псина

Побоку. Невзначай, но — зубасто. Как выстрел в висок с особой насмешливой лаской. Сынмин — псина. Мокрый, задыхающийся, лязгающий ржавыми суставами. Бешеный. В него влюбиться нереально (только если ты смертник), об него с размаху разбиваются вдребезги, чтобы потом не собраться и не жаловаться на паутинку из склеенных частиц. Гониль — идиот. Круглый. Или любой другой формы, потому что он не смертник, но он влюбляется. В мелкие брызги грязи на щеках, в выжженные краской космы, в розовый язык, в худощавую ловкость и щёлкающие лодыжки. Гониль не врубается, как его так угораздило, но. Но. Когда Сынмин побоку мажет своим диким, звериным взглядом ощеренного добермана, Гонилю откровенно похуй, куда его там угораздило. Чего бубнить-то. Сам виноват, раз вляпался, как в собачьи экскременты. И это неправильно. Аморально. Безобразно. Всё, что с Сынмином и о Сынмине — это нечто со свинченными мозгами. Его понять так же нереально, как влюбиться в него. Только в этом случае Гониль действительно не понимает: как можно жить такой псиной. На парах Сынмина не выловишь, вместо учёбы он пропадает чёрти где, а потом заявляется со своим щенячим оскалом во время сессии и закрывает всё на «отлично». Ублюдок. Вообще-то Гониль, потея, пашет, посещает каждую нудную лекцию и делает все презентации, а получает девяносто девять процентов желчи и пинок под зад, потому что недостарался. Зачётка вся измята металлическими слезами. И комплекс отличника — шикарный крючок, чтобы поддеть за губу. Пока Гониль отглаживает свои белые рубашки, Сынмин шпарит утюгом в лицо. И это даже приятно. Только потому, что боль для влюблённых — топливо, на котором можно продолжать убиваться. Пар оставляет шрамы, отслаивает кожу и ставит метку «мой». Нихуя. Гониль никому, кроме своего отчаяния, не принадлежит. А Сынмин — так тем более. Фосфоресцирует зрачками-клыками и раздирает в умилительное кровавое месиво всякую глотку. Красиво. Сынмину вообще, как и любой псине, идёт кровь. Смердящая, хлюпающая, засыхающая за мгновения на скользком языке, пропитывающая смрадные волосы. Его язык — это блядство. И ключицы. И губы. И ресницы. И талия. Весь Сынмин — это нецензурщина, которую стоит запретить на законодательном уровне. Гониль прётся как с наркотиков. Вставляет адски: в горле дерёт, гадко хлюпает медовой гнилью, а под ногтями гноится желание прикоснуться. Не то чтобы ему можно. Но он касается. Гониля не зовут, а он приходит. Вообще, именно он больше смахивает на преданную шавку, раз побито скулит у чужого порога с такой завидной регулярностью. Скребётся ногтями в дверь, бьётся лбом о полураздолбанный звонок и плачет, словно умалишённый. Он и есть. Гонилю не разрешают — любоваться, трогать, целовать, метить, кусать, обнимать, впитывать, — но Гонилю не запрещают. А это уже божий дар. У бога псиная морда и потухший, как сигарета, нимб. Дымит. Аж до кашля и выблеванной печени. — Когда ты плачешь, мне хочется тебя ударить, — всегда честнее праведников признаётся Сынмин, не унимая шального блеска в светящихся глазах. У него зрачки светятся не звёздами, не космосом, нет. Химозой какой-то. Гадостью, смешанной из психотропов и смятых обёрток дешёвого курева. — Ну, ударь, — всегда соглашается Гониль, подставляя скулы. Но Сынмин не ударяет. Хуже. Сынмин целует, вгрызается плотоядными клыками и вспарывает плоть, занося смертоносную инфекцию. Разлагает. И всё, что Сынмин ни делает, кажется ультраправильным, экзистенциально нужным. Кататься на скейте и расшибать лезвенные колени в кровь, разгрызать клубничные (кровяные) леденцы, как чужие сердца, собирать коллекции пачек сигарет, прогуливать пары и семинары, изрекать какую-то псевдоконцептуальность в стиле цитаток двенадцатилетней давности, подмигивать левым глазом и расцарапывать запястья до нарывов — правильно. Хочется ему в этом подражать, но у Гониля не получается. Просто он — первоклассный дурак. И если справедливость существует, Гониль смеётся ей в лицо. — А если ты увидишь, как я целуюсь с кем-то, что ты почувствуешь? — спрашивает Сынмин и гипнотизирует воспламенённым хрусталиком. Насмехается, сука. Потому и псина — властная, безбашенная, совсем дурная. Ей в морду камнем дай, она только оближется. А справедливости не существует, и смеётся Гониль своему зарёванному отражению в ванной. Потому что почувствует, потому что ещё как почувствует. Будет ненавидеть Сынмина, себя и того, кто урвёт развязные поцелуи. Будет кричать и плакать, много материться и в какой-то момент закурит. Может, даже повесится. И Гониля пугает его болезненная зависимость от чужой шершавой кожи, мокрого дыхания и