Охотник за сла́стями.

Визуал истории: https://vk.com/wall-201833356_2135 https://vk.com/wall-201833356_2134 *** Кто он такой? О, это очень интересный вопрос!.. Задай его — каждый даст свой ответ. Всегда разный. Он — плач молочного младенца, когда ушла мать, глянцевый блеск карамельного яблока, к которому тянется на ярмарке пухлая ручка, и уговоры сердобольной бабули, что всегда уступит, несмотря на запрет родителей. Он — мольбы у призывно-щедрой витрины, шуршанье золотисто-красного подарка на новый год, тягучесть ирисок из варёной сгущёнки, когда поставили брекеты и взгляд влюблённой старшеклассницы на заветное лакомство, пресечённый одержимой мечтой о «том самом» платье. А ещё отобранная в наказанье радость, уловки вернуть её, тоска по недостижимому… а как по мне — это та самая угроза «угощенье или гадость», что сказана в ночи́ у порога дома звонким детским голоском, и счастливая улыбка, когда в мешочек сыпется разноцветный ворох шоколада в фантиках. Он — зов, обещанье, грядущий праздник, заветная встреча, долгожданная награда — да всё, что угодно… Хотя нет, постойте же! Одно неизменно — он жутко охоч до сладкого. Всегда ищет, всегда голоден, даже если делает вид, что сыт, что не очень-то оно ему и надо. Однако стоит только пахну́ть в воздухе тонкой кружевной нитью аромата, почуять её, ухватить пастью — и он тут как тут. Мнётся у двери, просит его впустить. — Ты не пожалеешь, — клятвенно заверяет он. — Это будет лучшее приключение в твоей жизни. Как думаете, дорогие мои, стоит ему поверить? *** — Нет… Ничего такого… Чёрт! Ноги запутываются в лежащем на полу густыми складками бархатном пологе, наступают на него мысами новых туфель, тут же отпинывают. Какой умник придумал сменить декорации в последний момент? Не видно ж ни зги. — Милая, ну какие враки, о чём ты? — рука шарит перед собой, отодвигает чёрную тяжесть портьеры. — Я весь день провёл в разъездах и грёбаных мозговых штурмах, у меня эфир через десять минут. Это важное интервью, я работал над ним весь месяц… Я не пудрю тебе мозги, я честен с тобой — как и всегда, сокровище моё… Наконец-то выход в какой-то коридор. — Прости, поговорим позже, у меня другая линия. Люблю тебя, дорогая. Палец жмёт отбой, переключает на второй входящий. — Да. Всё готово. Я работаю над этим, — голос меняется по щелчку, набирает вес и низкие ноты. Звучит уверенно, встраиваясь в разговор иного уровня важности. — Вопрос будет решён, вам не стоит беспокоиться… разумеется, я понимаю ответственность… Конечно процент нельзя снижать. Уверяю вас, сегодняшний эфир его поднимет. Ронни Левицки какое-то время слушает исходящий из динамика голос, пару раз кивает, будто его могут видеть, а когда с той стороны связь обрывается бросает с полным раздражения: — Рейтинги, мать их чтоб… Ко всему он заплутал в этом дурацком коридоре из портьер — да где же тут выход, чтоб вас? — Мистер Левицки, вам сюда, — раздаётся за плечом. Обернувшись, он видит суетливого парня с кипой бумаг, планшетом подмышкой и висящим на ухе микрофоном. Его тёмные вьющиеся волосы торчат куда попало, рубашка поверх футболки с каким-то рогатым в зелёном супергероем расстёгнута и помята, а белая резина кед под джинсами замызгана смоляными росчерками. Хипстер какой-то, помоги ему боже. — Где Лана? Ты кто? — бросает Ронни скупо. — Ланы сегодня не будет. А я… — Как не будет? Какого рожна… — пальцы торопливо набирают номер, ждут ответа, но вместо него мягкий женский голос сообщает «абонент временно недоступен». — Она в больнице, — осторожно сообщает парнишка. — Отравилась в ресторане рыбой… суши… чем-то таким. Но всё нормально, не берите в голову. — В смысле не брать в голову?.. Она мой главный помощник и координатор, — тон холодеет, становится крайне вкрадчивым. Бедняга говорит много тише и растерянней: — За неё сегодня я. Ронни оглядывает широкоскулое лицо, кривоватую улыбку, чуть приплюснутый неровный нос под каре-жёлтыми глазами на выкате, как-то близко посаженными, охватывает всю эту общую несуразность, делающую её обладателя чем-то похожим то ли на лягушонка, то ли на щенка мопса, и в итоге произносит: — Замечательно. Очевидно, совершенно не имея того в виду. — Я вас не подведу! — пытаются его убедить. — Мы с Ланой давно работаем, я ей во многом помогаю. Так что со всем знаком, буду у вас на подхвате. Выбора всё равно нет, так что придётся смириться: — Ну допустим. — Я Оззи. Оз, точнее. Из отдела маркетинга. Воодушевление в глазах юнца ни разу не вдохновляет, так что Ронни вздыхает с безысходностью и недовольно бросает: — Ладно. Покажешь себя хорошо, подумаю, чтобы взять себе в команду. Этот эфир нам позарез нужен. — Уже всё готово. Они идут по узкому коридору из чёрного бархата, Оззи предусмотрительно мельтешит впереди, но тут замедляется, уперевшись в красный занавес — последний рубеж, отделяющий от святая святых, самой студии с уймой собравшегося там народа. — Полторы минуты, — сообщает парнишка, выудив данные из наушника и снова к нему прильнув всем своим вниманием. Ронни замирает, медленно выдыхает и прикрывает глаза. Хорошо б, конечно, оценить себя напоследок в отражении, но то ни к чему — он знает, что выглядит на отлично. Костюм-тройка в полоску из шерсти перуанской викуньи смотрится безупречно и так же сидит — в свои тридцать семь Ронни Левицки может дать фору двадцатилетним. Он давно прописался в спортзале, да и косметологией не брезгует, а ест исключительно по расписанию и балансу калорий. Он хорош собой, здоров, как бык, хитровыделан, как лис, всё ещё жеребец в постели. Если б только не эти проклятущие рабочие стрессы, чтоб им провалиться… — Она уже здесь? — спрашивает он, не открывая глаз. — Да, в гримёрке. — Отлично. Всё думал сорвётся. Пальцы поправляют небрежно расстёгнутый ворот рубашки над жилетом, принимаются за запонку на левой манжете. — Надеюсь, ты понимаешь, как много зависит от этого эфира, — сообщает Ронни обыденно. — Облажаешься — уволю к чертям. Сделаешь всё, как надо — получишь свой сладкий пирожок. — Я понял, сэр. Оззи кивает, прижимает наушник к виску и поднимает в воздух пальцы, ведя отсчёт. Когда он складывает их в «о’кей», доходя до нуля, гремит музыка, а затем и аплодисменты, пока хорошо поставленный голос где-то там объявляет: — В прямом эфире в нашей студии мы представляем нашего ведущего, наш голос истины, единственного и неповторимого… Ронни Левицки! — Понеслась, — тот надевает на себя лучшую из своих улыбок. Занавес распахивается, Ронни шагает вперёд и на него обрушивается шквал оваций вместе со светом — таким ярким, что слепит. Впрочем, не привыкать. — Спасибо, спасибо, спасибо! — машет он якобы в стеснении, заставляя хлопки постепенно гаснуть. Он обводит проникновенным взглядом публику, хоть не видит ни одного лица в обступившей его черноте за светом софитов, и говорит с той особой убедительностью, которая уже вошла в поговорку: — Дорогие наши, родные, любимые. Дамы и господа… Пауза в три — два — один. — Приветствую вас на шоу «Откровения полуночников». Вновь раздаются шумные аплодисменты, которые на этот раз он не прерывает — не может себе отказать в удовольствии принять их на свой счёт, продолжая сиять белозубой, отточенной за все эти годы до убийственного совершенства улыбкой. Наконец-то он перекрывает властью, данной ему свыше, льющиеся на него восторги: — И я рад вас видеть, бесценные мои зрители. Впрочем, как и всегда — эти последние семь лет, которые мы с вами регулярно встречаемся, стали знаковыми не только для меня, но и для телевидения в целом. Ваше доверие, ваша поддержка, безусловная верность и неизменное присутствие воплотились в силу, благодаря которой меняется этот мир. И он прав, он чертовски прав — сколько раз в этой студии менялись судьбы. — В нашей с вами гостиной было много разных людей — политики, актёры, музыканты, мировые звёзды и иконы стиля. Кого-то вы полюбили, кого-то поддержали, кому-то сочувствовали и благоволили… — в тембр голоса вливается тонко рассчитанная доля холода: — А кого и порицали — но всё заслуженно, по поступкам и суд. Нельзя представить более непредвзятой публики — здесь, в этом священном для меня месте всё происходит только