На севере

Мацуо вёл Кейджи сквозь редеющий лес, вверх по склону холма. Попросил его закрыть глаза ещё в начале подъёма, крепко держал за руку, но когда они почти добрались до вершины, отпустил и встал за спину. Накрыл его глаза своими ладонями и мягко толкнул вперёд. — Настолько важно, чтобы я ничего не видел? — спросил Кейджи. — Доверься мне, — прошептал Мацуо. — Хорошо. Я доверяю тебе… — ответил Кейджи, шагая туда, куда его просили. Они взошли на холм и оказались на самом краю крутого обрыва. Яркость, свет и свежий ветер зацепили Мацуо за щёку, но он тоже прятал взгляд. Тоже не хотел смотреть раньше времени. Прижимаясь лицом к воротнику призрачного пиджака, он медлил, вспоминая их с Кейджи совместные ночи. Когда никакого пиджака не было… И голое касалось голого. Мацуо прижимался грудью к его спине, поцелуями — к шее, плотно, прерывисто, и в ночной тишине слышались только звонкие всплески его губ и накатывающее, дрожащее дыхание. Кейджи ловил его ладонь и сбивчиво прижимал к своей груди, с той стороны, где должно быть сердце. И Мацуо чувствовал, как в их плавный, танцующий, голый ритм врывается другой… И шептал: «Я чувствую твоё сердцебиение». Кейджи сейчас — такой же восприимчивый, как в те ночи. Насторожённый, но трепетный, сейчас он готов принять от Мацуо что угодно. Его душа раскрыта для нового откровения. Мацуо снял ладони с его глаз и сам шагнул назад, придерживая Кейджи за плечо. И они вдвоём рухнули прямо в живописную картину, и теперь краски, свет, травяная шершавость, гладкость течений ветра окатывали их, когда они смотрели с края обрыва на долину. На бархатные складки травянистых холмов лилось прозрачное солнечное золото, которое обтачивало жемчужные кромки облаков. Обшитые туманным серебром дымки, которая сгущалась в низинах, силуэты гор вливались в атласно-голубое небо. И за их расплывчатыми горбами сверкал искристый осколок моря. Мацуо хватило нескольких секунд, чтобы впитать раскрывшееся, как на ладони, великолепие. Он предпочитал быть заворожённым совсем другим видом. Он смотрел, как лицо Кейджи меняется: из застывшей, непонимающей бледности в удивлённую открытость, в сияющее очарование. Распахиваются его глаза, размыкаются и подрагивают губы, как ветер перебирает блестящие на солнце волосы… И хочется зарыться в их чёрный нагретый шёлк, хочется собрать дрожь с губ, но нужно дать Кейджи быть нетронутым, невозмущённым, один на один с миром, который он видит первый раз. Только когда он сам обернулся, с немым восхищением в оживших глазах, Мацуо заговорил: — Думаю, это моё любимое место на всём северном побережье. — Он глубоко вдохнул пропитанный сосновой смолой воздух. — Я был здесь три года назад, и ничего не изменилось… Он поглаживал Кейжди по спине, а тот смотрел на него с хрупким, бережным любопытством. Это выражение на его лице в последнее время появлялось всё чаще и чаще; когда он читал и перечитывал журналы с записями Мацуо о злых духах; когда после переезда осматривал квартиру и находил в ней всё новые и новые интересные уголки; когда говорил о том, что, кажется, всегда хотел узнать об искусстве заваривать чай… и его лицо казалось одновременно осторожным и решительным. Он нащупывал в памяти очертания чего-то старого, чего-то, что опасался задеть и растревожить, и был намерен выстроить нечто полностью новое, решительно перелистнув страницу. Он отлично научился это делать: читал книги, захлёбываясь чужими мыслями и мирами, откладывая время от времени, давая себе время выдохнуть, справиться, пережить, но он двигался вперёд. И это было только начало… — Спасибо, — просто сказал он, и уголки его губ были приподняты. — Пойдём… — позвал Мацуо, скользнув пальцами под его подбородком. Мацуо спускался с холма, уверенный, что Кейджи ещё несколько раз обернётся, но пойдёт следом. Раньше у него наверняка не было времени, чтобы путешествовать. Точно не для того, чтобы любоваться природой с самых труднодоступных углов. А давняя жизненная страсть Мацуо, наоборот, часто заводила его в диковинные и нетронутые человеком уголки страны. И теперь он делил их со своей новой жизненной страстью. Чем ниже по склону холма, тем быстрее становились шаги Мацуо. И когда склон перешёл в плато, он побежал. В янтарном воздухе под солнечными сводами сосен хотелось подпрыгнуть и полететь… Легко засмеявшись, Мацуо обернулся к Кейджи, который тоже вышел на плато. Этот смех, эта кокетливая заминка говорили: «Я не убегаю от тебя. Я просто хочу, чтобы ты был тем, кто меня поймает…» Шаги Кейджи, и так невесомые, стали совсем бесшумными на подстилке из опавших сосновых иголок. Пружинистые, точные, направленные… Он не срывался в бег, но следил за каждым движением Мацуо. Он не тот, кто делает необдуманные броски; но он тот, кто не отступает, наметив цель… И цель трепетала под пристальным, желающим взором его чёрных глаз. Кейджи кинулся к нему… Мацуо отпрыгнул и увернулся. Ещё один оборот… Ещё один бросок… И он — в объятиях Кейджи. Его кружат. Его держат крепко, к