Запретная черта

Могами очень редко касался своей шеи. И мыслями, и руками. Он прекрасно знал, с какими ощущениями столкнётся, если будет уделять ей слишком много внимания. Ему и так хватало последствий своих тяжёлых и в чём-то опрометчивых решений, дополнительные были совсем ни к чему. И когда Джуна попросил подпустить его… Могами испугался. Этот страх был таким фундаментальным и внезапным, что застал его врасплох… и Могами не мог этого отрицать. Он не мог спрятаться: дрожь в его ладонях Джуна чувствовал через кожу на своём обнажившемся плече; и оцепенение в коленях, которые гладил; и смятение во взгляде, загипнотизированном и близком, холод в обласканных щеках, замерший шёпот на приоткрытых, влажных губах. Джуна поцеловал его снова, будто через соприкосновение пытался прочитать ответ, желанный ответ, страшный ответ… Каким плавным течением их принесло в эту точку: от края кровати, по смятому одеялу, сквозь неловкие перекрещивания лодыжек и бёдер, переплетения рук, ладоней, волос… и Могами оказался придавлен к стене, раскрыт и околдован: он скажет да, и Джуна заставит его думать… долго, плотно… Джуна прижимался к щекам, но ему хотелось ниже… Могами держал его, чтобы он не сорвался, держал за плечи и гибкую талию, держал крепко, держал в отчаянии, будто их моменты вместе иссякали. Как только рана откроется, он умрёт снова — так он чувствовал… Но ведь в действительности всё было наоборот. Они только что обрели друг друга, это — их начало. Они впервые позволили себе, не скрываясь, касаться друг друга… И потому пальцы Джуны мяли воротник пиджака, запинаясь и сжимаясь у запретной черты. Кажется, она осталась единственная… Могами уже согласился назвать Джуну своим. Ради его безопасности, ради его мечты, в которую осмелился поверить. Чтобы наконец-то хоть что-нибудь изменилось… И он вслушивался в ощущения поцелуев, ворочая головой, подставляя щёки и мысленно примеряя оттенки туда, где помнил только красный и разбухший бурый… Джуна будто нарочно старался сделать касания ярче — пряча в них счастливый смех. Громче — прерываясь и облизывая губы. Полнее — показывая многообразие форм. Пускай Джуна наконец-то приложит своё дыхание к той же границе, на которой дыхание Могами оборвалось много лет назад. — Да… — произнёс он одними губами. И поцелуй пресёкся улыбкой. Джуна усаживался удобнее, подбирался ближе — секунды тянулись вечность. Он придерживал Могами за подбородок и смотрел в глаза, и лунная бледность его улыбчивого лица не давала отвернуться. Он не торопясь опускал голову, и тянулся, и наваливался, но никакой тяжести не ощущалось сверху: тело Могами могло двигаться свободно… но он выбирал ждать. И не мог быть готовым… Сухое, набросочное касание задело его шею — то ли поцелуй, то ли обрывок воображения, но Могами вздрогнул. Дёрнулся. Джуна мелко массировал его плечи, шептал что-то, но слова сквозь лихорадочную дрожь было не разобрать. Надёжные объятия успокаивали её. Твёрдые пальцы ерошили волосы на затылке… остановились. Точка… Могами повернул голову, задев висок Джуны носом — будто дорисовал запятую — и оставил на нём поцелуй. Джуна положил руку Могами на его грудь, вздохнул, будто прося: дыши, дыши вместе со мной… Могами не чувствовал, дышит или нет, но в ритме, в раскачивании — вдох, выдох, сбоку, ближе — принимать было проще. Губы Джуны легли на шею, гладко, прохладно — мягко, непривычно… он мял, припадал: раскачивал чувствительность уязвимой кожи и пугливого сознания. Хрупкая плёнка неприкосновенности таяла… А под ней — голое, восприимчивое к ласке, прохладе, влаге… Столько податливой наготы — и Джуна зачёрпывал её, бережнее, глубже. Вкрадчиво, точечно — щипком, щекотно… приятно! На шее — не рана. Всего лишь шрам. Гладкий, под губами — нежный. И уже не страшно. Уже — хочется ещё… Могами не мог пошевелиться, но не сбегал и не отталкивал, а значит — хотел. По-своему тянулся к прикосновениям, обмирал снова и снова, пронизанный мурашчатым оцепенением. Всем телом — к прикосновениям, всё — ради них, всё — ради Джуны, чтобы контакт не прекращался: только бы чувствовать, чувствовать, чувствовать — как угодно... Что угодно, любую цену, лишь бы их надежда продолжала жить. Джуна медленно наклонял его голову. Неожиданно — поцелуй выше, а затем — за мочкой уха. И такое место нашлось… Удивительно… их так много… и так много отпечатков укладывались на открытую кожу. Уголки губ вздрагивали в такт касаниям, и всё ярче, натяжнее, выше… Джуна ещё раз пронизывал его, перебирая самые отзывчивые точки на шее. Целовал все его шрамы, охватывающе, подвижно, и что-то тянуло в горле: Могами размыкал губы, чтобы слышать звук собственного дыхания. И вместе со всплесками прикосновений оно прерывалось, но с каждым страстным приливом крепло, пока сквозь него не прорезалась тонкая нотка голоса. Слизывая его с губ, Могами ощущал ту же сладость, которую Джуна собирал кончиком проворного языка, разглаживая открытый изгиб шеи. Им нужно было отдышаться. Джуна теперь сидел между бёдер Могами, и так было проще обхватывать его, свиваться с ним в единый узел сердцебиения и дыхания. Ладони пригласительно легли на щёки Могами, и он смотрел: вот он, его чудесный Джуна… будто бы сам не ожидал того, что случилось, и искал ответы. Вот он, потерянный за последней чертой, румяный и едва не прозрачный, в смятении и истощении: снова отдался весь. Нашёл ещё один подход… И его льдистые глаза переливались любовью и таяли. Могами уронил голову вперёд и порывисто прижался к нему губами, всё ещё немой и оцепеневший. Он несколько секунд пробовал оставшиеся капли прикосновений, горячие, холодные, чуткие, розовые… пока не вспомнил и не нашёлся, как шевельнуться и вложить поцелуй в губы Джуны — и быть тут же подхваченным. Могами ещё долго будет думать об их первом поцелуе в шею и навсегда запомнит, как много перемен он обнажил.