — Вы сами сказали, что повлиять на свою смерть могу не я, а некто другой. Но на свою жизнь я всё ещё могу, не так ли? В чёрных от поглощённого цвета глазах зажглось довольно одобрение. Смерть ухмыльнулась и, положив руку на бедро, отвела его в сторону. — Вот так лазейка, да? — спросила она, клоня голову с той хитростью, с какой обычно именно Дазай подкрадывался ко всем тем, кто был в самом дерьме. Неприятно чувствовать на себе же свою уловку. — Я ведь управитель душ отчаянных, я не смогу пошевелить пальцем в управлениях Жизни. Выходит… — Реверс, — закончил за неё Дазай. — Пока кто-то живой влияет на смерть, умерший влияет на жизнь. — Именно. Как я могу судить, времени у тебя мало, поэтому удачи, Дазай Осаму. Закончив фразу, Смерть резко схлопнула пространство, и Дазай опять смотрел в другую сторону — стоял над спящим Чуей. Скупо поджав губы и нахмурив брови, он развернулся и шумно втянул носом воздух. Чёрт, это плохо. Дазай забродил по квартире в размышлениях. Что там обычно в фильмах призраки делают? Рисуют на зеркалах кровью? Где они вообще её, чёрт подери, берут? Дазай всегда считал, что рисовать на зеркале в ванной возможно только зубной пастой да губной помадой — подручные материалы. Чуя, конечно, та ещё цаца, но бальзамы у него бесцветные, на вазелине, а пасту он смоет с зеркала сразу, как протрезвеет. И дело не потому, что Чуя занимался вандализмом в пьяном состоянии, а потому, что этим вандализмом в пьяном состоянии Чуи занимался обычно Дазай. У Чуи сработают привычка и рефлексы раньше, чем он поймёт, что не сам испачкал зеркало. Даже если Дазай научится брать вещи — он мало уверен, что это в самом деле у него выйдет, он же не в кино в конце-то концов, — то их бесполезно разбрасывать пока Чуя спит — опять же Чуя не поймёт, что это не он сам их раскидал, — будет очень трудно объяснить левитирующий предмет Чуе даже когда он проснётся. Чёртов гравитационный король! Неожиданно Дазай остановился в коридоре и посмотрел на ту самую стрёмную вазу, которая всегда марала ему взгляд. Она, если честно и без подъёбок, правда не подходила Чуе в интерьер. Тут всё в европейскую сторону, а ваза скорее с африканскими мотивами, большая и неуклюжая. О, если Дазай её разобьёт на глазах Чуи, то это будет очень доходчивым способом показать, что он здесь. И он возмущён. Дазай внимательно побродил взглядом по выточенным бороздам узоров, внутри которых заливалась глазурь краски, протянул руку, уже наперёд готовясь к ощущению давления на лучевую кость, и его глаза расширились, а зрачок задрожал в нескрываемом удивлении. О, он… Он коснулся вазы. В самом деле. Правда ничего не почувствовал: ни температуры, ни структуры, но отчётливо понял, что давление на подушечки пальцев спровоцировано упором на эту вазу. Он обернулся через плечо. Волосы на затылке зашевелились от зябкого холода, будто Смерть всё ещё здесь, хотя стены не фонили и это было оголённое осознание, что та зачем-то сама подкинула Дазаю горку скиллов. Она насмехалась, уловил мысль Дазай, словно так она, посмеиваясь, хотела позабавить саму себя дазаевскими потугами отмотать ленту, уторговать цену, сделать что-то, что всё равно утонет в бессмысленности, ведь Чуя уже дал согласие. Дазай взял вазу в руки и направился в ванную. Ладно, будет ей развлечение. Он, пока набирал полную вазу ледяной воды, не отображался в зеркале, да и не нужно оно ему. Дазай помнил себя накануне операции более чем ярко: немного осунувшийся от частых мозговых штурмов, потому что Агентство занималось одновременно тремя висяками с мутной подоплёкой, имеющий неряшливую причёску от бесконечных приминаний волос пока спал урывками по десять минут в течении суток на протяжении недели или около того, достаточно здоровый тон лица, шедший в противовес первым двум пунктам, даже без тремора от кофеина и более того — шало блестящие глаза, в которых не было намёка, что чего-то там Дазаю не нравилось в работе, на которой он старательно халтурил. Дазай вернулся в гостиную и подождал над спящим на боку Чуей ровно четыре минуты — давал шанс проникнуться спиритизмом, прочувствовать могиль призрака или что-то в духе того, как было в фильмах: ветер в закрытой комнате, взбрыкивающее напряжение и писк ультразвука. Ну, что-то вот такое Чуя должен был прочувствовать за эти четыре минуты прежде, чем Дазай, показательно зевнув, занёс над ним вазу и резко опрокинул. Первое: у Дазая нет времени ждать трезвого Чую, ему он нужен уже сейчас. Второе: Дазай, раз уж он стал призрачной копией или неупокоившейся душой — выбирайте по вкусу, — позволил себе соответствующую шалость — быть заносчивой дрянью, которой не дали подождать перправщиков в уединении на могильной плите. Чуя среагировал, как во все такие разы, когда Дазай в их подростковые годы проворачивал подобное: рявкнул крепкое словечко для начала, подсигнул и, агрессивно мотая головой, перешёл на особые реплики высокоуровневого мата, ошарашенно разводя руки и оглядывая себя злыми и обалделыми глазами. Хорошо, просто замечательно. Дазай стоял в стороне, ближе к подлокотнику, опёр вазу на него и наблюдал. Чуя крутанул головой, в поисках хоть чего-то, чтобы объяснило «что за хуйня, нахуй» и вытянулся в бледном лице, обращая всё поражённое внимание на вазу. Дазай ожидал, что, возможно, Чуя вскрикнет или там, ну, попятится назад, ну как девчонка, потому что, что уж таить, иногда Дазай хотел разыскать кого-нибудь с подобной способностью, чтобы посмотреть, как будет трусить Чуя перед паранормальным. Но Чуя что при просмотре фильмов, что в жизни был собой на все сто — выпалил «охуеть» и крутанулся на пятках, тяжело уматывая в сторону ванной. Осаму с жужжащим по венам — интересно, кровь у призраков может бурлить? — затаённым любопытством мягко, скорее по привычке, чем как нематериальное существо, крадучись проследовал за Чуей. Тот крутанул вентиль холодной воды, снял лейку душа и поднял её над собой. Вода билась о плечи в слоях уже вымоченной одежды, слепливала волосы, брызгала в разные стороны и водопадом растекалась в лужах по полу. Чуя держал глаза закрытыми, лицо, завешанное стеной волос и душа, расслабленное и безмятежное, Дазай даже усомнился в том, что он протрезвел — настолько он был всё ещё непредсказуем в действиях. На практике Двойного Чёрного друг друга они научились трезвить на раз и предсказывать действия в подобном состоянии тоже, но тут другая тема, и от того Дазай прощает Чуе его уклон от привычной щепотки соли на язык и крепкой чашки кофе