Люблю все твои шрамы

Берг слабо поджимает бледные губы, медленно вздыхает. Мозолистые пальцы осторожно хватаются за края подола неизменной темной кофты, подтягивая их наверх, стягивая с себя. Подтянутое и довольно крепкое тело Никиты прикрывала серо-голубая кофта, рукава коей тянулись лишь до локтей. На надплечье из-под кофты выглядывал почти что белоснежный рваный шрам, кажущийся до неприличия ярким по сравнению с довольно смуглым цветом кожи мифоискателя. Пальцы осторожно берутся за резинку темной маски, стягивая ее с лица и откладывая на пол. Он осторожно опускается на пол. Парень складывает ноги по-турецки и медленно поднимает взгляд. Перед ним довольно большое зеркало, уходящее в пол, что позволяло прекрасно рассмотреть себя. Будто бы он не делал это минимум раз в день. Останавливался или усаживался так, всматриваясь, рассматриваясь, словно видел впервые. Разноцветные глаза неуверенно смотрят в отражение. Пусть лицо и было преимущественно нетронуто шрамами, руки, торс и ноги этим похвастаться не могли. Шрамы, ярко контрастирующие с основным тоном кожи, были то там, то тут, по мнению Никиты портя его же тело не столько визуально, сколько физически, являясь самыми разнообразными: рваные, углубленные, выпуклые, тонкие, зашитые, сколотые. Они следовали друг за другом, располагаясь под самыми разными углами, иногда переплетаясь, заходя друг на друга, точно составляя узоры. Чуть дернул носом, слабо морщась. Он их не любил. Очень сильно не любил. Конечно, шрамы естественны для человека. Их Никита и не старался избегать: будучи довольно неплохим мечником, так уж и тем более мифоискателем, избежать их было просто невозможно. Разноцветные глаза с неприязнью пробежались по открытым участкам рук. Мерзость. Каждый из них Никита помнил. Помнил боль. Помнил кровь. Точно его кожа - холст, на котором враждебно настроенные художники-враги так и норовили оставить кровавый мазок кистью смерти: кто мечом, кто магией, кто подстраивал все так, чтобы обладатель двуцветных волос сам получал эти мазки из-за осколков, падений, камнепада или обрушения конструкций. Что только с ним не происходило. И все это оставляло свой след. Ежели не в душе или сердце, так на коже. Мер-зость. -И что ты тут делаешь? - Голос доносится до сознания быстрее, чем зрение улавливает движение в зеркале. Никита не пугается. Прикрывает глаза, чуть усмехаясь. Он снова не услышал Роменского: у шатена была не пойми откуда взявшаяся привычка - беззвучная ходьба. И, как заметил разноглазый, пользовался этой привычкой совершенно не умышленно. Растрепанный шатен вошел в комнату, вставая на колени позади сидящего Берга, что позволило на полторы головы возвыситься над двуцветным. Роменский и сам был в неизменной белой футболке. Не слишком темная кожа тоже была в шрамах. Три некрупных светлых шрама можно было без проблем увидеть на руках Давида. "Призрак" ловко обхватывает правой рукой голову гетерохрома, не сильно фиксируя, точно слабыми объятиями, попутно левой зарываясь в густые и вьющиеся разноцветные волосы. Тонкие пальцы проходятся по коже головы, почесывая, слабо проходясь ноготками, точно делая своеобразный массаж. Никита щурится, расслабляясь в теплых родных руках. Аккуратный, чуть вздернутый носик зарывается в волосы Берга вслед за собственными пальцами. Никита заметно расслабляется, уже окончательно закрывая глаза. Его плечи опускаются, и парень словно становится меньше. Рука Роменского, опутанная вокруг шеи друга, опускается, осторожно хватаясь за руку Никиты. Она подтягивает усыпанную шрамами конечность выше. Берг растерянно открывает глаза, несколько недоуменно выгибая одну бровь. Давид подтянул руку друга так, что сейчас Берг походил на марионетку, послушно поднявшую одну руку под нитями кукловода. Никита сидел все также спокойно на полу, опустив одну руку на свою коленку, позволяя со второй делать что заблагорассудиться. "Призрак" осторожно сгибает чужую руку в локте, запястье подтягивая ближе к плечу. Давид немного нагибается вперед, осторожно касаясь розовыми, чуть подсохшими губами, касаясь ярких шрамов. Никита тихо смеется, пока щеки чуть алеют. Шатен выцеловывает каждый миллиметр шрамов, не пропуская ни одного. Губы проходятся по каждому рубцу, совершенно ненастойчиво и мягко, оставляя сладкое и теплое послевкусие прикосновений родных губ. -Я люблю все твои шрамы. - Давид чуть отстраняется от запястья, но не выпускает его из мягких оков собственных пальцев. - Люблю те-бя. Давид мягко припадает своей щекой к чужой. Чуть отстранившись, оставляет на щеке Никиты мимолетный по-детски быстрый поцелуй. -Со всеми твоими шрамами или без них.