нему прижимаются страстно… И Мацуо рассмеялся снова, в этот раз слыша, что смеётся не один. Кейджи был тише, неувереннее, он копировал его, затянутый в воронку момента. Он — его эхо… Его сладкое, искреннее эхо. — Ладно, ладно… — остановил Мацуо их обоих. — На самом деле, нам стоит быть потише. Тот, за кем мы приехали, очень чуток к звукам. Кейджи, придерживая его за плечи, отстранился и коротко кивнул: — Я запомню. — Давай вернёмся в лагерь. Я просто хотел показать тебе, какая тут обстановка. — Дух захватывает, — усмехнулся Кейджи. — Да… И ты ещё многое увидишь. Тут… очень красиво. Никто здесь не был, кроме меня. Всё такое прекрасное и нетронутое… Но прямо сейчас я хочу закончить компас, — сказал Мацуо и с улыбкой на лице позвал его идти дальше. — Компас? — удивлённо переспросил Кейджи. — Я помню, ты говорил, что компас не будет эффективен, если нет чёткого образца ауры. Разве все духи в этих лесах не будут помехой? Разве… я не буду помехой? — Нет… — произнёс Мацуо, обернулся и увидел, как поменялось его лицо. — Ну не смотри так разочарованно! Можешь быть помехой где захочешь, но в другом месте. Я думаю… этот дух — перерождённый. — Он один из этих?.. И что же его… переродило? — Я не знаю. Но я догадываюсь, что удержало его от становления злым духом сразу после смерти, — сказал Мацуо, глядя вверх, сквозь полупрозрачное кружево сосновых крон. — Музыка… Он, скорее всего, был музыкантом. Жил музыкой, и когда умер… она оставалась его каркасом. Его балансом. Он ничего другого не хотел знать… но что-то ужасное случилось. Негативные эмоции поглотили его и обратили… И теперь я поймаю его. Мы поймаем его. Мы поможем ему найти баланс снова… Если моё предположение верно, то на его ауру будет очень легко настроиться. Кейджи кивнул, и они двинулись в сторону лагеря. Тот дух, что поселился в здешних лесах долгие годы назад, кого Мацуо пытался выследить уже не однажды, был действительно чуток к звукам… но и сам испускал тончайшие мелодии, которые может уловить по-особенному настроенный человеческий слух. И Мацуо старался проникнуть под тонкие слои соснового шёпота, за звонкую занавесь птичьей переклички и через настил собственных шагов. И первое, что он услышал, был взволнованный, переполненный эхом новых и непривычных ощущений, стук сердца.

***

Компас в действительности был просто металлической квадратной пластинкой, ровно по центру которой Мацуо просверлил дырочку. Сквозь дырочку он просунул петлю из проволоки. Вдоль края пластинки приклеил леску. А на завершающем шаге нужно было расположить в петле особую металлическую стрелку, закалённую в свете полутёмного солнца. Она была нагрета до красноты и опущена в болотную воду в момент затмения. Мацуо подбрасывал её в воздух и ловил ладонью, и стрелка всегда падала острым концом в направлении юга, с погрешностью примерно в сорок пять градусов. Чары ещё действовали. Пластинка должна была помочь стабилизировать и выровнять поток ауры, снизить погрешность направления… Но Мацуо, кажется, напортачил с креплением. Он пытался переделать его, когда вдруг к нему пришла мысль посмотреть на часы. Он обрадованно вздохнул и сказал: — Я знаю, где сейчас наш злой дух. — Кейджи, который только что закончил ставить палатку, поднял голову и вопросительно взглянул на него. — Пойдём, — позвал Мацуо. — Это будет очень интересная вылазка… Кейджи сказал, что немного задержится, и догнал Мацуо, когда тот зашёл глубоко в лес. — Смотри, кого я нашёл! — окликнул его Кейджи. Мацуо остановился около раскидистой ели. — Это ракушечная жужелица. Очень редкая. Эндемик, можно сказать… Как только ты сообщил, что мы отправимся в Песчаную префектуру, я сразу подумал: вот бы найти ракушечную жужелицу… И вот она. В раскрытой ладони Кейджи сидел крупный жук с крепкими, длинными ногами и цветастым панцирем. Узоры из красных, зелёных, жёлтых лент и пятен сплетались на нём и блестели, будто покрытые толстым слоем лака или прозрачной глазури. — Ой! Какая она милая! — восхитился Мацуо. — Немного похожа на мармеладку… Мне хочется её лизнуть. — Не надо, — отрезал Кейджи, отодвигая ладонь. Он отошёл на пару шагов и посадил ракушечную жужелицу в мох под кустарником. — Вот так вот… Пускай будет свободной. Пускай охотится, потрошит и смалывает в кашу дождевых червячков… Они довольно-таки кровожадные существа, эти жужелицы, — пояснил он, вернувшись к Мацуо. Они продолжили путь. — Я читал, что иногда они практикуют каннибализм. Мацуо ловко пробирался сквозь заросли, стараясь не создавать ни шороха, ни треска, и говорил вполголоса. — Она слегка напомнила мне одного из подопечных. Как же его звали… А, Ириска Тоффи! У него была похожая расцветка. Даже очень похожая… Интересно, может, он тоже был фанатом насекомых при жизни? Увлечённый рассказом, Мацуо не заметил, как сухая ветка ели потянула его за капюшон. Но треска не прозвучало: Кейджи успел мягко разъединить их. Мацуо с благодарным облегчением улыбнулся ему, и они прошли дальше. — Я думал, ты умеешь это