после таблеток. Чуя вернул лейку, выключил душ, тряхнул головой, напоминая Дазаю собаку — или облезлого кота, — и зачесал со лба пряди, скосив взгляд в зеркало. Дазай не написал на нём ничего, хоть и порывался, но теперь он убедился, что поступил правильно, потому что все его художественные послания были бы смыты этой спонтанной мойкой. Взгляд Чуи — усталый, спокойный, осознанный, не похожий на тот ошарашенный в гостиной и очень синий. Таким синим бывали океаны в ледниках и Чуя в своих вязких мыслях. У него, вопреки убеждениям о смуте внутри человека и опытам других людей, глаза всегда темнели, а не выцветали. Становились жестокими и дикими — не безумными. Похожими на природу Баффиновой Земли. Чуя так отгораживал себя, показывал, что его не подкосит ни одна мелочь или не забьёт в метания ни один сомнительный инцидент. Этим он всегда поражал Дазая, заставлял наблюдать за ним, думать, какова природа людей и почему она так непохожа. Другой на месте Чуи переломился бы уже давно, его глаза, будь они такие же голубые, как у него, наверное, выгорели в горный мутный хрусталь. Появились бы синяки от недосыпа, пагубная привычка пить, много курить — курил Чуя редко, как может не увидеться с первого взгляда, — бредни. Может, хмыкнул Дазай, наблюдая, как Чуя вытирал полотенцем волосы, этот человек был бы похож отчасти на него, на Осаму. Чуя — проекция того, на что у Дазая не хватало упорства и неутомимости. — Охуеть, — вновь повторил он на шумном выдохе и стал стягивать с себя мокрые вещи. Ладно, у Дазая всё ещё есть уверенный план по вытеснению уродской вазы из этой квартиры раз и навсегда. Он подождёт. Чуя, нагой и озабоченный своими мыслями, шёл в спальню, ведя рукой по стене не с целью удержаться на подрагивающих ногах — с походкой, да и с задницей (не вина Дазая, взгляд сам упал), у него всё было в полном порядке, — Чуя просто отбивал ритм пальцами. Делал так для упорядка мыслей. Дазай подпёр плечом косяк, понимая, что держится всё так же напряжённо-неуверенно. Смерть подкинула ему только тач-скилл, а вот с полётом по пролётам, Осаму, давай как-нибудь сам. Чуя натягивал штаны и, казалось, смирился с тем, что на него обрушился ушат воды, взявшийся из ниоткуда. Он же в самом деле не мог решить, что сам это сделал? Нет, он, конечно, в горячке иногда активировал Смутную Печаль и в такие особые дни Дазай сидел с ним, по макушку утянутый в медицинские маски и по локти в перчатках, фырчащий, что с Чуей всегда столько мороки и что Дазай искренне надеется, что не подхватит собачий вирус. Но никогда Чуя не делал так пьяным. Сделает он скидку на то, что это из-за смерти Осаму? В конце концов смерть потрясла почти каждого в городе, кто знал, что из себя представлял Дазай Осаму. Последний шанс для Чуи, что Дазай сделает всё не по своей мерзкой черте, утонул в небрежно брошенной хриплой фразе: — Похер, вообще. Пойду спать. Это оказало странно-гневный эффект: Дазай резко развернулся, вернулся в гостиную и, запальчиво ухватив вазу в руки, снова в спальню — окинул всего Чую взглядом, давая последнее мгновение вспомнить о мозгах. Возмущённо швырнул вазу в него. Замер. Рефлексы Чуи всегда восхищали и ужасали своим совершенством, но Дазай не понаслышке в курсе, сколько часов Чуя тренировал их, чтобы прямо в данный момент, стоя боком и порываясь натянуть футболку, уловить это изменение воздуха в пространстве и укрепить тело, тускло подсвечивая его алым. Ваза раскололась надвое, стоило соприкоснуться с плечом, затем упала и разбилась вдрызг, звеня в унисон с хлопнувшим под рёбрами ожиданием. Узнать, что будет делать Чуя, хотелось чуть ли не до перемотки момента через проигрыватель фильма. Потому что всё казалось медленным, чертовским медленным. То, как осторожно Чуя откладывал футболку на кровать, как он вглядывался в пустой проём, сверкая в темноте жгучим и топким синим. Он бы мог попытаться достать из Дазая душу, если бы сам Осаму не был её воплощением. — Просто чтобы прояснить, — начал сипло Чуя, продолжая всматриваться в проём. — Если я в теории сейчас скажу вслух, что любил эту вазу и завтра собирался убрать её куда-то получше и повыше, потому что бесить ею больше некого, то насколько я, возможно, сошёл с ума, чтобы бить самого себя ею же? Дазай издал нервный смешок, на пальцах скапливалось напряжение, он подумал, что сожалеет, что призраки не могут курить. Потому что ему хотелось закинуть в рот голую горсть табака прямо сейчас и удавиться ею. Дазай фыркнул и косо дёрнул подбородком. — Ну ты же весь такой самостоятельный, сам стащил заговорённую вещь, сам торгуешься, сам проблемы наживаешь. Сам вазами швыряешься. Очень самостоятельная мини-мафия. По крайней мере Дазай уверен, что отлично протрезвил Чую. Тот сбито рассмеялся — Дазай уловил в смехе не меньший нервоз, чем у самого себя по венам. — Да ладно. Прикидываешься теперь, что я сам в себя бросил эту сраную вазу? Правда? — Чуя сложил руки на груди в зеркальном жесте. Смотрел туда, где был Дазай и почти попадал буравящим взглядом к не менее возмущённым тёмным глазам. В воздухе висело неозвученное «А что если и так?», почти вызов, который остро ощущался на языке песчинками пыли. Будто между ними прошёл вихрь. У Чуи была удивительная черта, в которой Дазай нисколько не уступал — ловить взгляд и выдерживать, независимо от того, насколько топким и нафталиновым он мог быть. Стой Дазай напротив материальным, именно таким взглядом он бы награждал Чую. — Ты злишься, — сказал Чуя так, словно соглашался, что у Дазая на это были все основания и его такой расклад устраивал. Не имея возможности сказать, насколько сильно, Дазай развернулся и ушёл, вернулся с пачкой сигарет и зажигалкой, которые поочерёдно кинул в Чую. Тот поймал их без способности, в каждую ладонь так, как со стороны могло и впрямь причудиться, что видел Чуя Дазая более чем ясно — настолько легко и с готовностью он их принял. Цыкнув, Чуя достал сигарету, сунул в зубы и щёлкнул зажигалкой, подсвечивая оранжевым хмурое лицо. — Дазай, придурок, я, конечно, могу решить, что спятил, но мы даже не трахались, чтобы я перенял твою ебанутую шизофрению. Будь нормальным призраком, блин. — Нормальным — это как? — с лёгким смятением улыбнулся Дазай, расправляя плечи от приятно тешащей ноты колючей растерянности в голосе Чуи. Вопрос пусть и не дошёл до Чуи напрямую, но он всё равно обречённо выдохнул слова в дым: — Не можешь показываться, так хоть на бумаге пиши, а не кидай в меня что попало. Дазай по привычке