по зову сердца и порыву чистой души. Потому наше шоу настолько популярно и потому я всегда стараюсь найти для вас самое лучшее. Ронни чувствует публику, как паук дрожанье каждой нити своей паутины, так что знает — пришло время даров. — Сегодня у нас в студии необычный гость — точнее гостья, — сообщает он. — Её книга стала чем-то типа сенсации этого года — никогда ещё новичок на литературном поприще, да ещё и в таком необычном жанре, который сложно охарактеризовать чем-то одним, не вызывал столько интереса и споров. Впрочем, сама наша писательница отнюдь не нова, как и её работы — оказывается, их припрятано в её столе немало, но она упорно отказывается ими с нами делиться. На этот раз пауза в пять секунд. — Догадываетесь, о ком я? Звучит протяжное и предвкушающее «у-у-у». — Именно. Ронни широко раскидывает руки. — Друзья мои. Представляю вам… — он разворачивается в сторону занавеса: — Агнес Вуд. Красный полог разверзается и сквозь тёмную прореху его рта в студию очень медленно, прикрыв от непривычно режущего света глаза рукой, входит преклонного возраста дама — миниатюрная, сухонькая, вся в тёмном. Ронни хлопает вместе со всеми, спешит ей навстречу, подставляет галантно локоть и ведёт её до кресла на возвышении — а сам присаживается в соседнее. — Надеюсь, вам удобно, миссис… — Мадам Вуд, — звучит тонкий, немного прерывающийся голосок. — Так мне привычней. — Разумеется. Ронни откидывается назад, с дружелюбием на лице оглядывая старушку — на вид ей за… шестьдесят? Ближе к семидесяти?.. А может и больше — кто их разберёт нынче с расцветшим вовсю культом красоты и вечной молодости. Но эта вроде таким не грешит: лицо живое, с подвижной мимикой и прозрачными светлыми глазами, короткие снежно-белые волосы задорно уложены наверх, а высокий ворот чёрного свитера не скрывает дряблую шею. Морщин много, причём глубоких, но их не стесняются — женщина вообще выглядит очень открытой и добродушной, хоть само место ей явно не особо по душе. А вот Ронни здесь, как рыба в воде. — Прежде всего хочу поблагодарить за то, что пришли — я очень это ценю. — Вы были очень настойчивы, не смогла вам отказать, — приветливо говорит старушка. — Зато остальным смогли. Вы с таким упорством отвергали все предложения интервью, что я почти не верил в свои шансы. Оттого чувствую себя особенным. — Так и есть. Так и есть. Ронни царственным движением закидывает ногу на ногу. — Но давайте же перейдём к самому интересному. Ваша книга. — Вы её читали? — интересуются с оживлением. — Разумеется, — и вот тут он не лжёт ни на йоту — он должен хорошо знать то, с чем придётся иметь дело. — И как вам? — Я… был впечатлён. Только никак не могу понять жанр. Что это? — он меняет выражение лица на задумчивое. — Не ужасы, не детектив, не история для детей, не байка-страшилка… Всё вместе, пожалуй. Старушка кладёт на столик рядом крохотный ридикюль с золотой застёжкой — всё это время она, оказывается, держала его подмышкой. — Я называю это «взрослая сказка для внутреннего ребёнка». — Это что-то из психологии? — приподнимает Ронни брови — вот с чем он едва знаком, так это с ней. — Возможно. Надо быстрей перевести тему, что он и делает: — Впрочем, как ни назови, шуму ваша книга наделала немало. — Его голос становится чуть тише и таким, чтобы вызвать доверие: — Расскажите, как так вышло? Мадам Вуд складывает ладони, переплетает пальцы и только сейчас Ронни замечает на них ряд украшений с крупными камнями — единственный яркий акцент среди образа дамы в чёрном. — Забавная получилась ситуация, — проговаривает она неторопливо. — Я давно пишу — начала с дневника, как и все девчонки, вела его много лет, а потом стала придумывать истории. Нечто вроде фантазий, как у многих людей, однако в один момент им стало тесно в моей черепной коробке, и я решила оставлять их на бумаге. Записывала и складывала у себя, просто хранила. Иногда рассказывала о них друзьям. — Старушка вздыхает, причём с сожалением: — Вот они-то и убедили меня сделать книгу рассказов, распечатать часть написанного, небольшой тираж. По большей части для своих. На память. И как-то так получилось, что её скопировали, где-то выложили, стали читать, распространять… Ну вот так и вышло оно за границы того маленького городка, в котором живу. Попало на глаза другим людям, получило… — она запинается на слове, а потом наконец-то произносит его: — признание. Ронни тут же цепляется за эту нить: — Вы говорите так, будто это вас не обрадовало. — А почему это должно меня радовать? — интересуется старушка вежливо. Ей богу, ну просто божий одуванчик. — Ну как же — теперь вы известны. Можете напечатать больше книг, заключить контракты с издательством, стать финансово независимой. — То есть богатой, — уточняет она. — Разумеется. — А зачем? Ронни от этого простодушного вопроса на долю секунды дар речи теряет — а такое случается с ним… да никогда. — Зачем? — он смотрит на пожилую женщину, как на ребёнка, которому придётся втолковывать очевидную истину. — Мадам Вуд, это же деньги. А они равны возможностям. Они позволят вам заниматься чем угодно — всем, что вы захотите. Осуществить ваши мечты. Она глядит на него всё ещё непонимающе: — Я и так занимаюсь, чем хочу, а мечты мои давно осуществились. — Она медленно моргает, а затем спрашивает: — Ваши, надеюсь, тоже? Её вопрос откровенно странен, не к месту, но бабуля слишком уж миролюбива и Ронни поясняет, обводя взглядом студию: — Как видите. У меня есть всё, к чему я стремился и над чем упорно работал. Я там, где хотел быть и тот, кем поставил цель стать. — Он делает улыбку чуточку шире: — А ещё я среди друзей — разве это не здорово? Нас смотрят миллионы. — В его голосе озорство грядущей шалости: — И вас могли бы. Старушка хмурится, отчего меж её бровей залегают морщины — столь глубокие, будто их высекли резцом: — Вы о чём? — Ну как же — а возможная экранизация? Её лицо светлеет в понимании и тут же кривится, когда она всплёскивает руками: — Нет-нет, только не это. — Отчего же? — Ронни выглядит искренне удивлённым. — Я слышал, вам предложили отличные условия. Такой гонорар… Седовласая голова кивает один раз, другой: — Да, там было много ноликов на бумажке — куда же я её дела?.. кажется, сунула в старые газеты, которыми растапливаю камин — но остальные условия меня расстроили. А я не люблю, когда меня что-то расстраивает. Выглядит мадам Вуд в этот момент рассеянной, очень наивной, по-детски беззащитной… Остановит ли это Ронни? — Ну конечно же нет. — И что же это было? — его глаза полны сочувствия. Старушка отмахивается: — Ах, мальчик мой, вы лучше меня знаете, как это нынче происходит — вам предлагают много, сулят золотые горы и за них приобретают право потрошить ваш замысел. Подменяют его на нечто помоднее — блюдо дня — а на главную роль берут девицу, оказывающую особого рода услуги режиссёру или кто там главный. И вот уже от твоей идеи одно название, суть утянута в корсет покрасивше, а твоего выстраданного персонажа, кропотливо созданного, играет какая-нибудь назначенная свыше старлетка. — Мадам Вуд тут же уточняет своим скрипучим голоском: — Хотя их я не сужу — бедные девочки, продающие себя. Одержимы мечтой о величии, красивых нарядах и славе, как будто это залатает в них дыру размером с бога. Не сужу я и мужчин — просто так оно всё устроено. Нет, ну это просто праздник какой-то — такой жирный червь в глотку окруживших их с раззявленными ртами рыб. Состроить скорбную мину — ещё одна его фишка: — Соглашусь, что в мире шоу-бизнеса бывали случаи домогательств, судебные разбирательства — мы не раз обсуждали это в студии, да и все мы помним тот печальный процесс над этим ужасным человеком — но… — Домогательств? — белёсые брови мадам Вуд взлетают вверх. — В этом ремесле один товар — твоё тело — так чему удивляться, если его хотят купить с потрохами? И когда вам нужна роль, а вас зовут ночью в номер к тому, кто в силах вам её дать, вы на что рассчитываете — что будете распевать там песни под гитару? Говорить о светлом, добром и вечном? Господи, да она сама себя закапывает. — Ну не будем столь категоричны, не всегда же… — Не всегда, не стану спорить, — перебивает мадам Вуд со