определять, — сказал Кейджи. — Все прошлые увлечения… — Ну, я могу строить гипотезы. Но насколько они точны — не проверить… Многие из наших подопечных жили сотни лет назад. А те, кто жил недавно… — Мацуо покачал головой. — Слишком трудно найти того, кто мог бы рассказать об их прижизненных увлечениях. Вот про тебя мы много знаем… но не похоже, что ты многие свои занятия перенёс в следующую жизнь. И по внешности о них ничего особенно не скажешь. Ну, кроме того, что ты был обворожительным красавцем, — игриво подмигнул он. — Быть красавцем… это не совсем занятие, — не слишком уверенно возразил Кейджи. — Но, мне кажется, мой характер не очень-то изменился. Я как был угрюмым занудой, так и остался. Мацуо подавил смешок в кулаке. Так радостно становилось, когда Кейджи говорил о своём прошлом с этой блёклой ухмылкой, слегка задумчивой, слегка надменной, как будто он давал критический отзыв не самому любимому фильму. Это очень хорошо, что он говорит о прошлом. Со словами справиться намного проще, чем с назойливыми, тёмными, всеподавляющими видениями… Главное знать, что сказать в ответ. — Зануда, говоришь? — усмехнулся Мацуо. — О, в этом я могу с тобой посоревноваться. С тем же Тоффи… Я не мог определить его циклы и вёл дневник. Записывал каждые пятнадцать минут его существования. Ни разу не сбился. Даже когда я распилил его на несколько частей, и они разбежались. Потребовалась пара секунд, чтобы Кейджи осмыслил сказанное: он даже слегка приотстал, и Мацуо уже из-за спины услышал напряжённый шёпот: — Ты сделал с ним что?! Мацуо продолжал шагать сквозь лес как ни в чём не бывало — тем более, деревья начали редеть — и улыбался. Всегда был не прочь добавить в копилку эмоций Кейджи чистое, миросотрясающее удивление. — Это… звучит чересчур изобретательно даже для тебя, — сказал он, нагоняя Мацуо. Даже несмотря на то, что Кейджи не прикладывал к злым духам мерила человеческих стандартов и зачастую сам был строг с подопечными, его воображение не могло охватить всё разнообразие методов, которыми Мацуо добивался благополучного исхода. — Тоффи понравилось вообще-то, — сообщил он. — Ты бы видел его довольный одинокий глаз… О, мы пришли. Древние ели окончательно расступились и открыли им стену тонких, гибких, невысоких деревьев. Сквозь тесные сплетения их ветвей сочилось мелодичное водяное журчание. — Что это за место? — спросил Кейджи. — Увидишь, — ответил Мацуо и слегка нагнулся, всматриваясь в заросли. — И, если я правильно помню… Он сделал пару шагов вдоль древесной стены и присел на корточки перед узким сквозным лазом. — Вперёд, — позвал Мацуо и на четвереньках пополз через ветки. Топкая, пронизанная корнями почва мялась под ногами; нежное голубое свечение ласкало глаза и щёки; лаз расширялся, и у выхода Мацуо смог разогнуться и сесть на берегу широкого ручья, который тёк под сводами сплетённых ветвей. Деревья свивались в сплошной коридор и охраняли сияющие пряди течения — голубее неба, светлее лунного сияния. Воздух, запечатанный под плёнкой окостеневшего дерева, был пропитан не влагой; Мацуо вдыхал его и чувствовал, будто каждое волоконце в теле наполняется энергией, каждая струна откликается своей нотой, и они сплетаются с журчанием ручья и потусторонней песней… Кейджи прошёл сквозь древесную стену и в первое мгновение испуганно вздрогнул. Мацуо заметил, как дёрнулась его ладонь: он хотел загородить. Он хотел защитить… По-прежнему в любом сверхъестественном проявлении видел угрозу. — Они не опасны, — сказал Мацуо с улыбкой. — Это водяные духи. — Их… так много, — прошептал Кейджи. — Сейчас так называемое половодье. Пик их активности. Каждый день в одно и то же время… И наш будущий подопечный питается этими духами, поэтому отсюда можно будет легко выйти на его след. Я чувствую, что он был здесь… Мацуо втянул носом воздух, и каждое предчувствие в груди зазвенело как крошечный колокольчик. — Он довольно близко. Нужно идти по течению… — Он медленно поднялся на ноги, цепляясь за жилистые стены коридора. — …и желательно не касаться воды. Он пробирался вдоль кромки ручья, наступая на камни и торчащие корни. Кейджи шёл прямо по воде… над водой. Мацуо смог разглядеть, что подошвы его туфель отделены от водной поверхности пустым пространством. Он шёл задумчиво, разглядывая голубые отсветы на сводах коридора. Мацуо подумал, что ему самому стоит перестать наблюдать и сосредоточиться на обстановке. Следующий выступающий над водой камень находился на значительном расстоянии от него. Но Мацуо протянул ногу вперёд… Ладонь соскользнула с древесной опоры. Он завалился на бок, успев только в ужасе вздохнуть… И в следующую секунду крепкие руки держали его за плечи. Мацуо, выгнувшись в спине, упираясь носком ботинка в камень, повис над водой, и дрожал, и едва мог дышать, и слышал вкрадчивый голос над ухом: — Доверься мне… Мацуо оттолкнулся от камня. Его мягко подкинуло вверх — сердце замерло — его подхватили всё те же надёжные руки — сердце рвалось из груди, ближе к Кейджи… и