Сожаления белой вишни

Раз в год обязательно наступает весна, а планету окутывает зелень цветущих деревьев и трав. В такое время обязательно зацветает вишня. Я люблю это время, ведь вишня прекрасна. Раз в год, в это самое время, бабушка всегда срубала цветущие ветки вишни, что упирались в стёкла окон дома. Этот год не стал исключением. Считается, что цветущие белым ветки — признак измены в доме. Лепестки цветов лёгкие, нежные и осыпаются от одного лишь касания, это и является причиной ассоциации такого прекрасного явления с хрупкой, но красивой связью на стороне. —Но разве они виноваты? Разве виноваты, что слабы? — Я бормочу это себе по нос, поглаживая срубленную цветущую ветку. На это едва понятное бормотание меня лишь окидывают вопросительным взглядом. Мой старший брат, высокий юноша с голубыми плохо уложенными волосами, подходит ко мне ближе и садится радом со мной на корточки, так же рассматривая срубленную с дерева умирающую ветку. Я всё ещё сижу на голой земле, проводя пальцами по осыпающимся белым лепесткам, пока те в свою очередь медленно умирают и опадают. Белые... Говорят, что белый цвет — символ смерти и печали. Но кто и почему решил так? Почему белый не заслуживает шанса только из-за того, что это белый? Это суеверие — глупость. Ведь лепестки... Если они есть, если существуют здесь, не значит ли это, что кто-то однажды создал их? А если кто-то создал их, не значит ли это, что он их любил? Нельзя убивать чужую любовь, что и так смертна. Я вздыхаю. В этот момент брат наконец решается прервать тишину: —Снова грустишь? — Его голос спокоен, в нём слышится привычное тепло и нотка сочувствия. Взгляд направлен на меня, направлен прямиком в глаза. Я молчу, он улыбается. Его рука чуть касается моей головы. — Прости меня. В ответ на это я вновь молчу. Молчу, понимая, какой же я идиот. Я не помню, что было вчера, даже не помню, что делал до того, как пришёл сюда, но одно я знаю точно: я виноват. Провинился в чём-то, даже не понимая, где нахожусь. Это место странное, я почти не могу разглядеть в нём очертания чего-то, кроме дома и деревьев вишни. Я смотрю на брата, и не могу разглядеть в его лице что-то, кроме улыбки. Внезапно, ко мне приходит осознание, что я даже едва ли могу вспомнить, как его зовут. Я едва ли могу вспомнить как меня зовут. На языке вертится что-то, но я лишь произношу глухое и едва слышное: —...Не уходи... Я хватаюсь тонкими бледными пальцами за воздух, за пустоту. На их кончиках покалывает что-то подозрительно знакомое. Что-то пропитаное горечью. Горечью сейчас пропитано будто всё вокруг. Туманом, запахом вишни и горечью. Это кажется даже слишком реальным. Особенно то, как же реально ощущаются слёзы на моих щеках. А как же реально меня душат воспоминания, нахлынувшие бурной рекой... И я тону в этой реке, я задыхаюсь и не хочу слышать ничего. А брат ничего и не говорит. Он молча притягивает меня к себе, чтобы обнять. И в тот же миг я чувствую его родной холод... Холод, как напоминание, за что я извинялся. Этот холод уже родной. Роднее тепла его ладоней, которое я когда-то чувствовал. Будто в опровержение моих мыслей, гэгэ проводит пальцем по моей щеке, стирая слезу. Я не смотрю на него, чтобы не становилось слишком больно. Не смотрю, но отчётливо вижу, будто он аккуратно касается губами слезинки, оставшейся на его пальцах. Я схожу с ума. В груди мигом теплеет, когда слезинка высыхает на его пальцах. Хочется сдаться, хочется посмотреть, чтобы больше никогда не отводить взгляд. Хочется утонуть в тепле глаз, точь в точь похожих на мои... И я сдаюсь. Я смотрю в его лицо. Гэгэ улыбается и всё так же ничего не говорит. Мне становится мучительно больно и тепло, а запах белой вишни растворяется в лёгких и перестаёт ощущаться. Все чувства утекают сквозь пальцы. Мне становится страшно. ...А слова брата просто добивают меня: —...