отодвинулся, когда Чуя прошёл в проёме мимо него прямиком обратно в гостиную, по дороге стряхивая пепел на пол. Сел на пол за журнальный стол и стал отбивать ритм пальцами, терпеливо дожидаясь, когда Дазай возьмёт листы бумаги и вытащит карандаш из бокового ящика в столе. Чуя нервничал, очень, Дазай это видел по тому, как тот пыхтел сигаретой, с усердием вбивая по трахеям дым достаточно долго, что сделай так же Дазай, зайдётся кашлем и покраснеет лицом. Но Чуя курил если и нечасто, то так сильно, что мог, наверное, удержать в лёгких не одну сигарету, полностью скуренную до фитиля разом. Руки у него не дрожали, а пальцы перебирали череду простого квадрата битов, но плечи — одна сплошная каллиграфия камня на бамбуковом пергаменте, такие они недвижимо звенящие смутой, и поджимал Чуя губы, смотря неукоснительно в сторону, будто боялся смотреть перед собой, хотя, естественно, никого он не увидит в любом случае. Первое, что написал Дазай на листе — «Уверен, что не сошёл с ума?» Без подколов, без язвы, он просто хотел убедиться, что Чуя вправду понимает и не договаривается сам с собой пойти к Мори на вскрытие черепа с проверкой обновлённой шизоидной прошивки на фоне горя по почившему бывшему напарнику. Чуя махнул рукой — зажёг торшер возле испорченного дивана, с которого всё ещё капала вода. Хмыкнул, глядя на вопрос. — Мне сказали, что твоя дрянная удавка — якорь, которым ты зацепился здесь. Я не поверил. Дазай быстро начёркал следующее немного сердитое сообщение, подсунул Чуе лист. — Пишешь, как курица лапой даже призраком, — цыкнул Чуя, с одной стороны хмурясь, чтобы понять эти дребезжащие каракули, а с другой — забавляясь, что Дазай даже после смерти себе не изменяет. Вон, даже злую рожицу пририсовал к своему корявому письму. — Во-первых, Чуя идиот. — гласили укором витки. — Во-вторых, чем ты занимался в тот момент, когда к тебе пришла мысль, что вещь покойника — тема? Неужели тебя пробрало оставить на память что-нибудь обо мне? Это мило. Я почти тронут. — На этих двух фразах Чуя совсем по-страдальчески заломил брови и посмотрел на место Дазая вымученно-скептичным взглядом. — Но даже Акутагава до такого не дошёл. — Потому что я не дал, — вставил Чуя, не отрываясь от бумаги. — Сказал, что ещё рано тебя со счетов скидывать. Дазай потянулся к другому листку, чтобы написать закономерное «в смысле». — У меня для тебя две новости. Первая: быть призраком отстой — тебя всё вокруг протыкает, как неудавшуюся сырую курицу. Вторая: я подружился со Смертью, и она рассказала, что я могу испортить жизнь Чуе, чтобы получить наконец-то свою смерть. Улавливаешь, крошка Чу? — Улавливаю, — криво усмехнулся Чуя, отбрасывая бумагу в сторону. Дазай подсунул новую с вопросом «Не поверил, что я привязан, но знал, что я жив?», Чуя мыкнул. — У меня были подозрения, что будет какая-то лажа с тобой. Ты слишком легко умер, я бы сказал тупо. Так феерично проебать себя мог только ты. Столько гонора всегда было, а в итоге? — Чуя закатил глаза и, поводив губами из стороны в сторону, продолжил, смотря на шкрябающий по бумаге карандаш: — Я просто взял опал, потому что мог. Без двойного дна. Захотел. Знаешь, стащить эту твою фигню с глаз Мори было той ещё задачкой. — И ради чего? — Снова новый лист. — Потрепаться с моей неупокоенной душой? Ты всё же очень сентиментальный, Чуя, не отнекивайся. Сказал бы, я бы написал завещание и сам отдал бы тебе все свои непогашенные счета. У меня как раз просрочка за воду. Правда, что ты устроил? Чуя отвернулся, подставляя лунному свету профиль, посмотрел в окно, а Дазай посмотрел на него, задумываясь. Когда-то — на самом деле спустя четыре года, в катакомбах мафии — Дазай подумал, что смерть в воплощении Чуи слишком хороша, чтобы Осаму мог претендовать на неё в его лице. Дазай пододвинул ещё один лист к тому, на который Чуя не стал отвечать. — Ты в ужасе, нет? Только недавно ты пытался напиться вусмерть, а теперь сидишь и треплешься со мной, как ни в чём ни бывало. — Нет, я не в ужасе, — Чуя покачал головой и медленно вздохнул, туша почти истлевший окурок, о котором он почти забыл. — Я в ахуе. Правда. Наверное, если бы меня не предупредили несколько часов назад, я бы в самом деле решил, что спятил, но ты разбил эту сраную вазу, вылил на меня воду и вручил сигареты, чтобы я прочистил мозг. Говорит, что в ужасе больше ты, чем я. Дазай нерешительно замер, радуясь, что не взял карандаш в руки в этот момент и не показал хотя бы так, что Чуя застал его врасплох. — Ты злишься? За то, что я собираюсь лишить тебя радости покойника. Ты же видел сообщения в телефоне, так? Ему почему-то стало не по себе с того, что Чуя пошёл напрямую с козырей и вывалил вместо Дазая суть, от которой перехватывало дыхание. Как-то чересчур быстро они соскочили с темы упрёков Чуи. Дазай бесцельно пялил на лист бумаги застекленевшим взглядом. Правда ли он в ужасе? Правда ли он злился, что Чуя хотел неразумно воскресить его? Злился, потому что его идея уйти на вечный покой опять будет нарушена? Ну, в теории он имел все задатки и основания, чтобы переживать такую эмоцию. Однако, было то, что вязало узлы в бронхах, как сигаретный дым, который Дазай не чувствовал, даже когда Чуя выдыхал его неспециально в лицо. И это не злость. Дазай в кои-то веки будет честен с собой: душа Чуи несоизмерима с его — она в сотни раз дороже и богаче. Смерть сказала, что Чуя — живой актив Дазая, но у него не наберётся таких денег никогда ни с каких старых мафиозных счетов, сколько не соскребай. Душа Чуи переливается рубиновой жизнью на солнце и омывается клятвой верности во тьме. Она полна преломлений, где каждый луч образовывали грани — грани жизненных трудностей, перемен и свершений. Жизнь Чуи, от одного только представления её на чаше весов на языке оседало кислое разочарование, словно Дазай стал свидетелем того, как дёшево продают на аукционе то, что без цены. Цены для Чуи не было и не будет, а он сам взял и установил на себе ярлык, сровняв с пустой и блеклой душой Осаму. Дазай покачал головой, пододвинул лист. — Я не злюсь и не в ужасе. Но я вижу неравноценный обмен. — Твоё самолюбие сейчас как-то слишком распёрлось. Неужели ты в самом деле считаешь, что я, как сопливая идиотка из бульварных романов, собираюсь спасать тебя от большой любви? — Разве нет? Я надеялся увидеть опухшую плаксивую мордочку. Чуя обломщик века. Чуя клацнул языком, сдерживаясь оскалиться в ответ. Вместо едкого комментария он потупил мутный взгляд в угол стола. Его