Кейджи прижался к его губам порывистым поцелуем. Неожиданно Мацуо — маленький и послушный в его руках. Он — оцепеневший и онемевший: его несёт, будто пустую скорлупку ветром, абсолютная, непредсказуемая сила, его слова, движения и тонкий, блаженный стон диктует ему неукротимая, дикая стихия. Он падает в бесконечную темноту и, прижимаясь грудью, отдаётся ей, цепляется руками за необъятное… и крепче смыкает поцелуй. Кейджи хватает его губами размашисто, открыто, настойчиво, и Мацуо, вздыхая, вместе с воздухом вбирает влажное тепло. Теперь энергия кажется горячей; она течёт снизу вверх медленными струями, обволакивает, как тёплый пар, и разгоняет румянец по коже, разгорячает невесомую оболочку Кейджи, и под ней краснеет бездна энергии, очерченная жаром и закипающая. И Мацуо будто чувствует вкус крови на языке. Остро… Укус… Мацуо вздрагивает, пытаясь найти его языком, но, приоткрывая глаза, понимает, что раны нет: это просто ещё один оттенок ауры. И, приоткрывая глаза, Мацуо кружится в калейдоскопе голубых отсветов, коридор сияет, вода плещется и шипит у ног Кейджи: водяные духи сплетают гимн его могуществу… А Кейджи крепче целует Мацуо и самозабвенно припадает к его горячим, чуть солоноватым губам. Он именно такой… Он хватается за одну эмоцию и иссушает её до последней капли, до последнего всполоха силы. Быть живым… быть счастливым… в лучшем мире… лучшем, чем он когда-либо знал… ради того, кого он никогда не потеряет и не отпустит… и ничто его не остановит. Они смотрят друг на друга: лица близко, губы неподвижны. Кейджи и без того редко использует слова, чтобы рассказать о своих чувствах, но сейчас он абсолютно безмолвен: не может перебить шепчущую песню зачарованного ручья. Обычно Кейджи высказывается руками. Держит, поддерживает, гладит, закрывает… но сейчас его руки не свободны, и он может говорить только прикосновениями лба, носа, щёк, и Мацуо тянется к нему в ответ, и ласкает ладонью шею, приглаживает ворот пиджака, плавный изгиб плеча… и между его пальцами ложится робкое биение, привычно прячется в руке, частое, заливающееся, живое, громкое — громче песни, громче далёких угасающих следов. Губы Кейджи дрогнули в еле заметной улыбке. — Знаешь, я ведь мог понести тебя с самого начала, — прошептал он. Мацуо беззвучно рассмеялся: настолько лёгким ощущалось правильное решение. — Хотелось бы мне сказать, что я всё подстроил, — вздохнул он. — Но иногда я просто не думаю, когда ты рядом… Кейджи снова смотрел на блики, разбрызганные по сводам коридора, и щурился, неловким движением устраивая Мацуо удобнее в своих руках. — Поверить не могу, что мне нравится быть помехой для твоей умной головы… — сказал он наконец. И шагнул над водой вперёд.

***

Они не нашли злого духа на ручье. Когда они вернулись в лагерь, уже начинало темнеть. Мацуо посмотрел в небо, наливающееся густой синевой, бесшумно вздохнул и сел на сухое бревно, которое лежало около палатки. Кейджи опустился рядом. Не стал задавать вопросов: безупречно прочитал намерение Мацуо быть тихим. Ночной лес наполнен особенной, шероховатой тишиной. Продолжать поиски в нём будет не просто бессмысленно, но даже опасно. Любой треск — как выстрел. Любой шорох — как нож по стеклу… Мацуо запретил Кейджи разводить костёр. Треск горящих веток может серьёзно напугать их будущего подопечного. Ночью иного выхода не было: только ждать и верить, что он подберётся достаточно близко, чтобы чуткий слух Мацуо уловил его присутствие. Они зажгли электрический фонарь. Желтоватый свет потеснил подступающую темноту, сначала — зыбкий и как будто неуверенный, потом — плотнеющий, обретающий форму стеклянной сферы. И тяжёлый чёрный занавес из ночного бархата глухо сомкнулся над ней. Ночью лес говорит на совсем ином языке. Все шаги — скрытные, все уши становятся глазами, все голоса прячутся под бархатную прослойку, потому что темнота чувствует всё; темноты боятся, но в то же время её покровительством пользуются в попытке перехитрить других существ, осмелившихся выбраться в ночь. Вокруг лампы плясали мотыльки, и их махровые крылышки пускали в стеклянной светлоте рябящие маслянистые разводы. Отсветы дробились на металлической пластинке по-прежнему неработающего компаса. Мацуо смотрел на него и закрывал глаза, вслушиваясь в пустоту между эхом немых голосов. Когда всё говорит на языке движения, расслышать звон музыкальной ауры так легко… Если бы только он подошёл ближе… Кейджи подвинулся ближе к Мацуо; скользнул ладонью по его ладони. Мацуо попытался взяться за неё, но не успел. Вынырнув из своих мыслей, он заметил, что Кейджи сидит на земле возле него. Он положил голову ему на колени… Мацуо перебирал пальцами его волосы: игра света и угольной черноты. Их двоих прижимали друг к друг бархатные шторы темноты, растрёпанная бахрома лесных крон, обернувших поляну, сфера стеклянно-масляного света. Они заполоняли собой всё, и от недостатка пространства Кейджи искал укрытия в руках Мацуо. Больше близости, больше переплетений: движения