свойственной старикам бесцеремонностью, и всё ж не грубо. — Есть особый вид лицедеев, которые не играют, а живут игрой, данной им свыше искрой хаоса, но не о них речь. Остальные же могут рассчитывать лишь на сделку купли-продажи. Чёрт, а она ему начинает нравиться. Жаль. — Звучит слишком прозаично, — покачивает Ронни закинутой на колено ногой. — А как же магия кино, счастливый случай? Колесо фортуны, благодаря которому зажигаются звёзды… — Милый мой, если звёзды зажигаются, то это кому-нибудь нужно. Фортуна и её капризы — байка для обывателей, на деле же нити крепко держит иная сила. — Маленькая седая голова чуть склоняется, отчего старушка кажется похожей на любопытствующую птицу. — И если нам что-то даётся, мы всегда за это платим. Всегда. А уж эти обёрнутые в блестящую фольгу фигурки-пустышки, которыми в нас тычут с экрана, так тем более. Я, может, и стара, но мозги ещё не растеряла. Восхитительно — даже он так не макает в грязь медиа-персон. Ронни подаётся ближе, будто они ведут частный, а не на публику разговор, и немного тише произносит: — Мадам Вуд, я понимаю, что вы… живёте уединённо, но я должен заметить, что это спорное заявление. Для кого-то оскорбительное. Так не принято сейчас говорить. Мы в прямом эфире, хочу напомнить. — Но разве я сказала неправду? — возмущается она с прямодушием дитя. — На всех них свой ценник. Потому артистов и хоронили исстари за воротами церковных кладбищ. Хотя сейчас всё переменилось — и зря, знаете ли, зря. На некоторых из них висит такое, что и самих подвесить мало. Боже, это так же отвратительно-прекрасно и притягательно, как смотреть на творящуюся перед твоими глазами катастрофу. И обидно даже как-то: распять прилюдно склонную к маразму бабулю — ну такое себе. И всё ж он делает свою работу. — Прошу прощения у аудитории за этот момент, — обращается Ронни к публике. — Не будем строги к мадам Вуд — всё-таки возраст и другие нравы… Само собой, никто её не простит. Да её на части раздерут таблоиды. А он подкинет в костёр дров. — Давайте вернёмся к вашей книге, — напоминает Ронни. — Она о… сверхъестественном, я бы сказал. — Да, вы так и сказали. — Это те ваши фантазии, о которых вы говорили? — Ну почему же — это правда. Если б Ронни мог, он бы сделал жест «рука-лицо». Это ж ни в какие ворота. Настолько просто, как отобрать конфетку у младенца. — То есть, вы верите в сверхъестественное? — вопрошает он. — А вы? Зная его, более дурацкой мысли нельзя и представить. — Не обо мне речь, мадам Вуд. — Он шуточно грозит пальцем, прищурив один глаз: — Хотя я оценил ту ловкость, с которой вы уклоняетесь от моих вопросов. — Разве я не могу их вам задавать, Иероним? Шутовство с него враз сметается, хотя улыбка продолжает клеиться ко рту. Он давно избавился от этой части своего прошлого, постарался закопать — но, видать, раскопать можно всё. А бабулька-то не так уж проста, как на первый взгляд кажется. Надо б держать с ней ухо востро, слишком рано расслабился. — Простите… — Понимаю, я вас смутила, — улыбается она добродушно, — но у вас такое красивое имя! А вы поменяли его на что-то… поудобней. Попроще. Чтобы ближе к народу. — В её белёсо-светлых глазах поощрение: — Не надо. Оно вам идёт. Ладно, сейчас кому-то и правда будет неудобно. — Так о книге, — Ронни элегантным жестом поправляет брючину. — Вы утверждаете, что не жаждете популярности — но вы всё ж её получили. — Случайно, я бы сказала, — пожимает старушка плечом. — И, тем не менее, вас настиг успех, — на носке брендовых туфель сияет отраженье софита. — Есть ли у него… рецепт? — У меня много рецептов в моей поваренной книге. Вам какой? — Шутница. Ронни посмеивается, а у самого внутри возникает странное хрусткое чувство — тот самый звук, который издавал в коробке своими цепкими лапками-крючками майский жук, пойманный и спрятанный в детстве под кроватью… Чёрт, и зачем он вообще об этом вспомнил?.. Чувство сминается и отбрасывается прочь. — Признавайтесь, что в вас такого, что притянуло столько чужого внимания? — Ронни покачивает ступнёй, как мятником: туда-обратно. — Какова особенность вашего письма? Уловки, трюки, построение сюжета, стиль?.. — Всё мимо. Дело вообще не в этом. Мадам Вуд складывает перед собой руки и в больших камнях перстней переливается льющийся сверху свет. — Сказать секрет? — произносит она заговорщицки. — Жажду его узнать. Выражение её лица становится слегка задумчивым, мягким: — Суть не в том, что написано. А в том, когда и как. — Узловатые пальцы поглаживают пергаментную с нитями вен кожу. — Люди думают, что их цепляет сюжет, какие-то его повороты, жанр, особая техника письма — но это всё не так. Нас цепляет состояние, в которое вводит нас творец. В котором он был сам, когда воплощал свой замысел. Такие вещи — книги, фильмы, картины — он будто заряжены, будто подсвечены, понимаете?.. Они манят нас, резонируют, горят, откликаются. Цепляют своими крюками, берут на абордаж. И не отпускают, пока не свершат свою миссию — не отложат в нас своё зерно. И уж тут наудачу — либо оно зачахнет, скукожится, но всё равно оставит свой след, маленькое зудящее воспоминание, к которому мы склонны возвращаться в моменты условной слабости, либо… посеянное семя даст плод. Мадам Вуд слегка прищуривается, отчего её лицо приобретает озорное выражение: — Кстати, это моя маленькая мечта — сеять семена в надежде, что они прорастут, дадут свои всходы. Зажгут потенциал творца и в других душах. А уж как он раскроется — каждому своё. Не моя воля. Она глядит на Ронни пристально, спокойно, размышляет о чём-то вроде, а потом внезапно спохватывается, вспоминая о прерванном разговоре: — Так вот, отвечая на ваш вопрос — в искусстве мы ищем не конкретный образ. Мы ищем состояние. И если творец смог в своей работе воплотить его, если сумел сделать так, что мы вживаемся в его шкуру, смотрим на созданное его глазами, мыслями, владеющей им в тот момент одержимостью, то… — она взметает рукой, делая плавный жест: — Вуаля! Мы имеем шедевр. В студии тихо, молчит и Ронни, пропуская сквозь себя чужие слова: что ж, автор есть автор — умеет красиво. Почему-то Ронни насторожен, ступая дальше: — То, что вы описываете, это… — Своего рода магия? — Вы же о ней пишете, — он позволяет себе лёгкую ухмылку. — О ней, — мадам Вуд кивает в неторопливом согласии, пока смотрит в глаза Ронни. — Это модно нынче. Хорошо для продаж. — Так вы всё-таки продаёте, — ухмылка расползается шире. — Разумеется, нет. — Вы противоречите сами себе, и я докажу это… — Ах, Иероним, вы как все мужчины — пришли ко мне просить о том, чтобы я вам уступила и злитесь, когда я этого не делаю. Её тон легкомысленен, но от него тот мерзкий звук, то самое хрусткое чувство снова возвращается, а по хребту тянет стылым холодом, будто сквозняком. Игнорируя его, широко улыбаясь, мягко покачивая ногой и вальяжно откинувшись назад в кресле, Ронни напоминает: — Мадам Вуд, вы что-то путаете — это вы пришли ко мне. Она смотрит на него в совершеннейшем удивлении: — Правда? Я была уверена в обратном. Ронни Левицки всегда отличался особым чутьём (это то, что было его талантом, его оружием, помогло ему быстро подняться, почти взлететь наверх) и сейчас оно прошептало ему — что-то не так. Не то. Какой-то подвох. Переменная, которую он не учитывает. Что-то змеится в воздухе, крутится невидимым на орбите — инородное, чужое, внимательно наблюдающее. Укрывшееся в тенях, вольготно на них покачивающееся… — Мы сделаем небольшой перерыв на рекламу! Скоро вернёмся! — раздаётся вдруг из динамиков громкий хорошо поставленный голос. Звучит сигнал, аплодисменты, начинается движение и возня на трибунах, переговоры, на периферии двигаются камеры и меняется свет — где-то тухнет, где-то загорается, становится ярче — и в этот момент подле кресла возникает суетливый Оззи. — Вам звонок, — шепчет он, хоть в этом нет никакой необходимости и пригибается, будто хочет казаться меньше. — Какой ещё звонок? — бросает недовольно Ронни. — Я же сказал — во время эфира меня ни с кем не соединять. Оззи растягивает в конфузливой гримасе края рта, отчего ещё больше становится похож на лягушонка, и нехотя произносит: — Это ваша жена. Говорит, очень