черты лица снова стали жёстче, хоть он никак не поменялся: не зажимал челюсть, не водил языком по дёснам и не втягивал щёки впадать глубже. Просто он, наверное, вспомнил, что точно выглядит психом, разговаривая с пустотой. Он наконец дёрнул бровями и низко сказал: — Когда человек умирает, самое лучшее, что по нему есть кому плакать, ведь это значит, что он оставил след, причину, потерю. Люди плачут, когда теряют кого-то. Ты знаешь, я не терял тебя. Это тонкая шпилька, которую обычно Чуя не выдвигал, но он да. Здесь всё просто — люди плачут, потому что умерший был кем-то для них. Они друг для друга никогда не могли определить значение. Не друзья, не враги, не любовники, не товарищи. Чёрт разберёт, кто они. Чуя практически никогда не плакал. Слёзы по сути их тандема больше присущи ему, чем кому-то вроде Осаму. Не из-за того, что Чуя производил впечатление слабины или сентиментальности, а потому что Дазай — сухая и заскорузлая до эмпатических эмоций вобла. На первый взгляд. В самом же деле эмоциональный фон Чуи был подавлен настолько, что взрывы перегрузов сенсорики у Дазая были в их паре искажённым зеркалом. Пока Чуя сжимал кулаки и закусывал язык, загружаясь в работу с головой, Дазай заявлялся к нему в квартиру, проводил ночь в терпеливом понимании и уходил со стянутой, обветренной от соли кожей щёк. Чуе несвойственно плакать. Чую вырастили трущобы, Агнцы, мафия, Верлен и не единожды обожжённые пальцы рук, которые он с каждым годом усерднее зарывал в перчатки. Со стороны кажется, что он, как лидер, отлично справляется с тем, чтобы недолго сидеть в трауре по почившим сотрудникам. Но его глаза синеют. Дазай покачивал ногой, наблюдая, как мысок перемещался из стороны в сторону. Влево-вправо. — Звучит очень романтично. Словно у нас всегда будет неразрывная связь, — сказал он вслух, решая, что не хочет, чтобы Чуя читал это. Она, связь, была у них с самого начала, но её пропитанная спиртовой горечью и табачным дымом нить вела в никуда. Одно то, что Дазай почти решился её укрепить, но постыдно струсил, говорило, что прочностью их тандем наделён только со стороны Чуи. У Чуи было всё ещё такое безумное доверие, что это ошеломляло каждый раз, когда Дазай, замирая внутри, выдавал свои контрмеры на поле противника, ожидая — проверяя, — в какой момент Чуя оборвёт этот путь в никуда ёмким «нет». Четыре года — это ведь срок достаточный, чтобы измениться не только снаружи, но и внутри. Прошло четыре года, как Дазай закопал свой шанс перевести Двойной Чёрный на новую ступень сплетения и превратить его в один целостный организм. — Если думаешь, что я, как во вшивой мелодраме, спасаю тебя по доброте и от чистого сердца, то закатай губу. — Но Чуя улавливал всю громкую тишину так, будто всё же мог услышать Дазая. Возможно, всё же связь у них и впрямь дикая. — Я делаю это потому, что в первую очередь управляю сотнями людей, которые будут участвовать в предстоящей стратегии против Достоевского. И самое дерьмо в том, что ты, — Чуя обвиняюще ткнул в воздух наугад, но умудрился указать в сторону Дазая, — придурок, единственная управа на него. Ты умер, оставив нас самим разбираться с этим дерьмом. Знаю, — продолжал Чуя, — в вашем этом Агентстве есть та липкая катастрофа, которую вы все зовёте Гениальным детективом. Он бы смог тоже что-то придумать, но грёбаных связей у него нет в таком количестве. — Почему липкая? — невинно спросил Дазай то, что, казалось, должно интересовать его меньше всего, и это возмутило Чую, что он скептично вытянулся в лице и невпечатлённо объяснил: — Серьёзно? У него руки липкие, все в карамели и сахаре. Он хуже изморози в минус сорок. Дазай криво усмехнулся, покачивая головой. Поразительное сравнение. — Значит, жертвуешь собой ради общего дела, — не спросил — утвердил Осаму, задумчиво растягивая гласные вслух. Кисло скривился. — Слепая собачья преданность. — Я против. Это глупо, Чуя, пойми. Да, Достоевский — угроза похлеще Гивра и Головы Дракона (чёрт, Чуя, ты дракону в глотку здание запихнул, до сих пор первая новость на Яху), но это не то, с чем бы не справились общие силы Агентства и Порта. Если заручитесь поддержкой Гильдии, то получите альянс трёх сторон. Этого хватит. У Агентства есть Ранпо, у Гильдии — Олкотт, стратегическая линия более чем успешна. Наступательные силы могущественны в каждой организации, и ты, — Дазай подчеркнул тремя резкими линиями слово, — нужен Ацуши и Акутагаве. У тебя одна из лучших способностей, и ты сможешь в кратчайшие сроки заставить новое поколение Двойного Чёрного работать слажено. Вам не нужен я. Чуя смыкал плотно челюсть, читая это, а Дазай отслеживал по его грубой складке меж бровей, насколько он готов оспорить всё выдвинутое Дазаем. Глубокая, чёткая, такая, которую хотелось разгладить большим пальцем — Чуе нечем крыть аргументы, Дазай, чёрт бы его побрал, прав. Чуя в молчании встал из-за стола, Дазай провожал его ровный силуэт взглядом, позволяя ему уйти. Если до Чуи не дойдёт словами опрометчивость решения, придётся прибегать к тому, о чём Дазай говорил Смерти — дёргать за его жизненные нити. Чуя вернулся в футболке и кардигане, рукава которого оттягивал, будто продрог. В пальцах тлела сигарета. Этой ночью он точно выкурит всю пачку. Приоткрыл створку окна и смотрел на мерцающий город, планомерно выдыхая сизые клубы. Его тревога понятна, но упрямство — нет. — У тебя же была цель, да? — хрипло спросил Чуя после затяжного молчания, и этим заставил Дазая поёжиться от внезапности. Чуя дёрнул кадыком. — Ты же не просто так носил своё дерьмовое тельце по миру столько лет? Они оба знали, что каким бы Дазай неотёсанным разгильдяем себя не выставлял и какую клоунаду не корчил, на его шее висело ярмо обязанностей. Раньше оно у них было общее и в равной степени делилось пополам, но потом — перевесили всё своё только на свои плечи и так вышло, что у Дазая от количества собственноручно сотворённого дерьма плечи постоянно скручивались в желании рухнуть на пол. Один он справлялся не так хорошо. — Ты хочешь услышать что-то конкретное? — Дазай придвинул лист на стекло на уровне лица и убрал, возвращаясь на пол, когда Чуя воткнул в точку под волной вопросительного знака кончик сигареты. — Ты подстроил саботаж с драконом с целью узнать о Достоевском получше, верно? — Чуя получил утвердительный стук карандашом, снова выудил сигарету и закурил. — По тебе видно, что ты искал способ обогнать его. После этого вы будто в эстафету сраную начали играть. У вас одна и та