струились между пальцев, поперёк живота, от коленей вдоль бёдер. Всю бережность, которая могла найтись в неожиданно гибком и живом теле, Мацуо дарил беззащитному Кейджи. Они не могли говорить, но оба ждали его признания. — У меня как будто вся душа наизнанку… — вверх, к уху. Спокойно, но так неожиданно дрожаще, что тревога проступила в голове Мацуо и потянула её вниз. — Ты и сам по себе — душа… Лёгкими касаниями он ощупал полупрозрачные скулы, щёки, шею… и наблюдал, как в бледности расцветают капли румянца. — Кажется, всё в порядке, — ласковой улыбкой — к чувствительной коже. — Краснеешь как обычно… Кейджи удивлённо поглядел на него. — Я просто имею в виду, что духовно-физически ты здоров, — Мацуо прижимался лбом ко лбу. — Значит, это что-то эмоциональное. Он нерешительно приоткрыл губы. Продолжать это?.. Когда ожидание натягивается?.. Когда Кейджи так сильно это нужно?.. Мацуо взъерошил линию его затылка, нажимисто погладил по плечу, взялся за послушную руку, будто приглашая на танец, ладонь — к губам, пальцы обвёл горячим вздохом: — Хочешь поговорить? Можешь рассказать мне что угодно… По щеке, тепло, снова — к уху… Мацуо чувствовал, как разомкнулись губы Кейджи, чувствовал трепет и горечь слов на его языке. Но он медлил. — Я знаю, — губы сжались в сухом, рассеянном полупоцелуе. — То, что я чувствую… Это хорошо, наверное. Это хорошее чувство… И голова Кейджи опустилась Мауо на грудь. Затем он весь обмяк, расслабился, но оттого его прикосновения текли ещё более тесно, ещё более шёлково. И он обнимал Мацуо, сидя у его ног. Одна рука — за спину… другая — вдоль бедра, к самому сгибу. И пальцы прошли по его линии так глубоко и щекотно, как если бы на Мацуо совсем не было одежды. Он не мог не чувствовать себя обнажённым. И слёзы выступали на глазах, когда он смотрел в бриллиантовую пустоту неба, когда Кейджи касался его так естественно и просто… Он знает его так хорошо, и именно в нём, в его самых мягких и откровенных точках ищет укрытия для своих чувств: тех, что считает хорошими, тех, что считает плохими. Знает, что с ними обойдутся бережно, когда нужно — убаюкают, когда удастся — объяснят… Он весь сплетён из этих человеческих чувств, неприкаянности и пугливого, заходящегося в непривычном ритме сердцебиения, и впервые в жизни убеждён, что с ними возможно справиться. Еле слышно вздрогнули пальцы на бедре: — Но смотреть на этих бабочек... немного грустно. Кейджи льнул к Мацуо и прижимался щекой к его животу, прятал лицо, так, что весь трепет, все движения и все слова разбегались мурашками по его коже. И кожа просила обнажения — потому что Кейджи каждой мыслью и каждым сплетением своей чувственной сущности тянулся навстречу. Мацуо обожал его. Хотелось то ли всего забрать себе, то ли целиком отдаться ему, и прижать, и дышать, и смеяться, как же поразительно красиво и сладко складывается иногда жизнь. Иногда… она именно такая. Иногда… Мацуо хочется смеяться тогда, когда не стоит. Просто грудь распирает. В глазах щиплет. Голова идёт кругом, мысли мельтешат, мельтешат как бабочки. Через что на самом деле Кейджи проходит? Что эти бабочки значат для него?.. Как бы Мацуо ни ласкал его, какие бы узоры ни рисовал на его голове, пальцам никогда не удастся проникнуть внутрь. Переливаются мерцающие отсветы на волосах — постоянно меняется его сознание, и обретает удивительные формы, эскиз которых не нарисован ни на каких страницах, и петляет по непредсказуемым траекториям, которые не записаны ни в каких журналах. Без записей, без ссылок, без гипотез знания не оставалось, и Мацуо боялся найти в себе только бесчувственность. Его неприрученная человечность никуда не годится… Но ему приходится быть опорой и для себя, и для Кейджи. И так сильно дрожат колени, подгибаются ноги… Кейджи быстро заметил слабость в его теле и поднял голову: — Хочешь пойдём в палатку? Мацуо нежно улыбнулся и кивнул. Кейджи больше не выглядел потерянным и беззащитным, наоборот — уверенным и чутким. Какими материально-телесными должны сейчас ощущаться его прикосновения… Мацуо жаждал оправдать доверие; но и ему самому стоит доверять тому, как Кейджи решает обходиться со своими мыслями. И когда доверие не воплощается в слова, оно становится движением. Прикосновениями… Кейджи не захотел рассказать больше, но выбрал оставаться близко. Ближе, ещё ближе… И Мацуо, отдаваясь преждевременной истоме, хотел только почувствовать, насколько живо будут отвечать ему безмолвные губы Кейджи. Хотел дать ему всю мягкость и восприимчивость своего тела. Мацуо помнил только, что им нельзя издать ни звука. А причина этому уже выветрилась у него из головы.