важно. — Ладно. Чтоб вас… Ронни забирает трубку, коротко улыбается мадам Вуд, оставляя её на попечение своего помощника, поднимается с кресла и идёт на выход. Отодвигает портьеру, прячется за ней в коридоре, находя там временное уединение, и ждёт пару секунд, прежде чем подносит телефон к уху и произносит мягко, сдерживая раздражение: — Милая, ну что ещё? Я же сказал, что приеду после работы… Голос дрожащий и такой тихий, что приходится прислушиваться: — Она приходила, Йен. Она приходила ко мне. Чёрт. Чёрт. Только не сейчас. Только не это. — Кто? — он блефует до последнего. — Та девушка. — Не понимаю, о чём ты… Раздаётся всхлип, короткие рыдания и за ним захлёбывающееся: — Ты же обещал. Ты же божился после прошлого раза. Ну какого ляда именно в этот момент?.. Ладно, вырулит. Справится. Сейчас залатать дыру, а там он как-нибудь разберётся — они уже такое проходили. — Котёныш, клянусь, я люблю только тебя, — как ни странно, в этом большая доля правды. — Я хочу быть только с тобой. — Ей ты говорил то же самое. Снова слышатся всхлипы, тяжёлое дыхание и надрывное: — Зачем ты это делаешь? Зачем так поступаешь? Твою мать, он и правда облажался. — Детка… Послушай… Да, я ошибся — но я даю тебе слово, я клянусь… — Она спросила меня почему я не отпускаю тебя к ней. Почему мучаю. Но это ты мучаешь меня, Йен. Ты. Ронни крепко зажмуривается, до боли сдавливает пальцами переносицу, пытается всё удержать: — Котёныш, успокойся. Обещаю, я приеду и всё тебе объясню. Всё уладится, всё будет хорошо, поверь мне… — Что с тобой не так?! — взрывается криком. — Что с тобой, бога ради, не так? Что в тебе сломалось? — Короткие вдохи-выдохи захлёбываются, режут слух, постепенно тухнут. Оборачиваются заторможенным, безжизненным: — А я чиню, чиню, на что-то надеюсь. Жду, когда ты вернёшься. Станешь тем, кого я встретила пятнадцать лет назад — смешным, добрым, искренним, милым… — в женском голосе всё же мелькает тепло жизни: — Помнишь — ты работал в той захудалой газетёнке, печатал свои разоблачающие местных воротил статьи, хотел стать репортёром RollingStones и ездить во все горячие точки, чтобы говорить правду? Мы жили в той каморке над баром, пили местное пиво, курили в открытое окно и мечтали сделать мир лучше. Ты мечтал… Тепло уходит, растворяется: — И где мы сейчас? Куда всё делось? Пауза всё длится, длится, горчит болью и ядом потери, а потом прерывается обречённым: — Я устала, Йен. Я так устала. Нет, любовь ничего не решит. Она только усугубит всё, ещё дальше вскроет, её у него слишком мало — тут нужно другое. И этого у него вдоволь. — Чего ты хочешь? — он становится тем, кем ему так хорошо удаётся быть, кто заключает от его имени сделки. Звучит разбитое, едва слышное: — Я хочу уйти. Я больше так не могу. — Уйти? Уйти, значит?!.. Он не позволит ей. Ни за что. Ронни глубоко вдыхает, прикрывает глаза. Нащупывает спрятанный поводок, наматывает и дёргает: — Ну так вспомни про брачный договор, милая. Вспомни, что подписала его, не глядя на пометки мелким шрифтом. А я скажу тебе, как всё будет. Или точнее, чего не будет. Ни дома с собственным лесом и озером, ни престижной тачки, ни доступа к счетам, ни твоей драгоценной благотворительности, которой ты так любишь заниматься. Жертвовать будет нечего. Это мои счета, мои деньги. Он припечатывает тяжеловесным: — Моё всё. Она не уйдёт. Никуда не денется. Она тоже — его. — Ты ничего не понял, — раздаётся бесцветное, постепенно обрастающее изморозью. — Ты так ничего и не понял. Голос затихает, прежде чем вернуться с последним: — Прощай, Йен. Когда-то я тебя правда любила. Возможно, всё ещё… Звонок прерывается, трубка пищит короткими частыми сигналами и Ронни смотрит на неё, крепче сжимает — до вздувшихся жил, побелевших пальцев — а потом щерится, выплёвывая с бессильной злобой: — Сука! Сука-сука-сука!!!.. Рука трясётся — слабак. Слабак и слюнтяй. Надо собраться. Он постепенно возвращает себе контроль: выпрямляется, делает медленный вдох-выдох, ровняет дыхание. Приглаживает назад волосы, поправляет лацканы пиджака, поднимает повыше голову и идёт назад в студию, нацепив на лицо привычное выражение статусной уверенности. Там уже всё готово, последние секунды покачиваются метрономом где-то на периферии, а старушка тем временем тянется к своему ридикюлю, щёлкает старомодной застёжкой и извлекает изнутри серебряный портсигар. Раскрывает его, достаёт коричневую сигарету и вкладывает её в рот, зажимая нитями сухих губ. — Мадам Вуд, в студии нельзя курить, — напоминает Ронни, усаживаясь по соседству. — Правда?.. Жаль. А сама продолжает шарить в сумочке — наверно, в поисках зажигалки — но тут объявляют о начале записи, Ронни переключается в рабочий режим, а мадам Вуд уже выпускает первый клуб дыма (и когда это она успела поджечь?). Курение в студии, и уж тем более во время эфира, и впрямь запрещено — однако же не драться ему с ней? К чёрту, у него в заботах вещи поважней. — Итак, мы говорили о магии, — напоминает Ронни. — Вы верите в неё? — В моих историях нет места фальши, — ридикюль захлопывается с клацающим щелчком. — Так вы думаете, магия существует? — Смотря что вы имеете в виду, говоря о ней, — мадам Вуд опирается рукой о подлокотник. — Я имею в виду… Зараза, тут она его подловила. И вот что он должен на это сказать? Выручает его сама старушка: — Вы про фокус-покус? Исполнение желаний? — она легонько усмехается. — Про то, чтобы обрести силу, власть, любовь?.. На худой конец философский камень, способный что угодно превращать в золото?.. Впрочем, кому-то важнее создать с его помощью эликсир вечной жизни. Каждый гонится за своим. Тут она права. У каждого своя слабость. — Все мы ищем свои ответы, — говорит Ронни. — Ответы… — повторяется мадам Вуд многозначительно, подняв руку с сигаретой. — Только штука в том, что они не в других, они в нас. Но люди упорно стекаются туда, где обещают просветление через чужие истины, чью-то мудрость, готовый свод правил, следуй которым и непременно обрящешь. Через волшебную таблетку, придуманную кем-то другим — купи её, проглоти и тебе воздастся. Мадам Вуд подносит к лицу сигарету, однако прильнуть к ней не спешит. Вопрошает задумчиво: — Почему столь привлекательна магия? — И тут же даёт ответ: — Потому, что большинство видит в ней средство удовлетворения своих страстей. Видит только это — только право, сияющую вершину — и не хочет знать о том, что сокрыто. — Старушка скорбно вздыхает и от этого дымок около её лица закручивается воронкой. — Всем подавай приворотное зелье, денежные амулеты, талисманы удачи для себя и смертные проклятья для врагов. Вот и все человеческие интересы. Ронни сама любезность: — А иначе… — Какой от магии прок? Наконец мадам Вуд вкладывает сигарету в рот и неторопливо тянет из неё сизый дым, который тут же выпускает, приговаривая: — А какой прок от покоя души, пребывания в ладу с самим собой? От гармонии ума и владения собственной волей, укрощения своих страстей? Осознания ценности жизни как таковой и радости от самого бытия? Дым порхает вверх, вьётся длинной нитью, складывается в закручивающуюся спираль. — Это что-то философское, — бросает Ронни. — А кто сказал, что философия не есть магия? Мадам Вуд отвлекается, разглядывая тлеющий огонёк: — Каждый ищет её где может. Кто-то в общественных храмах, кто-то в тайных орденах, кто-то в лекциях псевдомастеров или курсах лжегуру, кто-то в ритуалах с обязательной атрибутикой и тщательным соблюдением порядка — но как по мне, это всё компульсия, баловство для тех, у кого отсутствует воображение, кто не умеет организовать свою мысль и не чувствует момент, не обладает интуицией. Старушка переводит взгляд на Ронни, смотрит пристально: — А я скажу — настоящую магию вы сколько бы ни искали не найдёте никогда, не будучи к ней готовы. А если будете — она найдёт вас, где бы вы ни были. Ведь она повсюду: на кухне в кулинарной медитации домохозяйки, в лаборатории в опыте химика над металлом, в фантазии творящего свой проект дизайнера, в возделывании земли руками садовода… — мадам Вуд мягко улыбается: — Во вдохновенном слове, которое мы произносим или пишем в тот момент, когда боги одаряют