Duellum Intrinsecus

      Глаза, горячие янтарным светом, смотрят прямо в его кроваво-красные. Здесь нет ни луча света, который мог бы развеять тьму, царящую в этом проклятом месте.       Иронично, учитывая, что это место–владения самого Короля Проклятия.       Дыхание у Юджи обманчиво спокойное, но бешеный стук сердца отдаёт в уши, словно включённая на максимум музыка в потёртых временем наушниках.       Он ненавидит засыпать на кровати в своей комнате, зная кто его ждёт в недрах его больного сознания.       "Сумасшедшего"–обзывает его Кугисаки.       "Больного"–поправляет её Юджи и смеётся до тех пор, пока его разум не даёт окончательно прощаться с адекватностью и напоминает о необходимости заткнуться.       Фушигуро поджимает губы, в его безразличных, на первый взгляд, глазах промелькает беспокойство и вина за то, что недоглядел.       Но Итадори не винит своего друга в этом, нет. В этом виноват лишь Юджи, самого себя топя в грязь. Будь возможность, Итадори убил бы себя, вынул сердце, растоптал и сжёг напоследок, пока его разум будет помутнён и больше не останется никаких признаков его существования.       Но он не может и продолжает цепляться двумя руками за свою цель, бороться с нечистью и сохранять тёплые улыбки сенсея, его прикосновения и подзатылки друзей. Он улыбается ярко и тепло, силясь спрятать от них свою порочность.       Ведь к Сукуне помимо ненависти Юджи испытывает не только отвращение и желание убить. Не может человека только чистая ярость гонять жар по всему телу, словно сверху облили лавой; не может только отвращение вызывать у человека желание покорно сдаваться, смотря прямо в алые глаза.       Ему омерзителен Сукуна и это чувство взаимно, как и странное притяжение друг другу.       И на этот раз их встреча начинается со взаимных гляделок и ударов по телу, перетекающая к битве за доминирование. Но исход этой странно–притягательной игры один: Сукуна валит Юджи лицом к костям, прижимаясь сзади и тянет за волосы на затылке, вынуждая шамана запрокинуть голову назад, подставляя открытое и беззащитное горло. Клыки Рёмена глубоко вонзаются в плоть, пачкая горло кровью и от этого зрелища из горла рокотом выходит гортанный рык. А Юджи остаётся лишь покорно оставаться на месте, ведь другого выхода нет, кроме самоубийства.       «Самоубийство во сне?"–мурлычет Сукуна, обжигая горячим дыханием кожу за ухом Итадори.       «Вполне в твоём стиле, сопляк» — и за этими словами следует сдавленный крик Юджи, пробивающий до приятных мурашек Сукуну. Он с упоением наблюдает, как его собственная плоть врезается в громким шлёпком об кожу Итадори и исчезает внутри податливого тела.       Юджи честно держится молодцом, не издавая лишних звуков. «Хорошая работа, Итадори!» — бодрый и пропитанный радостью голос Годжо Сатору как некстати отдаётся эхом в голове. От паршивости и омерзения тошно, но Юджи не может сопротивляться желанию и утопает в греховности, полностью отдаваясь врагу.       Он проваливается в эту пучину, в греховную тьму, которая поглощает его целиком. И не остаётся ни одного лучика надежды, ни одного звука, кроме холодного шепота Сукуны, который шепчет ему с мрачным довольством в тоне, пробирая до мурашек и спазма в животе.       «Тебе негде спрятаться от меня, сопляк».       И именно эта фраза доводит до долгожданной разрядки, до ярких пятен в глазах. Его тело пробирает удовольствие на грани с болью, но Итадори лишь с упоением наслаждается этим.       "Мазохист"–шепчет Сукуна.       "Садист"–не остаётся в долгу Итадори.       Последнее, что видит Юджи — это скрещенные пальцы Сукуны и отсеченное его собственное тело напополам.       И он просыпается в холодном поту с болезненным стояком в пижамных брюках. Юджи чувствует острый укол боли в груди, как будто в нём разрывается на части его собственное сердце от утраты последней крупицы надежды.       Он сдаётся, потому что знает, что не сможет вырваться из этих лап, из этой безжалостной и бесконечной тьмы.       Сукуна и Юджи давно стали одним целом.