***

Мацуо неподвижно смотрел в серый полог палатки. Снаружи было светло. Он помнил, что ему снился сон, однако с пробуждением чёткие образы рассеялись и оставили в голове только серую надоедливую муть, которая скребла сознание, будто песок в ботинке — голую ступню. Мацуо пошевелил ладонью: ему казалось, что на ней осталось что-то тёплое и липкое. Кровь. Чужая кровь… Но кожа оказалась сухой. Это был всего лишь сон. Поворачиваясь на бок, Мацуо чувствовал, что всё его тело напряжено и иссушено. Будто он и не спал вовсе… И он сжимался в клубок, потирая лоб ладонью, пытаясь растрясти остатки удушливых сновидений и закрыться от тревожного предчувствия, нависшего над палаткой. Окончательно придя в трезвое сознание, Мацуо скинул с себя спальник и выбрался наружу. Солнечные лучи ударили ему в глаза — он зажмурился. Смахнув с ресниц слёзы, он оглядывал свежий, светлый лес, и всё казалось каким-то глянцевым, неестественным… чужим. Может, весь вчерашний день был сном?.. Солнце стояло высоко. А всё утро — потрачено. И как-то глупо, пусто, неприятно внутри: что бы вчера ни было, Мацуо как будто бы должен заниматься чем-то совсем другим. Как будто… с окружающего мира сдёрнули сладкую плёнку, и всё жжётся. Или оболочку сняли с Мацуо, и он стал такой уязвимый, ранимый… А утро потрачено. Мацуо обхватил голову и надавил пальцами на виски. Обычно эти мысли и ощущения он к себе не подпускает. Тем более — в таком важном и неземном месте, как это лес. И как можно было так оступиться? Что Мацуо сделал вчера, что теперь как будто вообще без кожи?.. Он обошёл палатку, и зачерпнул ладонями влажный душистый воздух, чтобы умыться им. И, открыв глаза, он увидел Кейджи. Он сидел перед походным рюкзаком, опираясь на колено, и перебирал вещи. И на него солнце светило правильно, расчёсывая блестящие чёрные волосы, подчёркивая острые скулы, внимательные глаза… А Мацуо чувствовал, что сейчас уязвим не только для тревоги, но и для захлёстывающей сердце нежности. — Доброе утро, — улыбнулся Кейджи. Мацуо кивнул и сел на бревно рядом с палаткой. Как же прекрасно, что он может находиться здесь вместе с Кейджи… Мир начинал обретать правильные краски. Небо пело; сосны, растрёпанные и радостные, дышали смоляным ветром, и ласковым оранжевым цветом светились их стволы. Кейджи продолжал искать что-то в рюкзаке, и он склонял голову так, что его щека идеально легла бы в ладонь. Мацуо подался вперёд обнимая себя за плечи. Он был переполнен тремя противоречивыми желаниями: любоваться Кейджи и его аккуратной работой, и помочь ему, и оказаться среди вещей, чтобы его руки так же внимательно перебирали все нежные оттенки на коже Мацуо. Кейджи неожиданно прервал свои поиски, задумчиво вздохнул и, чуть нахмурившись, повернулся к Мацуо: — Ты не взял ни одного ножа? Тот замер на мгновение, похолодел и пожал плечами. Улыбка пропала с его губ. — Ты ведь знаешь. Я не люблю ножи… — тихо проговорил он. Мысленный песок в ботинке снова царапался. Мацуо помнил, с каким ужасом откладывал нож, когда собирал вещи в путешествие. И теперь взгляд Кейджи — самый острый, самый проницательный, пронзал его насквозь. Все мысли, уязвимость без оболочки. Но Кейджи не решился действовать. Мацуо решил продолжить разговор с другой точки: — Зачем тебе нож? — Резать верёвку, — ответил Кейджи. — Я взял с собой тент от дождя… сегодня утром был на берегу: кажется, может пойти ливень. А мы не хотим, чтобы наша палатка и тем более твой спальник вымокли насквозь. Я завязал тент, но теперь не могу развязать. Ну и почему я так хорошо вяжу узлы, кто мне скажет? Его тусклая усмешка откликнулась в Мацуо. Он снова улыбнулся, глядя на тугой тёмно-серый свёрток, перетянутый очень прочной с виду верёвкой. Эта любовь к порядку, строгости и надёжности — искажённое отражение прошлой жизни Кейджи. Он не рассказывал Мацуо, но тот легко мог представить, в каком хаосе и грязи проходят бессонные дни отчаявшегося наёмного убийцы. И как сильно Кейджи не хочет возвращаться туда. Как же тепло сейчас от его заботливых мыслей… Они обнимают, укрывают от дождя, от болезней, от всего самого плохого, и Мацуо млел, представляя, что Кейджи склоняется к нему, к его губам. — Я могу перегрызть её, если хочешь, — сказал Мацуо и подмигнул, игриво склонив голову к плечу. — Ну, ты знаешь, как я кусаюсь… — Портить твои прекрасные зубы? Ну уж нет, — сказал Кейджи абсолютно ровным голосом и снова склонил голову. Из-за рюкзака он вытащил ещё один свёрток. Упаковка. Пластиковая, красная. — Но… я взял ещё и пачку клубничных тянучек. Знаешь, чтобы мозг лучше работал. — Кейджи подошёл к Мацуо, сел на корточки напротив него, отдав ему пачку тянучек, и мягко потрепал по макушке. — И чтобы ты мог найти ему самое лучшее применение. Мацуо сжимал пачку в ладонях, утопая в улыбке, захлёбываясь собственным сердцебиением. Кейджи думал о нём так много… он знает, как сильно ему нужна эта сладость… он знает, кто Мацуо такой. От и до. Мацуо тут же разорвал пачку и вынул оттуда конфетку в матово-розовом фантике. Глядя на неё, покачивая её в пальцах, он вспоминал, к чему может приложить свою голову. Его предназначение. Зачем он здесь… и чувствовал, что прямо сейчас может подскочить и обежать весь лес. — Спасибо, — поблагодарил Мацуо. — Нам надо возвращаться к поискам. Всё утро уже потрачено… — вздохнул он. — Почему, кстати, ты меня не