нас. Что за вздор?! — Боги? — Боги, — звучит невозмутимо. — Именно они помогают нам творить волшебство. — И что же оно такое? — Сбывшаяся воля. Старушка плавно ведёт в воздухе рукой с зажатой в ней сигаретой, создавая ещё одну фигуру из дыма: — Вот что отличает мага — его способность менять реальность сообразно собственной воле. — Она чуть усмехается одним уголком губ. — Мы привыкли жить в мире, где правит закон причины и следствия, где причинные факторы очевидны — действие, поступок, которое можно наблюдать, отследить — но причинность может быть иной. Не явленой. Всего лишь стремлением к достижению. Желанием, но обладающим столь высоким потенциалом, что физическая реальность уступает, под ним плавится. Преобразовывается посредством этой энергии. Она наклоняется к Ронни, доверительно ему сообщая: — Открою вам ещё один секрет — всё есть энергия. Абсолютно всё. И если это понять — на самом деле — тебе откроется дивный новый мир. Много миров. Да она реально чокнутая. — Много? — спрашивает Ронни с той благожелательностью, с которой говорят со всеми сумасшедшими. — Вы считаете, он не один? — Ну конечно же! Вы разве не слышали о теории мультивселенной? — вещает она с чистосердечием. — Миров много — столько же, сколько людей — а ежели найти свой ключ и того больше. Поразительно, сколько тогда появляется дверей, которые ты можешь открыть. За которыми всё, что тебе нужно, что ты загадал. Вообразил в своей голове — рискнул, осмелился — и проявил сообразно… — она делает паузу, прежде чем многозначительно закончить: — своей воле. Мадам Вуд широко улыбается: — Вот мы и вернулись к началу. — Это невозможно, — утверждает Ронни. — Что? — Лишь разумом менять реальность, создавать её. — Вы уверены? Конечно уверен — он же в своём уме. — Но это же… — снисходительность всё равно просачивается, хоть Ронни и пытается её скрыть: — такая сила, такая власть. Будь она осязаема, как вы говорите, имей вы её… — Что? Не сидела бы в своём захудалом городишке, а рулила бы миром? — Мадам Вуд горестно качает головой. — Вы, Иероним, как все люди — мечтаете везде поставить свои статуи. Забывая одно. — Она отводит взгляд, вспоминает, а потом цитирует: — O quam cito transit gloria mundi! — Как же скоро проходит мирская слава.— Старушка снова глядит на Ронни и в её белёсых глазах полно скуки. — Все эти претензии на величие мировых правителей, возведение в статус божественности, причисление себя к лику святых — кончаются тленом. И песок заносит статуи возведённых когда-то кумиров. Она добавляет с безразличием: — Тех самых, что так часто у вас гостят. Да кем она себя возомнила? Кто она такая — писака какой-то там книжонки из захолустья? — Вы тоже здесь, — напоминает он, хочет принизить. Мадам Вуд тем временем тянет дым из сигареты: — Я решила удовлетворить ваше любопытство. — Она выпускает его большим облаком. — Вы же так хотели заполучить меня и права на мои истории. Выставить меня на всеобщее обозрение. Узнать мой секрет. — Ну так вы его не сказали. — Сказала, — кивает старушка, пока облако постепенно рассеивается, плывёт вокруг неё тонкими извивающимися языками. — Просто с истинами такая штука: говори хоть сто раз, показывай, пережуй и срыгни в рот — не возьмёшь, не заглотишь. Ежели оно тебе не надо. Мадам Вуд становится крайне благожелательной: — Но для вас я повторюсь. Однако, прежде чем сказать, она снова прикладывается к сигарете — выпускает дым узким ртом и того так много, что чёрная фигура становится будто окружённой туманом. — В искусство можно идти из разных причин: желания денег, самоутверждения, славы… а можно из любви, — голос старушки словно просачивается через бело-серую дымку. — Изначальной, всеобъемлющей, узреть которую дано немногим. Любви к миру, священному потоку жизни. К себе. К тем, кто населяет тебя, ежедневно питает и временами так яростно просится на свободу, что у тебя нет иной судьбы, как почтить эту многоликость, дав ей форму, голос, возможность проявиться. Хрусткое чувство, которое всё это время он так старательно игнорировал, начинает ворочаться внутри столь беспокойно, что у Ронни сводит живот. — Так, выходит, вы полны чудовищ? — спрашивает он гораздо тише. — С чего вы взяли? — поднимает брови старушка. — Ваши персонажи… — он вспоминает героев рассказов её проклятой книжонки. — Пьющие кровь, меняющие шкуру, исполняющие желания, сбивающие с проторенного пути. Способные завораживать, убивать. Мадам Вуд смеётся, хотя глаза — как выцветшее зимнее небо: — Это всего лишь сказки. — Которые уж точно лучше не читать детям. Морщинистое лицо хитро́ кривится: — Не говорите, что вы никогда и никого не убивали. — Что вы имеете в виду? — резко бросает он. — Кого?.. — Я имею в виду — себя, Иероним, — сухие губы мягко улыбаются. — Себя. Старушка медленно кивает, признавая: — Но вы правы — то, что я пишу и есть я. Не настолько же я труслива, чтобы отрицать это. Узловатая рука ведёт в воздухе, сигарета в ней наполовину истлела (только сейчас Ронни замечает, что пепла с неё так ни разу и не упало), а сама мадам Вуд как-то неуловимо меняется: исполняется тяжеловесного достоинства и смотрит на Ронни свысока, несмотря на то, что росту в ней едва хватает, чтоб достать ему до подбородка. — Не имею привычки от себя отрекаться, — произносит она незыблемо. — Или не выполнять обещания. Выражение её лица становится морозно-приветливым: — Не так ли, маленький рыцарь скакун-попрыгун? Откуда?.. То, что ворочалось внутри взметается, скалится, начинает огрызаться. Желудок выкручивает, бьёт тошнотворное чувство, но Ронни даже сейчас держит маску, накрепко приколоченную к его голове им самим. Ничто не выведет его из себя, ничто не внесёт смуту, он слишком дорого за это заплатил… — Время рекламной паузы! Восторженный возглас диктора почти оглушает. Публика оттаивает, шумит, свет софитов вновь двигается, а где-то там на экранах мелькает яркое, разноцветное, обещающее ненастоящими людьми в ненастоящих местах самую что ни на есть безупречность, полученное за пару-тройку нулей местной валюты совершенство. Ронни же весь на взводе, подобрался, нутро сжато в нехорошем предчувствии… И тут за плечом возникает Оззи. — Вам звонок, — сообщает он со сконфуженным видом. — Какой ещё звонок? — дёргается Ронни. — Я же велел во время эфира меня ни с кем не соединять. — Сказали, это из дома, — пожимает плечами парнишка — мол, я не виноват, гонца не казнить. — Очень важно. — Наверняка жена. Дай сюда. Ронни почти вырывает у него телефон и торопливо идёт за кулисы. Оказавшись там, он подносит трубку к уху и с облегчением говорит: — Котёныш, я рад, что ты передумала. Прости за резкость, я на нервах психанул. Я не имел того в виду… — Скакун-попрыгун… Ронни враз леденеет. Он медленно — будто рука и впрямь окоченела — отодвигает от себя экран, смотрит на высветившееся на нём «номер неизвестен», а потом очень осторожно, словно нечто крайне ядовитое, подносит телефон обратно к лицу. Сглатывает враз пересохшим ртом и опасливо спрашивает: — Кто это? — Почему ты не приехал? — раздаётся женский голос: старый, усталый, полный разочарования. Горло тотчас сдавливает — настолько, что нет сил ответить. — Ты сказал, что приедешь, — слышны помехи, скрип, шум, но они тут же прерываются. — Столько раз обещал… Это невозможно. Абсолютно невозможно. Это просто трюк. Паника прорывается злостью: — Что за шутки сраные? В динамике слышится повтором его же голос — перекликается дразнящим «шутки-шутки-шутки», переливается то смехом, то гулким эхом пустоты. Постепенно гаснет, перешёптываясь разными голосами. А потом говорит тем, что до боли знаком: — Я ждала тебя, мой маленький рыцарь. Я ждала тебя до последнего. Но ты так и не появился. Потому мне пришлось уйти не попрощавшись. — Давно позабытая доброта тянется к нему, изливается, накрывает плотным душным одеялом и он не может этому сопротивляться: — Ты только не грусти — я ведь знаю, ты иногда грустишь — на самом деле я рядом. Я присматриваю за тобой. В тишине радиочастот что-то шуршит, крадётся, проползает землисто-скользким. — Зачем вы это делаете? — Ронни страшно. Ему очень страшно. — И я всё равно люблю тебя. Хоть ты и обманул меня. Это