Happy Jung Hoseok Day

      Жизнь состоит из череды неудач, где первая и самая главная – твое рождение.       Юнги ненавидел блядских детей, что бегают вечно вокруг и всячески пытаются изгадить чью-то жизнь, но каждый раз при попытке выразить свое недовольство слышал в свой адрес «Как же так? Ты и сам был ребенком». Да, он был. Причем, наверное, самим исчадием ада. Маленьким сукиным сыном, которого лишь каким-то чудом терпят родители. Вот только рожать его он не просил.       Он вообще, обрети возможность вернуться во времена до своего рождения и выбрать не появляться на свет, непременно бы ей воспользовался. Ибо сейчас он смотрит на свою жизнь и вообще не понимает, к чему все это приведет. Вернее… почему это дерьмо может к чему-то привести. Зачем ему вообще существовать? Жить от выходных до выходных? Довольствоваться редким общением всего с двумя людьми? Жаловаться каждый день на цены в магазинах? Это вы называете жизнью?       Если бы он не был таким трусом, то наверняка бы уже удавился. Но, увы, страх наложить на себя руки стоит на одном месте со страхом проебать в один момент все деньги. Это очень неприятно.       Сейчас он входит в темную квартиру, на покупку которой батрачил дохреллион лет, продвигаясь в должности от простого помощника до полноценного работника, а затем до руководящей должности, и облегченно выдыхает – день закончен. День, начавшийся в 8 долбанных утра и закончившийся в 9 долбанных вечера.       Все нормально. Он уже привык. Уже не так сильно ноет, если идет после первой работы на вторую. Но устает пиздецки, а потому теперь, не раздеваясь полностью, проходит на кухню и ставит чайник, чтобы хоть какая-то вещь способствовала расслаблению и снятию напряжения. Впрочем, потом он подходит к холодильнику и смотрит на бутылку игристого, стоящую на дверце. К черту этот чай, сегодня он позволит себе чуточку больше, и срать хотелось на опухшее лицо и головную боль завтра.       Юнги всегда считал себя человеком со слабой выдержкой.       Так и сейчас, раздеваясь окончательно и меняя противные брюки на домашние шорты, он думает, как легко ему сдаться самому себе. Наливая игристое в бокал, Мин усмехается себе под нос. Ну и хер с ним.       А в следующую минуту он напрягается. Что-то не так.       Внезапная мысль посещает голову в момент, когда парень чувствует чье-то присутствие. За ней следует еще одна – если это грабители, то пусть хоть бьют чем-то тяжелым по голове после того, как он опробует вино. Новенькое, в конце концов. Да и за бутылку он отвалил неплохие двадцать пять тысяч вон, эта детка не достанется кому-то кроме ее законного обладателя.       — Бу! — слышится откуда-то из-за спины, и Мин оборачивается.       Перед ним… как бы сказать то… не, не какая-то светящаяся хуета… и не летающее нечто… какого хера оно вообще летает? Впрочем, черты лица довольно милые… призрак, что ли? Так это называется? Ну отлично.       Юнги безразлично оборачивается, думая, что теперь у него от недосыпов начались галлюны, и готов уже громко рассмеяться, но непонятная фигура обходит его и говорит свое «бу» уже с другой стороны.       Оно не отъебется?       — Ага, — похуистично отвечает Мин.       У него тупо сил нет как-то контактировать с тем, что придумал его больной мозг. И так въебал сегодня пять кружек кофе, от шестой его желудок точно вывернет наизнанку.       — И все? Я тут пугаю тебя, вообще-то, — обиженно замечает фигура.       — Еще че скажешь, — слышится в ответ.       — Ай, да брось, сегодня же хэллоуин, вот я и пришел к тебе заставить твое сердечко замереть.       Юнги, уже доставший из холодильника камамбер и теперь нарезающий его треугольничками, поворачивается прямо к призраку.       — Детка, мое сердце заставляет замереть ставка по ипотеке, которую мне выплачивать двадцать ебаных лет, цены на мясо и на ебучие таблетки, из-за которых мне вообще противопоказано болеть, ибо где мне нахуй достать эти бабки на лекарства, которые не факт, что сработают? Твое несчастное «бу» и даже твоя поза аки страшная хуйня из ужастика не сработают до тех пор, пока не вернешь меня в мои десять, в которых я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, ибо смотрел в будущее с надеждой и ебаным ожиданием, а не разочарованием и пустотой. Тогда, быть может, на контрасте с охуительно счастливой жизнью я почувствую испуг.       Кухня на долгие пятнадцать секунд погружается в тишину. Мин уже надеется, что его галлюцинация уйдет, однако хер там плавал: на лице призрака появляется такое сильнейшее отвращение к чужим словам, что Юнги практически слышит его возмущенный стон.       — Погоди, ты назвал меня деткой? — вопреки прежнему отвращению лицо призрака вмиг приобретает иное выражение, и теперь на губах расцветает заигрывающая улыбка.       — Иди туда, откуда пришел.       — Но я пришел отсюда. Смотри, я предлагаю тебе сделку: я делаю из тебя, ворчливого деда, нормального человека, а ты взамен помогаешь мне воскреснуть.       Что за хуйня?       — Там делов то на пятнадцать минуточек. Провести небольшой ритуальчик на кладбище. Идет? — говорит так, словно это действительно "нехуй делать". Мин смотрит на него с таким ахуем в глазах, что даже сам призрак как-то тушуется. В смысле делов на пятнадцать минуточек? Ты что-то попутал?       — А ты, я смотрю, не из тех, кто будет медлить? — с ухмылкой произносит Юнги, но сразу после делает выражение своего лица максимально безразличным. — Нет.       — Ну пожалуйста!       — Мне и ворчливым, как ты сказал, дедом нравится.       — Так ты что, обиделся на мои слова?       Юнги резко оборачивается на призрака практически красный от гнева, да причем настолько ярко демонстрирующий свои мысли, что непонятное нечто опускает глаза в пол. Все-таки хорошо иметь субтитры на лице: люди сразу понимают, когда следует замолчать и не бесить. Хотя тот, кто стоит перед ним, не человек вовсе.       — Меня Чон Хосок, кстати, зовут. Ну помоги мне, ну пожалуйста, — уже тише произносит он.       — Я не умею делать ритуалы, — безразлично отвечает Мин.       — О, там ничего сложного! Тем более я знаю, что ты дружишь с Чимином, а он ведьма, и я уверен, что чему-то он тебя должен был научить.       — Так и иди к Чимину, в чем я то виноват!       — Оу… понимаешь ли, Чимин там сейчас с Намджуном… и я был бы рад к нему сходить, да вот только…       — Не продолжай, я понял.       Ну конечно, чем еще Чимин с Намджуном могут заниматься, кроме как по-кроличьи трахаться. Еще одна причина считать вечер испорченным. И еще одна монетка в копилку раздражения.       — Так ты поможешь?       — С чего ты решил?       Лицо Хосока по ощущениям за короткие пять секунд меняет тысячу выражений, начиная с охуевшего и разочарованного, заканчивая игривым и явно что-то задумавшим.       — Я понял, ты из тех, кто работает по предоплате. Что ж, тогда на этот вечер я весь твой, мы идем смотреть фильм и смеяться. Но учти, что до трех часов ты должен принять решение, ведь я по-прежнему жду от тебя помощи, — произносит с ухмылкой. — А, да, отказы не принимаются. В помощи в том числе. Выходит, права принимать решение ты теперь тоже официально лишен.       