разбудил? — Тебе нужно спать. Силы для поисков из ниоткуда не возьмутся. — А когда ты проснулся? — Совсем рано утром, когда только рассветало. Я вышел к обрыву и видел грозовые тучи над морем… — Кейджи сложил руки поперёк коленей, потирая рукав пиджака кончиками пальцев. — Жутковатое зрелище… В рассветных сумерках это чернильно-синее пятно и сверкающие молнии. Грозовые тучи всегда казались мне почти что живыми существами… Наверное, гроза над морем — тоже одно из захватывающих дух зрелищ. Но на самом деле она не живая. И даже не мёртвая. Это просто… гроза. А эти леса полны по-настоящему завораживающих мёртво-живых существ. И иногда они тоже бывают пронизаны молниями, вспышками непокорённой ярости, мерцанием сотен всевидящих, расплывчато-сферических стеклянных глаз. Всё-таки никакое создание природы не сравнится с творениями потусторонней жизни. Кейджи должен увидеться и с ними тоже. Может, он уже увиделся. Может, утро не было потеряно… — А ты не видел чего-нибудь?.. — взволнованно спросил Мацуо. — Чего-нибудь необычное? Кейджи чуть помедлил, прежде чем ответить. — Нет. Я смотрел за погодой, — сухо сказал он. Мацуо раздосадованно вздохнул. Надежда в его груди дёрнулась в последний раз и увяла. — Утром так хорошо читаются следы, такой хороший шанс, — проворчал он. — Ты его упустил… Мог бы и заметить что-нибудь… — Ты не замечаешь даже камни под ногами, когда ходишь, — резко перебил его Кейджи. — Возможно, каждому из нас стоит заниматься своим делом и своими наблюдениями. — Он поднялся на ноги и, глядя в сторону, добавил: — А тебе нужно позавтракать настоящей едой, а не… этим. Мацуо ошеломлённо смотрел ему в спину, когда он отошёл к рюкзаку и принялся убирать вещи обратно. В его голосе отчётливо читалось, что «этим» он замаскировал слова «очередной сладкой дрянью». Слова, которые он часто использовал, когда бывал в плохом расположении духа. Сейчас, похоже, его настроение испортилось недостаточно, чтобы он плевался ругательствами… но его движения стали такими резкими и решительными, что на мгновение Мацуо был уверен: сейчас Кейджи соберёт вещи и уедет насовсем. Конечно, в действительности это было не так. Но Мацуо оступился. Мацуо не прислушался, в очередной раз оглушённый собственной идеей об идеальном мире. Что он тут наговорил?.. — Кейджи, прости… — умоляюще выдохнул он. — Я не имел в виду… Я хочу сказать, ты делаешь всё, что можешь, и делаешь это превосходно. Кейджи обернулся, сдержанно пожал плечами. — Я разведу костёр, — сказал он, продолжив убирать вещи. От сердца немного отлегло. Неожиданно в голову Мацуо пришла ещё одна идея. Хорошая идея. — Знаешь, ты мог бы просто пережечь ту верёвку пальцами, — предложил он. Кейджи замер и обернулся ещё раз. На этот раз на его лице появилась согласная улыбка.

***

Кейджи оказался прав. Как только Мацуо закончил трапезу — сваренную на костре рисовую кашу — начался дождь, который быстро превратился в ливень. Повезло, что они успели повесить тент. В палатке повис густой серый сумрак. Он забивался в глаза и ноздри, и Мацуо, хотя совсем не хотел спать, скоро начал ощущать тяжесть в теле и дурман в голове, и почти не заметил, как упал спиной назад. И Кейджи держал его. Полулёжа-полусидя, и его руки обхватывали Мацуо за талию, прижимали к груди. А Мацуо, прикрыв глаза, гладил его по голове, надеясь отвлечься от шума дождя. В палатке было слышно только дождь. Сокрушительный, рыдающий, беспощадный дождь. Мацуо мог думать только о том, какая, должно быть, это пытка для существа, сотканного почти полностью из слуха. Для него свист птицы — как вой сирены. Если над ним вспыхнет молния, гром раздерёт его на лоскуты. А град ударов о кроны деревьев — приставленная в виску дрель. И он, и Мацуо не могут не слышать дождь. И каждая из миллионов капель — напоминание об этом Мацуо бы бросился сейчас прямо в чашу и в мокрую пасть ливня… но оставался на месте и позволял сковать себя. Дождь резал не только слух злого духа, но и восприятие Мацуо. Считать ауру в таком хаосе, сырости и буре почти невозможно. Компас не работает. Намного проще будет дождаться окончания грозы и найти потерянного подопечного, пока он сбит с толку и напуган. Приласкать и утешить его… И Мацуо выбрал быть жестоким сейчас. Он смотрел в полог палатки из-под прикрытых век и вспоминал, что раньше, кажется, было намного проще принимать такие решения. Поймать и покорить — самое главное, какие средства пойдут на то, чтобы сделать это эффективно… не так важно. А теперь, когда первые капли только ударились о тент и Мацуо понял, что будет происходить, он предложил: — Может, стоит пойти сейчас… если есть хотя бы крошечный шанс найти его и помочь… Но Кейджи тихо ответил: — Нет. Хотя Мацуо видел, с каким трудом далось ему это слово. И они ждали вдвоём. В конце концов, Мацуо повернулся на бок и, почти не слышно застонав, уткнулся в грудь Кейджи. И когда оберегающая ладонь укрыла его голову, он вслушивался в размеренный стук сердца, перебивающий бешеный рёв воды.