не может быть правдой, ни за что. Это не настоящее — она не настоящая. А рот всё равно отчего-то произносит, винится: — Я не мог. — Ты мог, — припечатывает тяжестью гранита. — Просто работа была важнее. — Я должен был выбрать… — И ты сделал выбор. За который я тебя не виню. — Нарастает белый шум, помехи, они становятся всё громче, раздирают эфир когтистым царапаньем, а потом опять затихают. — Скажи только, что ты счастлив, скакун-попрыгун. Скажи это, и я упокоюсь с миром. — Я… Он не успевает ответить, вообще что-либо сделать, как связь вдруг резко шипит, обрывается и в трубке остаётся лишь пиканье частых гудков. Ронни стоит какое-то время в растерянности, поднимает медленно руку, утирает со лба тыльной стороной ладони холодный пот, а потом произносит по слогам, чеканя каждое слово: — Да что, нахрен, тут происходит? Он замирает в молчании, гнетущем ступоре… Телефон вдруг снова оживает в его руке. Всё звонит и звонит, жужжит в ладони пойманным недовольным насекомым, сердито возмущается и несмотря на то, что внутри скребут кошки и каждую жилу тянет от какого-то животного страха, Ронни таки решается ответить. — Алло? — произносит он с опаской. — Мистер Левицки? — говорит вполне себе человеческий сиплый мужской бас. — Да, это я. — Вы проживаете по адресу… секунду… Мистерия-лейн 101? — Да, там. В динамике появляется второй голос, неестественный, но это работающая неподалёку рация, которую почти сразу перекрывает сигнал клаксона и воющий звук сирены — то ли полицейской, то ли пожарной, то ли скорой. — Вы владелец пистолета Беретта 92С девятого калибра? — хрипит бас, когда звук удаляется. — Я. — У вас есть на него разрешение? — Разумеется. У Ронни кавардак в башке, он не понимает к чему вообще весь разговор — не ночь, а какой-то сюр. — Это офицер Гудвин, — наконец-то представляется бас. — Мы прибыли по вызову к вашему дому. — Дому? — переспрашивает Ронни. — Точнее особняку. Там были слышны выстрелы. Точнее один выстрел, — полицейский говорит рублено, нехотя, запинаясь. — Ситуация была чрезвычайной, так что мы вошли… — Куда? Офицер прочищает горло и поясняет терпеливо, немного тише: — В ваш дом, сэр. К вашей жене. Ронни словно окунают разом в стылую воду и всё дальнейшее он слышит будто сквозь неё, размыто и приглушённо: — Простите, мистер Левицки, но я должен вам сообщить. У меня для вас плохие новости… Что там дальше Ронни не узнаёт — рука безвольно опускается вниз, и трубка выскальзывает на пол из ослабевших пальцев. Он стоит, точнее пытается выстоять, покачивается, а потом в каком-то тумане бредёт обратно к красному занавесу. Отодвигает его, входит внутрь в густую плотную тишину под яркий свет софитов. В студии на одном из кресел по-прежнему сидит мадам Вуд, ожидает его, но Ронни идёт не к ней. Он шагает в сторону зрителей, заполненных всегда до отказа рядов сидений, но когда выходит за круг света, то вместо них обнаруживает… ничего. Черноту небытия, тёмную вязкую пустоту, в которой плавают, гримасничая на один манер, маски. Они все комедианты — веселы, с растянутыми в улыбках и хохоте ртами — однако Ронни совсем не смешно. Ему жутко. — Кто вы? Он оборачивается назад. — Кто вы такая? Старушка продолжает держать в пальцах сигарету, глядя на него с видом святой наивности, тем временем выискивая что-то в ридикюле. — Я — Агнес Вуд. Писательница, у которой вы так настойчиво хотели взять интервью, — напоминает она ему, как нечто очевидное. Продолжает рыться, чего-то там перебирать, искать ей нужное, в итоге извлекая нечто золотистое в целлофановой обёртке. — Кстати, не хотите конфетку? Ронни смотрит на неё так, что она отзывает своё предложение, пожимая плечами: — Ну ладно. Мадам Вуд разворачивает добытый в сумочке леденец и отправляет его в рот. — Кто вы на самом деле? — хрипит Ронни — голос сел. — О-о-о… ответ на это нужно заслужить. Острая линия подбородка движется, когда леденец перекатывается с одного края рта в другой. — Начнём с вас, Иероним. Кто вы?.. И давайте честно, без уловок. Хотя понимаю — это вам непривычно. Он глядит на неё настороженно, опасливо, просчитывая верный ход — как все загнанные в угол звери, пытающиеся избежать ловушки. — Я Ронни Левицки, — выбирает он самое простое. — Ведущий мегапопулярного шоу «Откровения полуночников». — А кто ещё? — Не понимаю… Мадам Вуд совершенно не меняется в лице и тоне, выдавая ему свои варианты: — Клеветник, изменщик, предатель, клятвопреступник, лжец… Боги, я уже устала, а я только начала перечислять. Ронни делает один, затем другой медленный шаг, но не прямиком к старушке, а вбок, словно обходя её по дуге. — Что вам нужно? — это даже уже не вопрос, это попытка потянуть время. — Что мне нужно? Старушка повторяет за ним эхом, дразнит с той же интонацией пересмешником, снова напоминая птицу — беспощадно-жестокую, как и вся природа. — Чем вы хотите, чтобы я от вас откупился? — бросает Ронни, а вдруг правда сработает? — Дельца всегда выдают вопросы, — вздох долгий, скучающий. Не сработало. Но должно же, должно что-то быть. У всех всегда есть слабости, и она не исключение. — Чего вам надо? — снова пробует он. — Догадайтесь. — Денег? Смех старушки столь чистосердечный, что его подхватывают там, в темноте. — Чтобы я провёл вас наверх? — пытается угадать Ронни. — Наверх? — мадам Вуд смеётся ещё заразительней. — Вы думаете, что поднялись?.. А наивной считаете меня. Ещё попытка: — Услугу? Кого-то уничтожить? Смех плавно стихает, рука с крупными перстнями подносит сигарету к лицу и блестяще-льдистые глаза мягко щурятся: — Ай-яй-яй, как нехорошо. — Узкие губы вытягивают из фильтра новую долю смога, тянутся в ухмылке: — Вы такой плохой мальчик. Он привык ко всякому за эти годы в шоу-бизнесе, людям бывает нужно такое, что и представить тошно, и он представляет: — Я сам? Мадам Вуд давится дымом, выпуская его изо рта вместе с кашлем: — Батюшки святы, Иероним, не вгоняйте меня в краску — во-первых, я приличная женщина. — Лёд в её глазах очень быстро темнеет, сменяется властным спокойствием силы: — А во-вторых, вы и в подмётки не годитесь тем, с кем я имею возможность быть тет-а-тет. Когда понимаешь, что по-хорошему не получится, то начинаешь огрызаться. — Тогда что?.. Просить прощения? — зло кривится Ронни. — Покаяться? — Каяться поздно, Иероним, — вздыхает мадам Вуд почти сочувствующе. И добавляет: — К тому же, не я решаю. — Не вы? А кто? — он почти требует: — Кто? — Тот, кому вы задолжали, — терпеливо объясняет она ему, как маленькому. — И чей дар вырядили в шлюху. Она осматривает его с той же грозной суровостью, с какой бабуля корит любимых напакостивших внучат: — Позор вам, маленький рыцарь скакун-попрыгун. Никакой вы больше не рыцарь, а всего лишь сутенёр собственной души… Жалкое зрелище, не так ли? Последнее она адресует не ему. — С кем вы говорите? — подрывается Ронни. Где-то в тенях переливается входным колокольчиком дома с привидениями тихий смех. — Кто здесь? — Ронни затравленно озирается, ищет, пытается рассмотреть хоть что-то во тьме, его окружающей, но там ничего, кроме пустых глаз и мёртвых улыбок. — Кто здесь? — кричит он, срывая глотку. Застывает… А потом бежит. Он несётся прочь из студии, врезается всем телом в алый занавес, сносит его собой, вываливается в коридор. Там пусто, гулко, ровные линии чёрных портьер кажутся бесконечными и ввысь, и вдаль, уходят куда-то в непроглядное нутро темноты, но Ронни всё равно бежит туда, пытается вырваться. Где-то же тут должен быть выход?.. И он ищет его, мыкается, нащупывает. Отталкивает тяжёлую ткань, пробует протаранить, сдвинуть — да чёрт с ним, проползти, если нужно — но все его усилия тщетны. Бархат полога чёрного неба без звёзд не пускает, обвивается вокруг, сдавливает. Спелёнывает по рукам и ногам. Тянет вниз. Сыпется землёй с остатками костей и праха, забивает раззявленный в крике рот, нос, широко распахнутые глаза… Поглощает. …………………………… — Господи боже, мистер Левицки! Он вываливается из плена портьеры прямиком кому-то под ноги. — Ну и напугали вы меня! Нельзя же так! — к нему наклоняются, помогают подняться. — Вы в порядке? Поначалу перед глазами всё в тумане, двоится, а потом в фокусе возникает