Мин тяжко вздыхает, и во вздохе этом весь спектр эмоций, что он обычно испытывает, когда говорит «как же ты меня заебал». Он думает какие-то короткие полминуты, взвешивает все «за» и «против» и приходит к выводу, что, в общем-то, их не так уж и много. Оу, поправочка. Не так уж и много «за». Впрочем, с него все равно не убудет, если он просто позволит этому полупрозрачному черту находиться рядом во время просмотра фильма, верно? В конце концов, именно так он хотел провести вечер четверга. Скажем, задерживаться до трех часов ночи он явно не планировал, завтра ведь на работу как-никак, но в том, чтобы потратить два часа своего времени на такой отдых, не было ничего плохого.       — Хер с тобой. Фильм выбираю я.       Глаза Чона округляются, и в следующий миг на его лице расползается улыбка. Искренняя. Лучезарная. Такая, как будто больше всего на свете он хотел, чтобы Юнги согласился на этот чертов фильм. Смешно как-то даже.       Они оказываются в кровати, а Юнги, вопреки ожиданиям, вместо комедии с вариантом «посмеяться» включает «Призраки в Коннектикуте», чтобы по-прежнему надоедающий Хосок не смел и смешинки вставить, однако…       — У него что, рак? — возбужденным голосом спрашивает Хосок. — Блин, однозначно, у него рак! А он умрет в конце, как думаешь? …Хосок превосходит все ожидания.       Юнги серьезно, блять, понадеялся на то, что призрак хоть иногда умеет держать язык за зубами, однако у Чона, по-видимому, зубов нет вовсе, чтобы было что за чем держать. Этот придурок умудрился испортить первые двадцать минут фильма до такой степени, что Мину в один момент просто захотелось все вырубить. Однако он сдержался. Просто в надежде, что в конечном счете Хосок оставит его в покое.       — Надеюсь, этого убьют первым, — не унимается призрак. — О, Господи. Ему что, делать больше нечего?       Юнги терпит. Правда терпит.       — Ууууу… Здоровья погибшим, — но именно этот момент взрывает что-то внутри Юнги.       — Блять, ты заткнешься или нет? — резко поворачивает голову к Хосоку.       Тот сперва делает максимально страдальческий задетый вид, а затем широко улыбается и качает головой, мол, нет, нихуя, терпеть тебе меня до конца дней своих.       А что? Это Юнги человек. Хосок-то призрак, ему вообще, по большому счету, насрать что делать, а так хоть будет мозги кому-то ебать и счастливым останется.       — Сука, я уже тысячу раз пожалел, что согласился на эту авантюру, — продолжает Мин.       И хотя Чон сперва качает головой, намекая на то, что меньше говорить он не станет, все же выполняет немую просьбу. Непонятно, правда, затянул ли его так сильно сюжет, или же чужие слова таки больно резанули по сердцу. Хотя, погодите-ка… у призраков оно есть? Ну, во всяком случае, Юнги думает, что у призраков есть чувства.       Ооо, ну вот, началось. Теперь весь вечер Мин будет задавать себе вопросы и не получать на них ответа, потому что спрашивать как-то стремно и не к месту, но узнать хочется очень сильно… например, то, как призраки передвигаются. Хосок сказал, что он пришел отсюда, это значило, что он раньше жил в этой квартире?       Юнги вот как-то вычитывал, что призраки не могут покидать свой дом. Но ни одно слово Хосока на это не указывало. Он сказал, что спокойно мог пойти к Чимину. Почему он этого не сделал? Но ладно, если это и могло посеять сомнения в его голове, то как объяснить то, что Хосок собрался на кладбище?       — Айщщщ, ну зачем персонажи ужастиков всегда лезут в тупые ситуации? Почему вам не сидится на попе ровно? Эй, Юнги, ты почему такой задумчивый?       Это выводит из транса. Но вместе с тем увеличивает агрессию.       — Это ты-то будешь говорить? Про сидение на попе ровно? — усмехается Мин.       — Да, ты прав, —коротко отвечает Хосок и поворачивается обратно.       Юнги периодически посматривает на то, сколько времени остается до конца фильма, и, когда на экране появляются заветные титры, он чуть ли не выпрыгивает из штанов от счастья.       