мразотной психологии, но. Но. Когда Сынмин побоку гладит его плечи и спину, рассекая ногтями до шрамов и рыча по-животному обнажённо, Гонилю откровенно похуй, что его там пугает. Сам вляпался, да-да-да. И вылезать не хочет. Точно не когда загривок дымится от клыков, а в поясницу врезаются наждачные пятки. Похоже, в прошлой жизни Гониль много грешил и постоянно вытаскивал счастливый билет, раз в настоящей он имеет возможность иметь Сынмина. Это и благословение, и кара. Только в перерождение он не верит, верит только захлёбывающемуся паскудному шёпоту: — Ты такой дурак, милый. Какой — такой? Абсолютный? Слепой? Красивый? Гониль не красивый, нет, ни капли. Он пережёван мясорубкой своих идиотских чувств и раскурочен чужой насмешкой. Он как несчастный огрызок мыла скользко перекатывается по раковине и разлагается в воде. А Сынмин — похлеще воды. Едкий химикат, протухший «Уайт спирит», заполняющий всю квартиру-гроб вонью. У Сынмина в груди — гниль. Мерзопакостный, склизкий, блевотный сгусток бордовой гнили, булькающий в альвеолах. Гониль слышит его хлюпанье, когда прижимается к проломленной вовнутрь грудине, дышащей в обратную сторону. Хрипит. Кашляет. В этом виноваты не сигареты. Пепел портит только бордовые волосы — путается в них и прожигает скальп. В этом виновата судьба, скотина — настолько обтачивает сознание, что оно течёт. Кап-кап. Вниз по бронхам. Это тошнотное сипение, зарытое в лезвенном межреберье, напоминает хрип загнанной псины. И белая, вязкая слюна марает подбородок, как у чуть не издохшей дворняги. Обозлённой. Хотя Сынмин не злится, он так получает удовольствие: больное, с оттенком садомазо, которое вмерзает копотью в бёдра. У Гониля в груди — месиво. Винегрет из роз, ошмётков сердца и непроходимого мрака, выжженного дотла. У Гониля никакой выдержки, когда его снова потешно зовут «милым» или «сладким», потому что он гадкий и горький. Может, солёный из-за слёз. Но никак не клубничный леденец. — Я тебя ненавижу. Хотя хрустит на зубах Сынмина точно так же. — Нет. Перерезаны на лоскуты и приклеены к потолку. К высокому и необъятному чёрному потолку, который знает все их секреты. — Ты меня ждёшь? И похоронит их вместе со взрывом Млечного пути. — Нет. Опять в молоко. Гониль не плачет, когда кинжалы, выточенные из детских коленей, вспарывают ему брюхо. Гониль плачет где-то в постпространстве, где не так сильно воняет мокрой и довольной псиной и где в глазах не мутирует белёсое бельмо из осклабистых зубов, иссохших волос и трупной кожи. Кожи с сотнями изъянов. Подтёк, гематома, ландыш вывиха и много-много шрамов. На теле Сынмина всё заживает с умопомрачительной скоростью — как на одичалом животном, — поэтому он коллекционирует травмы. Все укусы и порезы — от разных людей. Как царапины на красивой шкатулке. А в шкатулке сюрприз. Тротил. И всё — в ошмётки. Оставляя свои следы, Гониль старается укусить побольнее, царапнуть поглубже, чтобы наконец достать до души. Не получается. То ли он слабый, то ли Сынмин бессердечный. На влажном мраморе остаются блёклые намёки на существование Гониля, но всё это меркнет по сравнению с лезвиями чужих губ. «…что ты почувствуешь?» Да ничего, впрочем-то. Гонилю и самому побоку, когда Сынмин — побоку. Мажет, гладит, целует, смотрит. Сынмину надо, чтобы его любили. Им восторгались. Его хотели. Он без этого задыхается и давится собственной белой слюной. Гонилю не нравится причинять боль, но ему нравится смотреть на боль. На разбитого в мелкие осколки Сынмина в частности. А такой шанс выдаётся редко, только если хорошо постараться и заслужить нервный срыв. — Ты больной, ты в курсе? — осведомляется Гониль, видя мешанину из стекла и крови на грязном кафеле. У треморных ног Сынмина — расколошмаченное зеркало. Его перечный смех, больше похожий на истошный лай, бьёт в темя эхом и гудит в поджелудочной. Сумасшествие колется на языке, скатываясь глупыми фразами и туманными словами, пожеланиями смерти непонятно кому и «ненавижу-ненавижу-ненавижу». Сынмину по-прежнему идёт кровь. Вязкая, небрежно скомканная плевками тут и там. Кровь смердит ржавчиной и въедается под ногти — такое безумие не ототрёт ни один стеклоочиститель. — Выглядишь как загнанная псина. Собственный голос скручивает кишки в тонкую нитку. Ножницами перпендикулярно — и обрывается. Гониль смотрит сверху вниз на это чудовище: взгляд бегает, руки ласкают осколки, голова мотается болванчиком, и ужасно прекрасное лицо изуродовано гримасой отчаяния. Жалко. Самую малость. Больше всё-таки радостно. И если справедливость существует, Гониль смеётся ей в лицо. Потому что она, как обычно, приходит поздно.