испуганное лицо молодой девушки, хорошо знакомое. — Лана? Помощница смотрит на своего помятого и бледного, словно восставшего из мёртвых босса в лёгком смятении: — А вы ждали кого-то другого? — Что ты тут делаешь? Она отпускает его руку, за которую держала всё это время, и отвечает прямодушно: — Как что? Свою работу. Ронни оглядывается, смотрит на мельтешащий в узком коридоре народ, занятый подготовкой к шоу, и хмурится непонимающе: — А как же больница? — Больница? — переспрашивает Лана. — Какая больница? — Ну куда ты попала. — С чего бы? — округляет она глаза в полном недоумении. Ронни пытается объяснить, втолковать: — Суши, рыба… Отравление… Молодая девушка смотрит на него и, кажется, слегка пугается: — Мистер Левицки, я не понимаю, о чём вы. Он резко вспоминает о главном. Начинает хлопать по карманам, искать телефон: — Мне нужно срочно идти. — В смысле, а как же шоу? — Лана выглядит совсем сбитой с толку странным поведением своего босса. — Оно совсем скоро начнётся. — Ты не понимаешь, моя жена… мне нужно к ней… она… — Только что мне звонила. Ждёт вас дома. Готовит вам ужин-сюрприз после эфира, — Лана тут же конфузится. — Ой, только не выдавайте меня ей. Ронни резко переводит на неё взгляд, смотрит одержимо: — Ты уверена? — Ну… да, — тянет девушка. Замолкает, а потом очень осторожно спрашивает: — Мистер Левицки, а вы точно в порядке? Ну там, ничем не ударились? Ронни молчит, обводит взглядом знакомый интерьер студии, коридор, упирающийся в железно-чёрную дверь с надписью сверху «выход», юркнувших в неё болтающих без умолку стажёров со стакачиками кофе, сбежавших в курилку, и выдыхает с облегчением. — Я в порядке. Я в полном порядке, — говорит он, адресуя это в первую очередь самому себе. Лана делает аккуратный шаг в сторону и говорит так, будто всё-таки ещё немного сомневается в словах босса и в его способности воспринимать информацию: — Ну ладненько. Я это… пойду тогда? — Да-да. Иди, — отправляет её он. Провожает взглядом, потирает ладонью лоб — может, у него жар или что-то такое? — ничего странного не обнаруживает и уж тогда разворачивается и направляется в другую сторону, к ставшему давно привычным красному занавесу. А будучи от него совсем близко, буквально перед ним, зачем-то засовывает руку в карман. Проверяет его. Нащупывает. Под пальцами хрустит и Ронни враз замирает, пронзённый догадкой, а затем очень медленным движением, с надеждой на то, что ошибся, достаёт из кармана золотистый леденец в целлофановой обёртке. Тот самый. В одну бесконечно короткую секунду всё становится очевидным, ясным как божий день — красное или чёрное, вперёд или назад. Выбор нужно сделать прямо сейчас и последствия его Ронни знает, он уже всё видел, ему показали. Впереди — дадут много, но и возьмут немало. Позади — заберут с лихвой, но и сохранят то, что Ронни по самонадеянности своей давно перестал считать ценным. Но так ли это? Возможно, любовь — та самая, про которую ему говорили, живая — или хотя бы её искры, надежда на неё, стоит того, чтобы рискнуть, поставить на кон всё. Стоит ли? Ронни думает — не так-то просто ему решиться после всего, что было им сделано — пока отворачивается от красного занавеса и оглядывается на слово «выход»… *** Тиканье часов размеренное, громкое, но в то же время убаюкивающее, как треск укрывшегося меж половиц сверчка. Часы напольные, из тёмного дерева, с узкой стеклянной дверцей, чтобы открывать и вручную заводить. Они старые, как и большинство вещей в маленькой уютной гостиной, сейчас погружённой в полутьму. Только камин горит — большой, с подпаленными внутри и по́ верху кирпичами, скорей похожий на очаг — облицованный по краям диким камнем и накрытый сверху толстенным деревом, таким же необработанным и корявым, с шероховатостями и сколами морёного дуба. Вокруг камина, да и по всей комнате, стоят стеллажи с книгами — высокие, до самого потолка с поперечными на нём перекладинами (дом отнюдь не новый, в нём явно прожило не одно поколение) — свободно лишь там, где укрыты гобеленовыми занавесями в цветочек окна. На полках хранится ещё и всякая всячина: фотографии, сухоцветы, какие-то поделки, старые выкройки, вырезки из газет, открытки. А ещё свечи разной толщины, две колоды карт, мерцающие камни, книга с позолоченными страницами в чёрной коже, на которой видно тиснение звериной головы и что-то на латыни, и две шкатулки — та, что из дерева, для обычных украшений, а та, что мелкая, из самой настоящей кости́, с глубокой трещиной по верху — вот уж она для гораздо более особенных вещей… Всё это непросто разглядеть лишь в танцующе-рыжем свете камина, перед которым ещё и выставлены на истёртом кое-где ковре два кресла с высокими спинками: одно тканевое, винного цвета, а другое из благородной коньячного оттенка кожи с металлом заклёпок и бронзой декоративных элементов, которыми украшены подлокотники. Между креслами приютился прямоугольный столик и на нём расставлена посуда: графин с парочкой бокалов, широкая плоская тарелка с ароматной выпечкой и тарелки поменьше — точнее блюдца от чайного сервиза, фарфор чашек которого стоит рядом с остатками чая. — Ещё яблочного пирога? — предлагает мадам Вуд. Её гость, сидящий в кожаном кресле, с готовностью кивает: — Да, с удовольствием. Ему на тарелку уже кладётся кусочек, гостеприимно самый большой, и пододвигается ближе бокал. — Ты изменила рецепт? Вопрос звучит, пока мадам Вуд возится с крышкой графина. — Лимонная цедра, — светлые глаза лукаво щурятся. — И другой сорт коричного сахара. — Удачно, — серебряная чайная ложка загребает горку мягких яблок. — Согласна. Мадам Вуд наливает в свой хрустальный бокал содержимое графина — густо-красное, почти чёрное — а на тарелочку с серебристыми вензелями кладёт кусок пирога поменьше. — Вина? — предлагает она. — О, да, — кивает гость, прожёвывая с аппетитом пирог. Наблюдает, как багряное заполняет его фужер и уважительно замечает: — Не знаю, как ты его делаешь, но твоё гранатовое вино… — Всё-то ты знаешь. Он хитро кривится — мол, раскусила: — И то правда. Они сидят каждый на своём месте и мирно чаёвничают в благословенной тишине, разбавляемой лишь мерным тиканьем часов… — до тех пор, пока её грубо не нарушают. В дверь колотят, будто что-то в неё врезается с той стороны, а затем раздаётся повторный громкий стук. За стеной слышится тарахтенье, шарканье, мышиная возня. Тихий говор. — Позволь мне, — просит гость, откладывая в сторону блюдце с остатками пирога. Мадам Вуд посмеивается, глотнув из своего бокала: — Да кто ж тебя остановит. Гость тем временем уже поднялся с места и пересекает гостиную. Остановившись перед дверью, он выжидает подле неё, прислушивается, а затем внезапно резко открывает, впечатлив тем самым собравшуюся на крыльце ребятню. Им где-то от шести до десяти — начальная школа — и одеты они все в костюмы — кого тут только нет. Зомби, вампир, оборотень, охотник за привидениями, маленький дьяволёнок, пират… есть и принцесса с единорожкой в розово-бирюзовом. — «Сладость или га-а-дость», — сникает хор голосов, завидев того, кто им открыл. Гостя общее разочарование не смущает: — Ух ты — пух ты! — бросает он звонко, привалившись предплечьем к косяку. — Кто у нас здесь? На него смотрит банда насупленных лиц. — А где мадам Вуд? — решается спросить один, который зомби. — За неё сегодня я, — гость прикладывает руку к груди и кланяется, представляясь. Дьяволёнка это ни разу не впечатляет: — А вы кто? — Я её… — руки складываются назад, а спина горбится, — дедушка. Все прыскают, оттаивают, но красного с рожками так легко не проведёшь. — Ну какой же вы дедушка? Вы её внук скорее, — оглядывает он взрослого для него дядьку с подозрением. — Только вы не можете им быть, мы Энни знаем — тут жила только она. А теперь на учёбе, приедет на Рождество. — Ишь умники какие, — выпрямляется гость. Оглядывает всю честную компанию свысока, а затем задаёт вопрос: — Но вы же пришли за угощением, не так ли? Какая разница, кто вам его даст? Детвора переглядывается — и правда что. В словах незнакомца есть резон. — Давайте так: угадаете, кто я — получите свой приз. — Но вы же без костюма, — щурится в очках с толстыми линзами и