же цель. Иногда Дазай — по истечении всё же целых четырёх лет — забывал, что его метания и сухая душа видны Чуе. Тот их понимал достаточно в той мере, чтобы не желать с этим что-то делать — всё же Чуя не такой альтруист, чтобы тащить вечного смертника в мир получше, — но он мог отследить Дазая и его направление мысли, чтобы спросить такой вопрос, который бы не спросил кто-то иной, потому что они по смыслу не имели значения с поверхностного взгляда. На деле — попадание стилетом в центр мишени. — Если это интересует вас двоих, то разбираться нужно вам двоим, — припечатал Чуя, тихо туша наполовину выкуренную сигарету в негласной веской точке. — Скажешь, что не нужен? Может и нужен. — Но я никогда не хотел знать, что ты сделаешь это такой ценой. Было бы лучше, услышь я от Мори, что ты погиб на задании. Не из-за выбора. Потому что Дазай уже видел одного человека, который выбрал жертвенную смерть добровольно и безразлично. Потому что Дазай держал этого человека на руках. И Дазай до тошнотного кома не хотел снова видеть человека-разменную монету. Чуя вздохнул и попросил: — Покажи, где ты и на каком уровне твоё лицо. Дазай помахал карандашом и постучал им по столу, намекая, чтобы Чуя сел рядом. Ткнул в ковёр и очертил его, показывая диапазон, который занимал, чтобы Чуя ненароком не наступил на него. Когда он сел, Дазай показал овал лица, ткнул нос и перевернул карандаш горизонтально, показывая линию глаз. Чуя свистяще выдохнул и кивнул, бегая теперь рассеянными, но серьёзными глазами по тем точкам, которые дал Дазай. — Это сделка, — сказал Чуя твёрдо. Он пересёкся взглядами, и Дазай подобрался в рваном вдохе. Жутко и волнительно одновременно. — Сделки делаются на условиях обоих контрагентов. У меня есть страховочное условие, поэтому не нужно пытаться сделать во мне дыру, я всё равно твою тупую рожу научился игнорировать везде. Дазай усмехнулся и беззлобно цыкнул. Чуя поразителен в своём упрямстве. — Хочешь нагнуть Смерть? Чуя туманно закатил глаза, заговорщически улыбаясь. — Ты жить-то будешь, брокер? — спросил Дазай, чтобы понять, правильно ли он уловил суть. — Конечно, — Чуя заверительно кивнул. Он развернулся и упёрся спиной в край стекла стола, положил на него локти, запрокидывая голову. Молчание гудело чем-то неозвученным. Чуя что-то сдержал при себе. Осаму закусил щеку и изучающе пробежал глазами по открытой шее. Пока Чуя мало выходил на солнце, да и сезон дождей в самый разгар пустился, но чуть ниже кадыка уже виднелись очертания слабой полоски загара. Если опустить пальцы чуть левее в слабые ямки между тяжем грудинно-ключичной мышцы и слегка зажать её, то пульс и сонная артерия будут трепыхаться под пальцами, доказывая живость Чуи. — Я не умру из-за тебя, Дазай. — Чуя словно понял, что не до конца убедил его. Он сонно прикрыл глаза. — Что бы там между нами ни было, но я не умру только из-за тебя. Дазаю необычайно сильно захотелось треснуть себе. Вмазать так, как делал раньше Чуя, когда мозги закатывались в настолько гнилую сторону, что самому было неясно, как это уживалось у него в черепной коробке. Хах, неясно ему, Дазай никогда себя не понимал-то. Ему захотелось вмазать себе за то, что он растерял свои призрачные аналитические, опытные и насмотренные мозги, забыв, кто такой Чуя. Можно списать на стресс? Дазай спишет. Чуя в самом деле не влюблённая школьница, не бездумный и дурной оперативник, знающий только о силе и безрассудных жертвах. Чуя реалист. Он знает, что спасать Дазая и давать ему жизнь — слишком великодушное дело. У Чуи большая душа, но давать её кому попало — нет, извольте. Дазай не заслужил ещё одного шанса на то, что ему не нужно. Дазаю хоть бы с прошлой жизнью справиться, но нет, и ту просрал, так что пусть в самом деле лежит в земле. Дазай подумал, что есть что-то утешительное в том, что он ничего не успел сделать четыре года назад. Человек вроде него разобьёт сердце Чуи, как трёхлетний, неаккуратный ребёнок. Это не потому, что Дазай его предаст — вопреки всему Дазай никогда не предавал никого, — а потому что он просто не понимает такое чувство, когда тупое биологическое сердце испытывает докучающий голод. Этот голод пробирал до костей, стачивал их и подталкивал сделать что-то, чтобы заполнить его. А Дазай, чёрт подери, не знал, как его заполнять. Дазай не смог бы взрастить «актив» таким, какой Чуя сейчас. У Чуи стальные щиты на рёбрах, и с гнусной радостью Дазаю спокойно за него. Чую напитывали злостью, печалью и скукой вокруг с детства, как вырвали из рук родителей, и он научился перерабатывать эти три столпа в безудержную энергию, как солнечные батареи в электричество. Чуя там, где должен быть. Он сияет жарче там, где темно, а Дазай, как солнечное затмение на стороне света. — Скажи, — тихо начал Дазай и вовремя спохватился, что Чуя его не слышит. Принялся писать на бумаге. — Что в твоём понимании будущее? Чуя вытянул в удивлении лицо, попытался всмотреться перед собой, бегая подозрительными глазами. Да, Дазай нуждался в ответе. — То, где нас никогда не будет, — сказал просто и недоверчиво Чуя. Он не видел, но глаза Дазая вспыхнули опасным блеском только что найденной подковырки. — Тогда у меня есть дополнение к твоему договору со Смертью. Если оно тебя устроит, ты расскажешь мне своё условие, чтобы мы это совместили, идёт? Телефон, лежащий на диване недалеко от лужи, звякнул и мигнул экраном, информируя о новом сообщении. Чуя вытянул руку — телефон лёг в ладонь, подсвеченный Смутной Печалью. Открыл диалоговое окно и длинно мыкнул. — Ну вот, пора вести переговоры. Он повернул экран к Дазаю, и тот прочёл с незнакомого номера о назначенной встрече на крыше отеля Роял Парк. Под языком забился пульс, нетерпение пробежало короткой вспышкой, и Дазай тихо вздохнул. Что ж, они пойдут туда. Попасть на крышу одного из самых высоких зданий дело не трудное, если ты имеешь при себе персональную мини-мафию. В данном случае это мини-мафия имела при себе персонального призрака, который просто для разбавления атмосферы проинформировал, что девушка на ресепшне прячет за стойкой мини-дакимакуру манхва-мальчика, прикреплённую брелоком к бутылке с чем-то алкогольным. На вопрос Чуи с какого хера Дазай решил, что то алкоголь, а не чай или прочая херь, Дазай самодовольно постучал по стенке лифта азбукой Морзе. «Глазки у неё красивые, сидит на ночном дежурстве вместо свидания и извиняется в мессенджере за это. Запивает горе.» Чуя бы двинул локтем, если бы мог, но он только цыкнул и