А потом вспоминает, зачем приходил Хосок.       — Ну что, красивая задница, собирайся, мы идем на кладбище воскрешать мою мертвую тушку! — подпрыгивает названный.       — Как ты меня назвал?       — Не обижайся, солнышко.       Господь всемогущий, этот говнюк реально невыносим. Просто дайте Юнги справиться со всем как можно быстрее, ладно? Он для ради этого даже в джинсы свои прыгает практически на ходу, и шарф завязывает со скоростью света, берет нелюбимые ботинки без шнуровки, которые ему купил Чимин, сказав, что Мин будет самым модным на районе, но в итоге Намджун многозначительно посмеялся, когда парень впервые появился в них перед ним, и с тех пор Юнги их ни разу не надевал. Все, лишь бы поскорее покончить с делом.       — Пошли, — угрюмо произносит он у порога, пытаясь удержать себя в руках, чтобы с орами не спросить у Хосока причину его коварной ухмылки. Мда. Этот черт умудрился подпортить миновы нервы всего за один вечер.       Юнги просто счастлив, что у него есть машина, ведь, хотя кладбище и оказывается довольно близко, всяко лучше ехать на мягком сиденье с подогревом, а не шастать по темным холодным улицам в течение сорока минут.       И… он на самом деле не боится ничего. Он вообще всю жизнь был слегка похуистом: там, где другие дети дрожали от кровожадных монстров на экране, он с безразличием жевал попкорн, про себя думая «ну и идиоты». Это тянулось за ним всю жизнь. Знаете, как когда тебя спрашивают «как ты можешь спать, высовывая ноги из-под одеяла?», а ты смотришь на них и не можешь понять, какого хера этот вопрос задан тебе в пятнадцать лет. А потом взрослеешь, и вот ты уже в окружении тридцатилетних коллег слушаешь, в какие приметы они верят, потому что «черт может пробраться в той дом и принести несчастья, ты хоть понимаешь серьезность ситуации?». Ну и долбоебизм.       Но, ладно, пожалуй, вполне можно чувствовать себя неуютно вечером четверга в октябре на кладбище. Вряд ли он боится нечисти: с ней разберется Хосок (должна же быть от этого придурка хоть какая-то польза), но он боится пьяных неадекватных людей, которые… а, собственно, почему они должны оказаться на кладбище? Да черт его знает. Просто как-то неуютно.       — Ты что, боишься? — дразнит Хосок, возникая перед носом Юнги.       — Хер там плавал. Показывай давай, где лежишь.       Чон с энтузиазмом летит меж чьих-то могил, и Мин с несчастным фонариком на телефоне пытается поспевать за ним, перепрыгивая вонючие лужи и стараясь не наебнуться в грязи.       — Сука, тише будь. Куда ты нахуй торопишься?       Но Хосок не слышит, огибая могилы словно ебучие препятствия в школьной игре вроде тех, где за первое место дают бумажку с твоим именем и фамилией и несчастный сникерс. Юнги вот спортивностью похвастаться никогда не мог, однако, стоит ему уже захотеть об этом сообщить, поставив ультиматум, мол, либо ты подстраиваешься под мой темп, псина сутулая, либо я твою шарашкину контору поддерживать не буду, потому что всралось оно все лишь тебе, Чон останавливается.       — Могила, — в ахуе и с отдышкой после резвой ходьбы произносит Мин.       — Ага, — отзывается призрак.       — Твоя? — спрашивает на всякий случай.       — Нет, бля, мамки твоей. Нужно найти тут лопату и откопать. Не волнуйся, я знаю где что достать.       Но Юнги из чистого любопытства освещает фонариком надгробие, внимательно рассматривая золотые буквы, которыми выведено имя Чон Хосок. Оно тут единственное, похоже, не на корейском. Буквы английские, как на имени, так и в цитате ниже. Но, если быть откровенным, в школе Мин английский не учил вообще, и теперь знал его в высшей степени хуево, однако это и не важно: не незнакомый язык привлек внимание, а годы.       1944-1970       Хосок был мертв уже очень долго.       — Хо… — впервые с неуверенностью начинает Мин.       — М?       — Ты… ты в курсе, что на дворе две тысячи двадцать четвертый? — спрашивает с неприсущей ему осторожностью.       — Что? — Хосок, конечно, лишь делает вид, что ничего не понимает.       Юнги об этом знать не обязательно.       — Хосок… ты умер пятьдесят четыре года назад. Сомневаюсь, что, воскреси тебя сейчас, я добьюсь какого-то успеха. Твое тело уже наверняка не имеет тот вид, которое имело ранее, и ладно бы ты умер лет пять назад, я не знаю, но… скорее всего там остался лишь скелет, и тогда ни одно заклинание не вернет тебе былой вид.       Юнги ожидает увидеть в глазах напротив грусть, разочарование или даже злость на несправедливость этого мира, и он почти готов к этому, правда: стоит вот, опустив голову и спрятав руки в карманы, морально настроившись на то, чтобы поднять глаза в следующую секунду, но…       Чего он не ожидает точно, так это того, что, подняв голову, увидит чужую улыбку, а после услышит звонкий смех.       — Ахаххахахахаха, Юнги, я не могу. Ты ходишь весь такой серьезный дохера, умный что аж тошно, в задачах рабочих разбираешься на раз два, ты, блять, в офисе висишь на табличке с лучшими сотрудниками на самом, мать его, верху, а сейчас стоишь тут передо мной и ведешься на такой бред. Господи, я серьезно не думал, что ты поверишь мне, но теперь посмотри на себя: стоишь на кладбище, общаешься с призраком, а минутой ранее был готов выкопать его тело и провести ритуал. Я щас сдохну, ей-богу.       Пока Хосок задыхается от собственного смеха, Юнги почти чувствует, как его лицо становится красным от злости. Вот, значит, как, да? Да и шел бы этот Хосок нахуй со своими выкидонами. Хуета летающая он, а не призрак.       — Что ты сейчас сказал? — стиснув зубы, спрашивает парень.       — Я разыграл тебя, Юнги, — словно говорит очевидное, произносит призрак.       — А ну иди сюда, мать твою.       — Я призрак, ты мне ничего не сделаешь.       Впрочем, вопреки своим словам Хосок таки начинает двигаться вокруг своей могилы. Просто так открывается очень хороший вид на злую мордашку Юнги. Боже, он очаровательный в своем гневе.       — Найду, блять, что сделать. Стану ученым и изобрету способ всосать тебя куда-нибудь.       — Неправильно мыслишь, детка. Отходи от своего материализма, я нечто, что находится вне юрисдикции науки.       — Сука ты долбоебская, хоть бы значение слова юрисдикция выучил.       И когда они останавливаются, Юнги всеми силами пытается отдышаться, а Хосок лишь лыбится, смотря на него. Гаденько так. Отвратительно. Или, во всяком случае, так думает Мин.       —И нахуя ты это сделал.       — Как нахуя? Ты же повеселился, — спокойная улыбка растягивается на лице Чона. — И я повеселился. Ты наконец вышел за рамки, Юнги. Хотя бы один вечер побыл не скучным офисным планктоном, а человеком, способным согласиться на бредовую авантюру.       Это так очевидно, и, пожалуй, будь у Юнги побольше мозгов или, вернее сказать, поменьше упертости и выебонов, он бы понял, что, по сути, так действительно лучше, так правильнее, и в этом абсолютно точно есть смысл. Но Юнги смотрит на него с искренним непониманием на лице и уже ждет, что Хосок объяснится, только вот у него другие планы. Потому что Хосок проходит мимо, и Мин отчего-то ощущает его физическое присутствие. Как некий холодок, что проходит сквозь тебя. Жуткие ощущения.       — Счастливого хэллоуина, Юнги. Увидимся в следующем году.       И растворяется, оставляя по-прежнему ничего не понимающего Юнги одного в океане собственных вопросов.