***

Мацуо снова проснулся в палатке. Один. Снова светило солнце… И на этот раз, когда он выбрался, оно не ударило ему в глаза. Казалось, оно всё, полностью, впиталось в небо, которое напоминало глубокий, вязкий слой полузастывшего лазурного янтаря: такое же тёплое, такое же медовое, не покоряющееся течению времени. И все звуки тоже увязли в нём: лес млел в сладкой тишине. И Мацуо втянул носом густой, травянисто-душистый воздух и знал: пришло время. На этот раз всё получится. Нужно только найти Кейджи, подумал он, но не успел сделать и шага. Кейджи уже был здесь. Он лежал на земле возле палатки и тонул во влажной истрёпанной траве. Он как-то по-детски вскинул руки и положил их над головой, слегка удивлённый и тихо восторженный. — Что ты делаешь? — спросил Мацуо с мягкой усмешкой. — Не знаю… — проговорил Кейджи одними губами. Он не отрывал взгляд от неба и даже не моргал. — Ты собираешься вставать?.. — Я не… Мне просто кажется… я нашёл идеальный вид на небо. «Но оно же везде одинаковое», — хотел возразить Мацуо. Но промолчал. Небо везде одинаковое и такое обычное, естественное… но Кейджи видел его совсем по-другому. Он нашёл что-то своё. Он нашёл точку, в которой он, столкнувшись с небом лицом к лицу, стал его отражением. Его лицо, обычно резкое, острое и сухое, стало мягким и гладким — голубой небесный шёлк. Наверное, если сейчас заглянуть Кейджи в глаза, они тоже покажутся синими. Но Мацуо шагнул назад: нельзя его тревожить, нельзя рушить его идеальный вид. — Я ненадолго схожу в лес. Недалеко, — предупредил Мацуо. Кейджи без слов согласился. Может быть, он чувствует себя совсем похожим на небо: безграничный, абсолютный и могущественный… но переменчивый. Яростный, беспощадный и устрашающий, как гроза, а теперь — нежный, как перламутровое небо после шторма. Когда гром отгремел и все слёзы выплаканы… Он вымотанный и чистый, и он дышит полнотой, завешённостью и спокойствием. Мацуо взял с собой компас. Немногое успело случиться… и всё-таки что-то изменилось. Механизм должен сработать как положено. Мацуо ловко пробирался сквозь заросли, почти не задевая сверкающие гирлянды, которыми они были обмотаны, — кристаллики капель, нанизанные на натянутую леску солнечных лучей. Воздух очень быстро вбирал в себя воду, и между стволами деревьев тянулась белесая дымка — солнце разрезало её, словно подтаявший сахар. И в точно такую же дымку обращался каждый вздох Мацуо, и весь лес был будто бы наполнен его дыханием. Весь лес дышал. Весь лес — живой и хрупкий… Мацуо остановился: воспоминание шевельнулось в голове и заставило насторожиться. Знакомое поваленное дерево, знакомый кустарник… он уже был здесь когда-то. Именно здесь три года назад он почти поймал его, свою драгоценную цель. Мацуо помнил, как сидел, приникнув к земле, за этими зарослями. В нескольких метрах от него — злой дух. А на расстоянии вытянутой руки — выпавший из гнезда птенец. Он пищал так непозволительно громко и весь был такой отвратительный, голый, красный и новорожденный… и Мацуо взял его крохотную шейку двумя пальцами и без колебаний сломал её. Птенец замолк навсегда. А Мацуо по-прежнему ощущал его тёплую, чуть шершавую кожу между пальцами… Так же как вспоминал в своих кошмарах засыхающую и вязнущую на руках кровь. Смог бы Мацуо сделать такое теперь? Оборвать сердцебиение... Связь с миром… А если бы это было сердцебиение Кейджи… Он зажмурился. Свернул с пути. Пролез под низкой шторой листвы… и внезапно оказался на берегу океана света. Крутой обрыв срывался в бездну, со дна которой поднимался густой туман, и в него впитывались солнечные лучи и оседали обратно на дно, превращая туман в сияние цвета топлёного молока. И его зыбкие, расслаивающиеся в воздухе волны плескались у самых ног. Мацуо едва не сорвался и не утонул. Он пытался нащупать руку Кейджи, но его не было рядом. Он пытался думать о нём снова… и не мог. Он думал о нём постоянно, постоянно наблюдал, отдавал все чувства ему одному, чтобы влюбляться только глубже и сильнее, слепо веря, что у любви нет предела… и у этого была причина. Он сосредотачивал чувства с одной стороны, чтобы не касаться ими другой. Себя. Но сейчас он оказался один на краю бездны, и он смотрел в неё и видел всё, что случилось в последние несколько месяцев. Бездна. Всё ужасающее и всё головокружительно хорошее, разрывающая грудь боль и залечивающая раны нежность. Но Мацуо не дал себе ни минуты, чтобы подумать о собственных чувствах. Как все это растрепало его, изрезало и перетрясло. И только теперь он ощущал, что весь состоит из обрывков, бумажных, стеклянных, тряпичных, и они распирают его изнутри. И сквозь них он почти не видит себя… Он — болванка без лица. Он стоит на краю океана света, который выплёскивается, и мир белеет, сияет, а Мацуо на фоне белизны — собранный из разнородных кусочков материала и мусора… И всё-таки это он; это всё он; он всегда был таким. Вся эта грязь, стекло, кислота всегда в нём были. Он просто не обращал внимания, кто пачкается, режется и обжигается. Даже когда по его вине погибла его сестра, он бросил сверху красивое покрывало, сказав: этого не было, я этого не делал. И он никогда не давал видеть себя таким, каким он стал, даже самому себе. Особенно самому себе… И он с огромным трудом привыкал к тому, чтобы видеть отчётливо. Но он остаётся собой. И он улыбается, потому что среди обрывков видит и привычного себя тоже. Конечно, ведь Кейджи смог его разглядеть… И Мацуо плачет, потому что никогда не ощутит того, что было раньше. Не ощутит это так, как когда-то. Пусть это была ложь и отрицание, но ощущал истинное счастье и наслаждение, когда в мире существовали только он, его подопечные и бесконечные мысли о них; когда он утопал в них, и ему нужно было только больше, больше, больше, дни и ночи напролёт кормить вечный мотор у себя в груди и не думать больше ни о чём и ни о ком. Что-то остаётся и преображается. И он готов уложить себя по-новому, аккуратно — хотя бы ради Кейджи. И будь что будет. Мацуо впервые спланировал своё путешествие вместе с кем-то. Вернее, они спланировали его вместе. И впервые в жизни Мацуо хотел, по-настоящему хотел… чтобы оно когда-нибудь закончилось. Они вернутся домой, и обычная жизнь продолжится: Мацуо не боится её. Мацуо Джуна больше не боится быть собой и учиться. Он смотрел на компас, который держал обеими ладонями, и колеблющаяся стрелка внезапно дёрнулась и замерла, указывая строго от обрыва. И прямо Мацуо в грудь. Он слабо улыбнулся. Его дорогой перерождённый дух… выдернутый из привычной и любимой реальности, утопии, и переставший понимать, кто он такой, — теперь они найдут его, и новая, горьковатая гармония будет выстроена.