отвернулся, нетерпеливо буравя взглядом табло с этажами. Время в разных условиях любопытная штука — тянется, как дёготь, если сконцентрироваться на ожидании, и летит незаметно, когда меньше всего хочется следить за ним. В случае Дазая и Чуи можно сказать, что вязкое и обременительное ввинчивалось в силуэт Чуи, пока Дазай мнительно мечтал, чтобы лифт застрял где-нибудь на минус бесконечном и не добрался до крыши. Всё же на своей идее, как обвести Смерть, он мог и не выехать, если условие Чуи покажется Смерти дороже. А Чуя сам уже был дороже, и от того язык прищемляли зубы в оценочной перспективе осуществимого. Дождь моросил и совмещал набеги туч на луну и отблеск её серого круга в многочисленных лужах на крыше. К ним примешивались холодные фонари. По площадке гулял ветер, но стоило пропустить несколько шагов к центру, как он стих. И дождь тоже. Они оба оглянулись по сторонам, а Чуя полез в карман наспех переодетых брюк и выудил оттуда ключи. — Звякни ими, чтобы я знал, что ты тут. Дазай перенял ключи и по просьбе позвенел ими. Ему самому хотелось проверить, есть ли звуки в замершем пространстве. Не было. — Херово, — шикнул Чуя и стал в центр площадки. Обличить Смерть, как понял Дазай, может только он — только его ирреальное тело ощущало зыбь по коже от фонящей тишины. — Представления для крошки Чу нужны поэффектнее. Пожалуйста, сделайте появление впечатляющим, — скучающе сказал он, складывая руки в карманы и становясь недалеко от Чуи. На ограждении фигуры — словно они были здесь с начала строительства здания. Парадоксальное чувство инфернальности какое-то. Три мужчины. Определить Смерть среди них легче всего — он имел приглаженные назад тёмные волосы с сединой на висках, но с лицом из высушенных рельефов костей, утянутых в тонкую и молодую кожу. Высокий и правильно сложенный в ровную перевёрнутую трапецию в тёмных геометричных одеждах. Глаза — вот что особенно выделялось. Они были темны вплоть до роговицы. Не имей Дазай с Чуей дел с кучей подобных тварей и не знай они, какими бывали глаза людей, одержимых Кью, и того непонятного хтоньского Лавкрафта, то, возможно, съёжились от неприязни. Смерть улыбнулся и развёл руки в стороны, демонстрируя себя и идеальный баланс мысков на поручнях. — А для Чуи вы расстарались на вид. Я так и завидовать начну, — мыкнул Дазай, сохраняя состояние не трогающегося ничем увиденным человека. Смерть перевёл на него взгляд и шире улыбнулся. — У меня ведь редкие гости, хочется быть лучше. — Эй, придурок, помалкивай там, — Чуя сурово посмотрел на место Дазая. Логично, он не знал, что тот мог наплести — не видел, блядь, и даже не слышал. Гадство ведь. — Нет, нет, всё в порядке. Прошу меня извинить, я забылся. — Смерть виновато поклонился Чуе, а затем щёлкнул пальцами — Дазай ощутил, как его кости потяжелели, неясное прохладное чувство сменилось на резко сшибанувшее в виски давление, и он крепче опёрся стопами в бетон крыши, чуть согнув колени. Он материализовался. Заставил Чую вздрогнуть и планомерно осмотреть в изучающей и опасливой проверке каждой детали Дазая. — Так себе видок, — сказал он, лишь чтобы урезонить мысли и вернуться к Смерти. — Итак, мы здесь. Я спрошу ещё раз: на какой такой альтруистической ноте вам нужен я в могиле вместо этого ублюдка? Мне за него отсиживаться в Аду? Смерть с картинной печальностью вздохнул и покачал головой. — Забирать Накахару Чую на распределение было бы кощунством с моей стороны. Я, — он изящным жестом повел рукой и указал на человека подле его правого плеча, — предлагаю должность жнеца. Чуя вскинул бровь. Дазай тоже вытянулся в лице, но не столько от удивления, сколько от любопытства. — В самом деле? Так вы типа на работу пытаетесь меня нанять? — позабавлено усмехнулся Чуя, перемещая руки на талию и наклоняя голову к плечу. — Я уже говорил, что Накахара Чуя ценный актив как в мире живых, так и здесь, — Смерть обвёл рукой в полукруге, демонстрируя по новой жнецов. — Обещаю отпуск и больничный за счёт фирмы, — уложив одну руку на мёртвое сердце, подняв вторую ладонь в потешной клятве, Смерть глумливо усмехнулся до тёмных щёлок вместо глаз. Дазай начал делать шаги к Чуе, но тот вытянул руку, приказывая замереть: — Не лезь. — И снова обратился к Смерти: — Так вы предлагаете мне вечную работу, периодичные отпускные и дружный коллектив? Звучит как приговор. Смерть пожал плечами и сложил руки на груди. Махнул ладонью. — Можно договориться о сроках. Я не зверь, чтобы навеки держать в упряжках людей. Текучка кадров есть и у нас. Если бы Дазай въедливо не следил за Чуей, то упустил бы острую вспышку в синей радужке. Чуя заинтригованно дёрнул уголком рта — он поймал нужную деталь. Чуя развернулся к Дазаю и категорично спросил: — Сколько тебе нужно, чтобы убрать Достоевского? — Что? — Дазай рассеянно хлопнул ртом — от вопроса в висках загудело сильнее. — Время. Сколько месяцев, лет? Дазай нашёлся с ответом твёрдо, даже несмотря на оголтело гудящие мысли, уже знающие, к чему это Чуе. Почему-то на деле всё было не так, как он обрисовывал себе в голове. — Три года. Мне хватит трёх лет. — Слышали? — Чуя обернулся обратно к Смерти и её свите. — Через три года на этом же самом месте мы снова меняемся. Под языком заполошно стучало сердце, ладони, которые, казалось бы, не должны, потели, а на кончиках пальцев собиралось статическое напряжение. Чуя подошёл к Дазаю, вздёрнул голову и схлестнулся взглядами. Всё-таки они делали такое впервые. — Я же сказал, что не умру из-за тебя, придурок. Я бы дал тебе умереть, но твоё дерьмо в одиночку разгребать я не буду. Дазай смотрел на Чую по-новому. Невольно так, словно впервые увидел его самобытный характер. Тёмные глаза расширились, а в призрачных лёгких воздух схлопнулся, когда Чуя потянулся к своему чокеру, который надел перед выходом, и поддел пряжку. Дазай смотрел не моргая. Почти не дышал, и когда Чуя протянул ему кожаную ленту, стало чертовски прозрачно, как именно они оба выглядели. Четыре года назад Дазай побоялся укрепить связь. В теперешнем времени Чуя вырезал её самостоятельно. Правильно и так, как могло быть только у них. — Держи и тешь себя эти три года и дальше мыслями о ролевых играх. Только, — Чуя, достав боло из кармана, поднёс его на уровень лица двумя пальцами и дерзко ухмыльнулся, — не забывай, что у меня и твой ошейник. Поразительно. Чуя в самом деле смог перевернуть смерть Осаму. — Заставляешь меня жить ещё три года? — с ободрительной улыбкой проговорил Дазай, забирая чокер и