треуголке пират, отчего его нарисованные лихо закрученные усы шевелятся. — Как без костюма? — округляет гость в притворном ужасе глаза. Оглядывает себя, свои совершенно обыденные вещи, показушно конфузится, а затем изрекает: — И правда что. Надо срочно это исправить! Он делает эффектный взмах руками, его одежда вспыхивает ярко-голубым пламенем, прогорает и под протяжное «ух», «ой» и «воу» меняется на глазах — так быстро, что моргнуть не успеешь. Теперь вместо неё костюм, будто сошедший со старых цирковых афиш: жилет с золотым шитьём, узкие высокие сапоги, брюки галифе и невообразимого покроя фрак, весь на острых углах — манжеты, лацканы, длинные фалды словно отрезаны наискось и создают впечатление воплотившейся в одежде геометрии. Но самое интересное в нём цвет: белый, чёрный и красный. Точнее рисунок — точная копия игральных карт. Здесь бубны, червы, трефы, пики — алеют, манят чернотой, серебрятся. Плывут, меняются. Вот уже пики крутятся вниз остриём, теряют ножку и из чёрных становятся красными сердечками, превратившись в червы. Трефы так же коварны, рядятся в чужое. Как и бубны — то они в алом, то в серебре. То масть, то всего лишь фон — такой же кипенно-белый, как перчатки на руках преобразившегося гостя. — Как думаете, кто я? — улыбается он, коснувшись пальцами надетой на голову забавной шляпы-двууголки — почти как у Наполеона, только цветной и края загнуты вверх сильнее. — Вы-ы-ы… — тянет Дракула и выносит свой вердикт: — Фокуфник. Искусственные клыки мешают ему, оттого он шепелявит. — Шут, — предлагает свою версию единорожка, поправив за плюшевое ухо назад капюшон. Принцесса в тиаре, как и положено королевских кровей особам, с достоинством поднимает вверх руку, прося разрешения заговорить, а когда получает его выносит свой вердикт: — Джокер. Дьяволёнок осматривает костюм сверху-донизу, уперев руки в боки, его торчащий сзади пружинкой хвост покачивается и он выдаёт, смотря на скачущие туда-сюда чёрно-красно-белые ромбы сюртука: — Арлекин. Гость наклоняется к детям чуть ближе, опираясь на невесть откуда вдруг взявшуюся трость, усмехается и заговорщицки им объявляет: — Все вы правы, — его усмешка растягивается шире, а глаз подмигивает. — И неправы. На крыльце разливается тишина, лишь ветер гоняет по его скрипучему дереву опавшую листву, заметая её к порогу, да в расставленных на нём и по всей лестнице оранжевых тыквах потрескивает огонь свечей, но тут мнущийся в сторонке и до этого не проронивший ни слова охотник за привидениями в сером комбинезоне и с ранцем за плечами осторожно проговаривает, будто сам не понимает, что же он хочет сказать: — Вы — тот, кто открывает двери. Внимание гостя тут же обращается на него. Он смотрит на мальчика внимательно, пристально, слегка сощурив свои глаза, а потом легонько кивает, будто что-то для себя увидел, в чём-то убедился: — А вот и наш победитель. Держи, это твоё. Плавным жестом рука в белой перчатке извлекает из воздуха и протягивает юному охотнику пряничный ключик, покрытый золотой мастикой и застывшей карамелью — не совсем обычный, с полумесяцем загнутых рожек на круглом навершии и крылышками в месте замка. — Не отдавай его никому, — советует он мальчику, когда тот берёт свою награду. — Он — только твой. Только для тебя. — Хорошо. — А если смухлюешь… — тёмная бровь коварно выгибается. — Я за тобой приду. — Я понял, — кивает мальчик очень серьёзно. И бережно прячет ключ за пазухой. — А нам?.. А как же мы?.. — тут же тянут в огорчении остальные. — Мы ничего не получим? Совсем ничего? — Ах вы шельмецы! — лицо гостя враз становится грозным. — Не канючьте! Уговор был другой. — Но вы сказали, что мы были правы! — Мало ли что я говорил, — трость стукает о дерево и почему-то кажется, что глухой звук идёт дальше, глубоко под землю, очень-очень глубоко. — Но… как же… «сладость или гадость»… — тянет малышня тоскливо, постепенно сникая, разочарованная таким вот поворотом событий. Гость оглядывает их невозмутимо, непререкаемо — а потом говорит с высокомерной холодностью: — А проверьте-ка свои карманы. Ребятня поначалу теряется, озадачена, настороженно переглядывается друг с другом, а затем всё-таки лезет ладошками в карманы, шарит в них и — тада-а-ам! — каждый достаёт оттуда свою миниатюрную копию в шоколаде: вот зомби, вот граф Дракула, вот пират, вот в плаще чертёнок… который вдруг подмигивает своему хозяину и корчит рожицу. То же делают и остальные сласти — оживают — что немедля становится предметом обсуждения и гордости. — Обалдеть! — хлопает глазами принцесса, когда её сладкий двойник делает изящный реверанс. — Мой рычит! — вопит зомби. — Мой пыталфя меня укуфить! — с восторгом шепелявит вампирёныш. — Он как настоящий, пацаны! — подпрыгивает пират… — А теперь кыш отсюда, — прерывает эту вакханалию гость. На него пялятся восхищённые глазёнки, застывают, жаждут ещё шалостей, но он непреклонен. — Я сказал кыш, разбойничье вы племя!.. Бу! На последнем стоящие на крыльце тыквы полыхают из вырезанных глаз и ртов огнём, подпрыгивают, хохочут, на что мелкотня разом орёт, визжит и кубарем скатывается с лестницы, накрепко удерживая руками сласти и хлопая по ногам конфетами, подброшенными им вдогонку в мешочки рукой в перчатке. Несётся плотным разноцветным клубком по дорожке меж ухоженной живой изгороди и уже на улице распадается во все стороны скачущими блохами. Восторженно лопочет, перебивая друг друга: — Ты видел? — Круто! — Офигеть! — Я чуть не описался… — Вот это трюки, я понимаю… Гость смотрит им вслед до того момента, пока они не скрываются за поворотом, а после возвращается обратно в дом. — Ну как? — интересуется мадам Вуд. — Один из них справился, — садится он в кресло и забирает свой недоеденный пирог. — Когда-нибудь он станет Мастером. — Доволен? — Это моя любимая часть, — отвечают с широкой улыбкой. Старушка посмеивается, пока неторопливо тянется к своему портсигару. С аккуратностью вынимает из него одну из сигарет и в какой-то задумчивости зажимает её губами. Закуривает. — Не жалеешь, что не взяла то, что предложили? Вопрос застаёт её немного врасплох. — Ты же знаешь ответ, — выпускает она клуб дыма, искоса глянув на своего гостя. — Знаю. Дым течёт, изгибается, обретает форму резной тыквы. — Разумеется не жалею, — мадам Вуд снова выдыхает и на сей раз это привидение. Наблюдая, как оно парит над тыквой, а та пытается цапнуть его своими острыми зубами, она чуть тише проговаривает: — Что могут предложить они мне такого, что сравнилось бы с этим — сидеть вот так рука об руку с одним из богов? Мадам Вуд поворачивает медленно голову и со свойственной ей прямотой смотрит на своего гостя. Оз — он же Владыка Ключей, Хозяин Порогов, Открывающий Пути и много кто ещё, имён его не сосчитать — снова дарит ей улыбку и цвет его глаз меняется: поначалу он словно вбирает в себя жёлтый янтарь пляшущих в очаге языков, а потом ровно так же, как они, взрывается стайкой золотых светлячков-искр, прогорающих, как хвосты комет в ночном звёздном небе. Движением пальцев он взметает повыше огонь в камине, даёт ему больше жизни, а потом их же щелчком галантно добавляет в хрустальный фужер мадам Вуд ещё вина, убавив его в прозрачном графине. Они оба берут бокалы, уважительно приподнимают их навстречу друг другу, а после устраиваются каждый в комфорте своего кресла, откинувшись на мягкую спинку. Остаток вечера они проводят в уютном, давно ставшем для них лишь ещё одной формой диалога молчании. Которое совсем скоро воплотится ещё одной историей, записанной мадам Вуд для тех, кто захочет её услышать. *** Так что же вы думаете, дорогие мои? О чём была эта сказка? Пожалуй, я дам намёк. Закавыка в том, что охотник за сла́стями живёт в каждом из нас. И уж только позволь, только щёлкни ключом не ту дверь, отопри ему, сделай хоть одну малюсенькую щель — и он просочится, заполонит собой всё. Поставит трон и воссядет на нём. А тогда заставит глаза, нос, рот — каждую косточку, каждый пальчик, каждую капельку крови и каждый зуб — возжелать, мучиться, голодать. Рыскать по́ миру, хватать без разбора, жадно давиться. Так что будьте осторожны, дети. И очень внимательны. Владейте своим ключом с умом. ***