Оттенок 3.22 “Ultraviolet”

      И ведь пахнет даже не погано. Вкусно. Жвачка какая-то. Баббл гам. Минхо последний раз такую ел, когда студентом был. Перекрывал кофейную зависимость от недостатка сна сладостью. Добивал электронкой с персиком. Минхо не фанат сладкого. Но от чужой шеи, на которой запах свежей химозной тоники, оторваться не может. И она с потом мешается, с воздухом в душном клубе. И он потравится, в больничку отъедет. Не молодой уже, организм не переживёт. Но совершенно плевать. От реальности оторваться не хочется. Минхо вцепился в неё когтями, хрен отпустишь. Чужую талию сжимает, к себе тянет. Тело чужое басы эхом разносит. И кажется, что сердце этого места в руках держит. Моё. Сегодня моё. Ему в губы смеются.       Уши в обвесе, от гвоздиков до цепочек. Чёрная подводка, острые длинные стрелки. Будто у шеи скрестились. Глядя на них и дышать труднее становится. Тёмный смоки к глазам с прищуром идеально. Помада тоже тёмная, непонятно какого цвета, украшает улыбку коронованную хитрой надменностью. Такая паточная, от которой зависимость и дышать хочется, сцеловать, но всё мало. И язык. Язык с горячим шариком пирсинга. Лижет его рот, ублажая. Стучит по зубам, сливаясь с музыкой и биением сердца. Минхо не стоило пить сегодня, но он не смог.       Как голос на сцене услышал, так и пропал. Ни на одном концерте, за который иногда отдавал половину зарплаты, такого не чувствовал. Джисон дышал сценой, жил на ней и заряжал толпу. Те неосознанно поддавались чаром его. Да и Минхо, сидящий у бара, и того подавно. Там же и узнал, что парнишка молодой часто тут шоу устраивает, не так давно пришёл. И тем было удивительнее, как он сливался с этим местом. Будто чувствовал, как собственным телом, мог понять, где болит, где надавить… или сделать приятно. Во весь голос до мурашек кайфа, который плещется из него фонтаном. Коленями по сцене скользит, хотелось бы сказать «в рокера играет», но нет, не играет. Поэтому Минхо и пьёт второй стакан скотча.       Помада липкая, губы зеркалом переливаются, отражая фиолетовый неон. А тот с волосами химозными сливается. Джисон весь такой. Непокорный, свободный, бунтарный. В джинсах скинни дырявых, видимо, тоже фиолетовых, из моды вышедших, в однозначно чёрном топе с голым пупком, но длинными рукавами. Почувствовал, что смотрит, глаз не отрывает. У Минхо глаза на его похожи и тоже подводкой подведены, не так остро-кошачьи, просто выделены ярко. Но подобное к подобному тянется, правда? Правда, потому что бёдра совершенно плавно перекатываются из стороны в сторону.       А он худой невозможно, по сравнению с Минхо, прогоняющим скуку в спортзале. Но не так, что притянуть, пожалеть хочется, укрыть от бед, нет, совершенно. С ним настороже надо быть. Это чувствуется даже в том, как имя своё произносит. Хан Джисон. Как предупреждение, знак, дисклеймер. Как то, чего не хватало в обычной жизни, чтобы сделать её интересной. Звучит так, что татуировкой на кожу иглами и под сердце. Даже если прикоснуться к этой свободе позволят. На один раз, пускай. Он запомнит всё от начала и до конца, каким бы тот не оказался.       Минхо считал себя привлекательным, но он не думал, что парочка флиртующих фраз сработает, прежде чем он увидит ответный огонёк интереса. Без понятия, чем он его смог взять. Просто приятной внешностью или своим особым вниманием, которое не осталось незамеченным? Было всё равно, важно, что ответили. Джисон тянет его на танцпол. Минхо проклинает его виляющую задницу в фиолетовых скинни. Джисон сначала действительно танцует. Незамысловато, но с чувством отдаваясь музыке всем телом. Минхо тоже хотел ею стать для него. Для рук уходящих вверх, плавной волны телом с чёткой талией, закрытых, подрагивающих глаз. И он услышал, будто давно в голове находится, затаился, только ожидая этих слов. Глаза медленно открываются, за пухом ресниц огоньки горят. Горячие. Так, что в душном клубе воздуха почти не остаётся. Чужие руки на шее оказываются.       — Возьмёшь?       Улыбка с яблочками сама собой возникает. Это так странно, незнакомо, совершенно выбивается из его привычной жизни. Минхо в долбаной чёрной рубашке и брюках, гасивший серость работы в компании. В руках бунтарское хитрое нечто, от которой голова кругом, которого присвоить хочется, попытаться, чтобы дышать им всегда, а не когда позволят. Он счастлив. В клубе. С незнакомцем со сцены. Счастлив. Минхо идиот. Так всё равно, пока Джисон в его руках находится. Сегодня можно, пока чувства на пределе, дышится легче, пока глаза со стойкой подводкой смотрят, призывают.       Ли тянет за ремень в шипах, большим пальцем натыкаясь на них. Чтобы этот дурманящий яд тоники сразу под кожу. Его за ухо прикусывают и прижимаются бёдрами. Словно змея оплела. Минхо отравили. Совершенно точно. И яд серотонин даёт, так, что даже умирать счастлив. Лишь бы трогать его перед смертью, косметикой перепачкаться, чтобы пятнами на чёрной рубашке и не вывести, оставить на память. Захлебнуться в стонах высоких, какими надо петь на стадионах, перед миллионами и в его спальне, лишь для Минхо. Это мысль приводит в хищное удовлетворение. Если бы Минхо был животным, то заурчал бы. Но он человек, поэтому лишь кусает, помечая.       К стене его прибивает, за бёдра хватает. Он лёгкий, скользящий, как ветер. Словно вот-вот сквозь пальцы убежит. Поэтому крепко держит. Шею кусает, зацеловывает, тоналку смазывая. Смех в сердце бежит, окрыляет. Минхо так мало. Слишком. Он никогда ещё не чувствовал себя таким жадным, ни с кем другим, особенно на одну ночь. Ему хочется не просто овладеть Джисоном. Ему хочется отравить взаимно, чтобы Минхо и под его кожей бежал, клетки наполнял, чувствовал себя живым из-за него. С чувствами обостренными, воспринимая всё удивительно ярко. Поэтому руки перехватывают Джисона за задницу. Оборванный вздох. Руки с облезлым лаком по груди ходят, пуговки цепляют.       В нём так много свободы, что Минхо утонуть в нем хочет. С головой уходя туда, куда Джисон за собой зовёт. Слепо верит незнакомцу, ну и пусть. Он так устал от взрослой повторяющейся рутины, бесконечных обязательств и дел. Поэтому дышит часто-часто в его шею. Чувствует кремовую тоналку, что в язык въелась привкусом, лёгкий флёр дешёвых мужских духов, что не выдержали выступления на сцене. Холодные, тяжёлые, в его легкие спускаются. Минхо знает, что запомнит их, будет искать по магазинам, пока не найдёт. Скорее всего, он даже сюда больше не придёт. Они больше не переспят и не встретятся. Но парнишка, по имени Хан Джисон уже оставил в нём след, который не сотрётся. И оставит эту ночь в памяти, как находят окаменелости прошлых веков. Когда нибудь о ней вспомнит, восхитится, проживёт заново. И дурацкую тонику запомнит. Химозную. Со вкусом жвачки.