ощущая на пальцах тепло распаленной кожи. — Выходит, палач всё равно ты? Как омерзительно. — Отлично. Ненавидь то, что я заставил тебя жить. Я предупреждал, что умрёшь ты, только когда я скажу. Я тебя из могилы достану. Что ж, исполняю обещание. Чуя покрутил головой, осматривая площадку, на которой они все стояли. А Дазай взглянул на чокер и подумал: будущего нет и это, чёрт возьми, прекрасно в своём извращённом видении. Будущего никогда нет, поэтому самое лучшее — настоящее. Настоящее — это реальное, осязаемое, то, что происходит в самый абсурдно-шаблонный момент. То самое настоящее, которое можно ощутить, сделав наконец-то этот чёртов треклятый шаг. Чуя развернулся, намереваясь двинуться к Смерти, а Дазай почувствовал, что если не сделает что-нибудь, то упустит то эфемерное «что-то», которое ему продолжало раздражать в голоде оболочку в обоих формах существования. Он поддался порыву — потому что порыв уместен, Дазай при смерти и Чуя тоже — и, схватив за предплечье, дёрнул на себя. Чуя расширил глаза, замер, выжидая — Дазай, чёртов покойник, смог до него дотронуться, это его изумило. Дазай неровно улыбнулся и по-дурацки предупредил: — Я сейчас сделаю то, за что ты меня убьёшь. И поддался вперёд, чтобы прижаться губами к пока ещё живым губам. Чуя тёплый, вообще-то очень жаркий. Его губы — обжигающие, в них чувствовалась бурлящая кровь. И прокусить их проще простого. Проводить по ним языком — слизывать, теплить в животе что-то похожее на распаляющийся костёр. Лучшее, что Чуя отзывается и целует в ответ, приравниваясь к Дазаю и его жадному, порывистому желанию забрать в щемящие рёбра то, что раскрывает их. Этот момент в вечном измерении пограничья казался дольше, чем существовала Вселенная и короче, чем световая вспышка. — Ты прав: я убью тебя, — согласно, немного сбито пробормотал Чуя, влепив до больного пальцы в предплечье Дазая и отодвигаясь с лёгкой обескураженностью. — Мы что, в сраной мелодраме? Не мог нормально отыграть прощание? Дазай озорно ухмыльнулся и подмигнул. — Я сделаю это ещё раз, как только вернёмся домой, — сказал он решительно, звуча по-настоящему уверенно. — А теперь позволь мне побыть рыцарем. Мой выход. Дазай довольно развернулся на пятках — полы плаща по-киношному расколыхались в стороны, — сделал шаг к смертельному конвою. В чёрных дырах замест глаз Смерти пробежали отблески чего-то зловещего. Дазай прочистил горло и громко проговорил: — Смерти нужны души, души — переплетение нитей жизни, жизнь — это время. Верно? — Предположим. — Настрой Смерти сделался настороженным, и он шагнул по невидимым ступеням с перил, становясь напротив Дазая с заведёнными назад руками. — Правильно ли поступает Смерть, сбивая временной цикл с пути? Холодно усмехнувшись, Смерть качнул головой. — Полагаю, у тебя есть ко мне какие-то нарекания? — Вы убили меня, — безапелляционно произнёс Дазай, вздёргивая подбородок. Чуя рядом задержал дыхание. — Вы сказали: «Были ограничены в выборах, хоть это и не твоя смерть». Вам нужно было подобраться к Чуе. Сыграть на его преданности людям, — Дазай разочарованно покачал головой, — так гнусно для такой великой сущности. — Впечатляет, что ты вздумал считать, что я сам подбиваю вас на сделку. Я даю вам шанс. — Правильно. — Дазай сделал ещё один шаг и чуть наклонился корпусом вперёд, перекатываясь с мыска на пятку. Он веселел на глазах. — Смерть — это чёрная бродячая кошка. Приручить её одним только показательным уважением трудно. У вас такая же черта, как и у вашего контрагента, который заказал меня. — Какая же? — Скрывать мелкий шрифт. Вы играете по своим правилам. Заранее просмотрев выгоду для себя от договора на моё устранение, вы обнаружили перспективного сотрудника. Возможно, вы хотели выкрутиться, если бы произошёл чистый обмен душ. Насколько я могу судить, это как донорское ДНК: формально часть меня уйдёт вместе с Чуей, а часть Чуи остаётся со мной. Однако предложение Чуи не нарушает условие договора, ведь в конечном итоге я всё же буду убит. Пусть с отсрочкой. Оно звучит заманчивее классического обмена, не так ли? — Ты в самом деле можешь лишить меня работы однажды, — без тени злобы улыбнулся Смерть, снисходительно прикрывая глаза и качая головой. — Так, — он выжидающе посмотрел прямо на Дазая с Чуей, встречаясь взглядами и с тем, и с другим, — чего вы хотите от этой демонстрации? — Вашу поддержку. Чем с вами расплатились? — Священной реликвией Господа. Гвозди распятия. — Предлагаю наше будущее. Смерть не смог скрыть удивления, вытягивая брови. Он прочистил горло и веско пробасил: — У вас нет будущего. — Да, — согласился Чуя, становясь вровень с Дазаем. Он прищурился и снова согласился: — Да, его никогда не будет. В этом и суть. На контрастном в сравнение с руками и волосами моложавом лице Смерти прояснилось понимание, и он не сдержал беззвучной «о», выглядя то ли поражённым осознанием, то ли удивлённым открывшейся перспективой. И восхищение. — Вы связались, когда я материализовал Дазая Осаму. Чуя лениво закатил глаза, пихнул одну руку в карман и скользнул языком по прокушенной губе. — Придурок воспользовался моментом, а не чёртовым лезвием из кармана. Дазай адресовал Чуе мягкую и безмятежную ухмылку — на его нижней губе поблёскивал розовый разрыв. Снова переключил внимание на шестерёнки в глазах Смерти. — Конечно, я всё ещё умершая душа, но ведь так даже лучше? — Дазай по-лисьи сощурил глаза. — Мы в пограничье, где материи утончаются. Теперь у нас у каждого вдвое больше нитей. — Предлагаете мне ваше будущее? — задумчиво переспросил Смерть с анализом силуэтов перед ним. Жадность во всепожирающих глазах замещала черноту. — Будущее никогда нельзя увидеть, взять, приблизиться. В мире живых будущего не существует. — Но здесь это ценный актив, не так ли? Смерть права: у Дазая на жизненной стороне только Чуя, но здесь, меж двух сторон — они связаны, они вдвоём умножают свои показатели, и здесь актив самой души Дазая имеет вес. И достаточно крупный, чтобы наблюдать, как с аппетитом облизывалась Смерть, лелея в своих видениях приятную и вкусную сделку. — Умно, Дазай Осаму. — Смерть сделал шаг вперёд, выдвигая обе руки по разные стороны, чтобы жнецы вложили в раскрытые ладони материализовавшиеся ножницы. — Прошлый человек не имел будущего ни в одном измерении. Он без будущего был рождён и без будущего исчезнет. Это отличает бессмертных от людей. Фраза дала Дазаю почву для размышлений в ближайшем несуществующем будущем. Смерть ещё раз уточнил, показательно