Я сейчас уйду. — Его голос ледяной и нежный. Я слышу эти слова будто через толщу замёрзшей воды, но они звучат с такой же любовью. — Но ты же понимаешь, что ты не один? Я чувствую всё, что чувствуешь ты. Просто закрой глаза и присмотрись к себе. Я остаюсь в чертах твоего лица, в твоих движениях и голосе. И это всё, что... Меня пронзает болью. Голос брата обрывается и гаснет. Какое-то время после этого я не вижу ничего, пока мои глаза не открываются окончательно. Я тяжело дышу и смотрю в потолок, застыв в изумлении. Нет... Нет, нет, нет! Я сжимаю простынь рукой. Это был просто сон... От этого осознания реальность начинает давить на виски, а недостаток знакомого запаха вишни в лёгких душит. Лишь некоторые следы тех чувств из сна отпечатываются на подкорках сознания. Я проснулся в тюремной камере. Совсем один, без него, даже без единого человека на моей стороне. Я в отчаянии. Утыкаюсь в свои же колени лицом, пытаясь сжаться, стать меньше. А как же иначе, когда не хочешь касаться серых стен вокруг, когда воздух пропитан кровью? Я начинаю ненавидеть этот запах. Я всегда ненавидел этот запах. Меня сюда закинули будто специально, зная, как же я ненавижу напоминания о том, что люди смертны. С большой опаской и неверием я поднимаюсь, проходя ближе к решётке и касаясь её рукой. Я будто прикасаюсь к страшному зверю, что может лишить меня жизни одним движением. Прутья холодные, но это не тот холод, который я чувствовал во сне... Этот холод ни чуть не ласковый. Кусок железа — он и остаётся куском железа. «Как и их сердца...» — Думаю я, имея ввиду вполне конкретных Аресов. Будто специально в тот же миг я слышу знакомый голос, но уже другой: —Арес Смерти. — Голос Ареса Правосудия звучит с каким-то сожалением. — Я пришёл поговорить... Сам Арес Правосудия как-то чересчур медленно появляется из-за угла. Долго смотрит на меня, выискивая что-то в выражении лица. Смотреть на него в ответ у меня нет и малейшего желания, так что я отворачиваюсь, опираясь спиной о холодную каменную стену. Я ничего не говорю, потому он продолжает со вздохом: —Я понимаю тебя, отлично понимаю... Но, знаешь, я же никогда не желал тебе зла. — Судья молчит немного напряжённо, почти тут же продолжая. — Судьба бывает жестока. Я сжимаю руку в кулак изо всех сил. Я даже не замечаю изменений, произошедших с ней. Но стоящему по ту сторону камеры отлично всё видно... Проклятье вновь действует. Лицо Ареса Правосудия будто темнеет. О, неужто не плевать на мои чувства? Он уже хочет протянуть руку, приблизиться хоть как-то через стальные прутья, но я в тот же миг кидаю на него недобрый взгляд. Он понимает всё без слов, скрещивая руки на груди. Пытается казаться холодным, разговаривает со мной снисходительно... Мне это не нужно. Как и не нужны его разговоры, его очередные бредни о годах дружбы и желании спасти. —Мне не нужна такая жизнь. — Сквозь зубы говорю я, выделяя последние два слова голосом. Меня трясёт и я всё же пытаюсь унять непокорную правую руку... В такие моменты она становится похожей на руку монстра: кожа неестественного цвета, длинные тёмные когти, вены наружу и несколько шипов в районе выше локтя. В какой-то мере это и есть рука монстра. Та, в которой я обычно держу косу. Пусть из-за меня до сих пор гибли лишь преступники, пусть я оружие в чужих руках, это меня не оправдывает. Монстр. Что-то такое мне говорил один из преступников, которому брат вынес приговор. Моя первая жертва... Потерявший моральный облик космический разбойник. От его рук до того времени пало даже больше, чем от моих сейчас, но в момент своей казни он сказал всё предельно правдиво и ясно. «Ты — монстр... Не заслуживаешь жить. Да, я убивал! Я поломал столько невинных жизней, что тебе и не снилось! Но у меня была воля. Воля, ты слышишь! А ты... Ты сам забрал это у себя. Ты обречёшь своего брата на страдания. Ты повесил на него свою судьбу, и именно поэтому ты — монстр!» Этими словами меня прокляли. С тех пор мне множество раз снился и всплывал в памяти этот монолог. А стоило взять косу, или же сильно разозлиться, как рука становилась такой. Сейчас она не при мне, но даже без всякого оружия моё горе сделало своё дело, причиняя мне страдание. Арес Правосудия видел это. Застал момент самого первого превращения. Я отлично понимаю, что он хочет сделать сейчас. Он знает, как