клацая массивными ножницами: — Итак, вас не будет в будущем. Все артефакты времени будут бессмысленны для вас, вы будете существовать только в настоящем и прошлом. Попытаетесь перепрыгнуть — сгинете в небытие. Нити времени будущего — одни из лучших материалов для временных артефактов. Именно это я сделаю с вашими общими. Дазай взглянул на Чую, чтобы увидеть подтверждение, убедиться, что оба они поняли суть и готовы к последствиям. У Чуи были ясные, голубые глаза, и смотрел он на Дазая в ответ с решительным ожиданием. Дазай кивнул. Смерть выпятил грудь, вздёрнул подбородок и рассёк воздух ножницами. Промелькнула вспышка — яркая, световая, режущая веки и почему-то морозящая ментолом лёгкие и горло. Они с Чуей промаргивали цветные пятна под веками, когда раздалось насколько отточенных щелчков и всё скоропостижно кончилось. В руках Смерти собирался пучок мерцающих лесок, пульсирующих золотым и серебряным, как циркулирующее кровь сердце. Внутри не было ощущения, что что-то украли, вырвали или добавили ещё больше всепожирающей пустоты. Напротив — спокойствие и тишь умолкшего шторма. Это ведь по-своему интересно: выдрав из груди будущее, больше нет смысла ставить преграды словами «что если…». Теперь есть только вечное вперёд и живой момент настоящего. — Есть пожелания, какой формы сделать артефакт? — спросил Смерть, пропуская под пальцами приобретённое сокровище. А в поблёскивающих желанием обладать глазах-дырах именно сокровищем эти нити и были. Дазай развернулся к Чуе — осмотрев и убедившись, что тот всё ещё такой же, каким был и какой есть: всё ещё немного нереальный, — предоставляя ему выбор и ответ. Тот критично дёрнул бровью, как бы салютуя «Чёрт, я должен выбрать, как ты будешь играть мне на нервы?» Немного подумав, осматривая серебро и золото, Чуя наконец произнёс: — Лира. Смерть одобрительно кивнул и передал горячие струны жнецам. — Лира — символ человека, — растянул он по-философски, становясь вполоборота. Расправил плечи и кивнул головой в прощании. — У вас, у людей, есть такое слово — «патент». Полагаю, уместно считать, что вы обладаете чем-то подобным в отношении лиры. До встречи в несуществующем будущем. Дазай смотрел на Чую, Чуя — на него. На нос капали моросящие капли, ветер стал задувать в шею и широкие рукава, а бинты, почему-то заскорузлые, оцарапали руки, горло, грудь. Смерть опять ушла, заставив потеряться и оббегать глазами бледное и напряжённое лицо напротив. Чуя, посмотрев ниже — на шею, жилет, — прерывисто выдохнул и приглушённо-сипло произнёс: — Ты в дерьме. Дазай окинул себя и не удержал подлетевших бровей, пяля на свои изодранные вещи, пропитанные от бинтов до обуви кровью. Так он выглядел в момент своей гибели. Из груди вырвался нервный смешок. — Зато опять поторговал костями, как ты говоришь. — Ёбаный придурок, — с облегчением выстонав, Чуя положил ладони под рёбра и немного согнулся, роняя голову. — Ты мне, блядь, пожизненно должен, ублюдок. Из-за тебя я… — Спасибо, Чуя. Рад, что даже после смерти могу подбить тебя нагнуть кого-нибудь крутого, — перебил Дазай, сыто любуясь сконфуженным Чуей, который растерянно хлопнул ртом и тут же нахохлился, становясь ровно, повторно осматривая Дазая. — Вопрос: кто теперь в твоём чёртовом гробу и как ты собираешься объясняться всем, блядь, что ты грёбанный Иисус? — Скажу, что умер ради этого. — Дазай прищёлкнул пальцами и с видом человека, урвавшего трофей, помахал перед Чуей его чокером. — Ведь Чуя! — Он вскинул руки в стороны и просиял: — У нас только что было венчание! Смерть — свидетель и благословитель, Чуя! — Завались. Я тебя с крыши скину бандеролью обратно к ней. Дазай засмеялся, отпуская неприятный тугой ком под рёбрами. Приятно, чертовски приятно чувствовать твёрдую землю под ногами и ломку усталых мышц, требующих офигенно горячую ванну и утяжелённое одеяло на высококлассном матрасе. Удобно, когда под рукой есть мини-мафия. — Чёрт возьми, я надеялся на трёхгодичный отпуск, пока весь мир будет рвать жопу от пиздецкого Достоевского, — кисло ныл Чуя, корча страдальческую моську на вид счастливого Дазая, пока они спускались в лифте вниз. — Ну уж нет, крошка, обламывать кайф — это моя основная секретная работа. — Убью, господи-боже, я его точно убью, — как-то уж совсем жалостно пробурчал Чуя, массируя лоб. Поинтересовался уже серьёзно: — Ты собираешься использовать потом этот артефакт, да? Ты даже со своей вшивой смерти получил выгоду. Дазай подумал, что лира — не самое выгодное, что он получил, но умолчал, соглашаясь и давая Чуе краткое пояснение: — Должен признать: у крошки Чу хороший вкус на музыкальные инструменты — правда, только на них, но ладно, — с колебаниями струн лиры мы всё ещё имеем будущее. И да, я воспользуюсь ею однажды. — Замечательно. — Расслабленно опустив плечи, Чуя прохрустел шеей. Он покосился на Дазая, прокашлялся и предупреждающе конкретизировал кое-что: — Не думай, что я спущу всё, как есть, Дазай. Тот повернул к нему голову и по-совиному склонил её к плечу. — Что именно? — Недоумённо хлопнул ресницами. — Блядь, дураком не прикидывайся. То, во что ты нас втянул. Пора поговорить. По-взрослому, чёрт возьми. Дазай выпустил воздух, умом понимая, что да, разговора не миновать, но смятение и опаску перешагнуть, когда ты только недавно перестал улетать воздушным шариком в воздух — потруднее, чем просто прокусить чужую губу. — А я думал, мы вернёмся, и у нас будет безудержный секс, — фальшиво-нудно надулся Дазай, за что получил пинок в многострадальные рёбра. — Научись сначала язык из жопы вытаскивать, а только потом пихай в неё член. Сначала разговор, и точка. Дальше видно будет. Ну, это тоже перспективно звучит, пусть Дазай уже затылком и разогретой, живой кровью чувствовал, что говорить он будет только под градусом — так сказать, стакан для храбрости, — но то, что у них есть перспективы развития пусть не сегодня, а вообще, уже делало зефирную нугу по телу, словно Дазай всё ещё находился в своей полтергейстской фазе. — И всё-таки, Чуя, — не унимался он, даже когда они вышли на улицу и шли к парковке, ветер правда приятно остужал горящие щёки, — что бы ты делал, стань ты жнецом? — Шатался по барам, курил дурь, трахал шлюх, — монотонно отчеканил Чуя. Сделав многозначительную паузу, он добавил: — Сказал бы я, если бы мы были в том херовом сериале с паранормальным. — Сверхъестественным, — улыбчиво поправил Дазай, позволяя Чуе увильнуть от прямого ответа. Позже, они никуда не спешат. — И этим тоже.