унять проклятие, хоть и на время. Но сейчас мне этого не хочется от слова совсем... Какой смысл облегчать мне страдания, когда единственный исход — смерть? Из моей груди вырывается смешок. Давний друг всё не уходит. —Арес Смерти... — Окликает меня он, всё же протягивая ко мне руку через решётку. Я не отодвигаюсь, а лишь обессиленно сползаю вниз по стене, утыкаясь в собственные колени. Несколько сдавленных смешков переходят во всхлипы, и вот уже я чувствую слёзы из глаз. Рука Ареса Правосудия ложится на мою голову, и меня пронзают болью воспоминания о брате... Я уже не могу сдерживать всхлипы, полностью утопая в осознании об утрате. ...А тёплая рука продолжает гладить мои волосы. Это тепло пробуждает, хоть как-то удерживая в реальности. Но оно кажется таким чужим, оно не обвивает мою душу, как тот желанный холод. Я хочу, чтобы это длилось вечно, но в то же время не хочу терпеть это ни секунды дольше. Разрываясь между мыслями, я и не замечаю, как судья оказывается совсем рядом со мной, переместившись через решётку. Он повелевает всем в этом месте. Силу духа других Аресов, исключая Ареса Мира, решётка подавляет, но Арес Правосудия может спокойно пользоваться своей силой в этом месте, даже убирая решётку при надобности. Эта же сила была и у моего брата, как у того, кто принимал решения наравне со своим давним другом. Не успев опомниться от своих же мыслей, я чувствую объятия... Арес Правосудия обнимает меня, опустившись на колени где-то рядом. Эти касания почти обжигают. Тепло разливается по моему телу, но не затрагивает душу. В душе лишь начинается настоящий ураган... Меня будто парализует, сознание уносят потоки этот урагана. А Арес Правосудия рядом тихо произносит: —...Если хочешь, можешь ненавидеть меня. Можешь называть меня убийцей и желать мести. Но я пришёл сказать лишь одно: ты невиновен. Невиновен и помилован. — Голос звучит спокойно и уверенно, в то же время не теряя мягкости. — Поэтому я прошу, вернись к нам, когда тебя освободят. Я прерывисто дышу, глотая свои же слёзы. Ураган в душе несёт за собой разъедающую пустоту, и из этой пустоты доносится лишь одно: —...Я хочу умереть. Руки на моём теле слегка сжимаются. Аресу Правосудия явно не нравятся мои слова, но разве это то, что волнует меня сейчас? Ненавижу... Ненавижу жизнь, ненавижу Ареса Правосудия. Что он понимает? Сейчас помилование звучит для меня как наказание пострашнее смерти. Правую руку сводит болью, проклятие всё не оставляет в покое. Он замечает её тёмную ауру, проводя ладонью по огрубевшей коже. Передаёт силу духа. После этого боль начинает отпускать, а рука медленно приходит в норму. *** Мы просидели так уже явно не мало времени. Я скорее вымотался, чем успокоился, и на истерику теперь нету сил. Я лишь продолжаю сидеть без движения, уронив голову на колени и чувствуя родные-чужие руки. Образы перемешиваются между собой, и вот уже мне кажется, что меня сейчас обнимает гэгэ, а вовсе не его убийца. Я осознаю, что это лишь иллюзия, но всё же мысленно тянусь к этим рукам и не открываю глаз, чтобы этот образ не рассеялся. О боги... Как же я люблю его. И ненавижу. Уже, кажется их обоих. Каждого по отдельности, но не этот образ, дающий мне ощущение жизни. Образ бережно убирает прядь волос с моего уха, поверхностью губ касаясь кожи за мочкой уха. Мне срывает крышу, и я наконец нахожу в себе немного сил подняться. Не размыкая глаз я нащупываю пальцем губы, в полузабытие касаясь их своими. Я целую смято, дрожа и промахиваясь мимо губ. А он лишь кладёт руку на мой затылок, лишь прижав свои губы к моим. Я приоткрываю глаза, чувствуя последнюю слезу, стекающую вниз. Поцелуй выходит совсем невинным и вскоре прекращается. Всё это время я чувствую себя будто наблюдающим за этим из под толщи замёрзшей воды. Я совсем не помню, в какой момент Арес Правосудия поднялся, когда оказался по ту сторону решётки. Лишь слышу брошенное перед уходом: —...Я дам тебе время опомниться, прежде чем освободить. И... Люблю тебя. А после, когда я действительно опомнюсь, я обнаружу на смятых простынях маленькую веточку белой вишни...