Ожидая гибели

Очевидно, это была уловка. То, как он гладил Могами по затылку, перебирая пальцами волосы, заправляя их за ухо и откидывая пряди со лба, когда голова понуро опускалась от бессилия. Он пытался любоваться его лицом. То, как он наклонялся к его щеке и раскрытыми губами гладил её впалость. Он смыкал губы и целовал Могами медленно и тягуче. Прерывался и снова припадал, к другой щеке, к скуле, к уху, ко лбу… Прерывался — и слушал, чувствовал, как зыбкая оболочка Могами откликается на поцелуи. И каждому миллиметру её безразличного холода уделял самое горячее внимание и пытался понять… Очевидно, это была уловка. Какая-то извращённая тактика, чтобы усыпить внимание Могами, втереться в доверие и подчинить. Мацуо, экстрасенс с самой странной и неправильной силой, которая вообще не должна была достаться человеку, к каждому злому духу отыскивал индивидуальный подход. Когда стало ясно, что простые трюки на Могами на работают, Мацуо решил поступить более хитро. Но Могами сразу же его раскусил. И пока он знал, что происходит и какова этому причина, опасность ему не грозила. Он не отворачивался, когда Мацуо брал его щёки в ладони и разглаживал кожу, чтобы оставить на ней новые отпечатки, но никогда не тянулся к нему. Могами сидел, не двигаясь. Он предпочитал квартиру Мацуо миру снаружи. Агрессивные сородичи могли встретиться ему и там, и там, но на территории повелителя злых духов они не обладали свободой воли. Конечно, Могами по-прежнему был способен отбить любую угрозу. Он просто не хотел прикладывать усилия. И он мог бы забиться в угол и сделаться невидимым, чтобы избежать излишне тактильного внимания, но считал такое убежище ниже своего достоинства. И кроме того… находясь вне поля зрения Мацуо, находясь «в безопасности», Могами становился слабым. Его границы как будто размывались, он терял себя, а отсутствие постоянного ожидания притупляло его бдительность. Если он забудет, каковы истинные намерения Мацуо, то всему настанет конец. И Могами ждал… Могами ждал, пока Мацуо не впархивал в комнату. Его глаза сияли, он радовался, замечая чужое присутствие рядом с собой, — каждый раз будто первый. Он подходил к Могами со спины, клал руки ему на плечи и целовал его в макушку столько раз, что, кажется, ни один волосок не оставался необласканным. Мацуо вставал перед ним и наклонялся, кончиками пальцев очерчивая его скулы, оштриховывая виски, и одно невесомое соприкосновение между носами заставляло Могами всколыхнуться и смотреть в искристые глаза Мацуо, угрожающе и выжидающе, когда тот признавался: — Мне всё время хочется нежничать с тобой… Целовать-целовать… И он тут же, молниеносно, подтверждал свои слова, а затем улетал куда-то: подчинённые им создания скулили и звали его… А губы Могами дрожали, пока горячее пятно поцелуя остывало на щеке. «Ты лжец, — пытался выкрикнуть он. — Ты предатель…» Но одна мысль о том, что произойдёт, если Мацуо прекратит каждодневные ласки, ознобом пробирала Могами от пяток и до взъерошенной, ещё тёплой макушки. Он резко оборачивался, но в комнате уже не было никого, чтобы проклинать или чтобы умолять. Но он всё равно продолжал ждать новых уловок. Распробует их все — и будет неуязвим… И казалось, что они бесконечны. Мацуо обнимал его, ластился к шее и скулам так крепко… Подстраивался под него, подвижный и рассыпчатый. Он часто смеялся, обнимая Могами: радовался, наверное, своему мнимому триумфу. Но сам смех был такой нелепый, сырой, явно импровизированный, и потому — чистый и никогда не фальшивящий. Ощущение ладони на щеке всегда заставало Могами врасплох. На несколько мгновений он вспыхивал растерянностью и не знал, каким быть: не умел, не помнил, никогда не привыкал… но всегда возвращался к неколебимой уверенности. Поэтому всё было нормально. Мацуо гладил его по щеке: твёрдо, тепло, чуть-чуть влажно… Закрыть глаза — значит, стать уязвимее, дать больше подходов к себе: какой-нибудь гипноз, особые силки или яд… но Могами знал, что Мацуо не рискнёт. У него тоже есть слабость: он очень сильно увлекается и поддаётся моменту. Легко было почувствовать, сколько горячности накоплено в этих живых, баюкающих ладонях: они, кажется, почти поют. Сколько Мацуо думает и ждёт встречи, каждый день, ради этих мгновений, в которые он отдаёт всё. Его мысли формируют Могами, а прикосновения держат в этом остром и плотом контуре, но в то же время — во что бы он ни превратился, прикосновения останутся теми же. Он был уверен. Под плавным скольжением ладоней — отгороженный крепким, сплошным шёлком ласки от всего мира и запечатанный в своём же многообразии. Его губы были приоткрыты, и ладонь мягко накрыла их. Могами смотрел на Мацуо из-под прикрытых век, пока тот шептал: — Ты… такой чуткий и прекрасный, мой замечательный… Пудинг. Эта кличка, словно материализуясь из воздуха, всегда липла к ушам и делала голову тяжелее. Могами морщился, но был благодарен Мацуо. Хорошо, что он его отрезвил. Хорошо, что напомнил: Могами — всего лишь один из многих других духов.

***

Иногда он всё-таки уходил. Когда ухаживания Мацуо становились совсем невыносимыми, Могами скрывался в лабиринтах ночного города, и они казались особенно пустыми. Потому что исчезали не только люди, но и вся грязь и сальная копоть, которую они оставляли за собой, необъяснимым образом становилась невидимой. В мире было меньше не только наполнения… самого мира тоже не хватало. Он напоминал ворох густо набросанных карандашных штрихов, заполненный тусклыми акварельными цветами. Могами мог протянуть руку и смазать пустой рисунок… отпечаток ладони оставался на пепельной стене: отравленное, горячее пятно. На длинной прямой лестнице оставались липкие следы; подошвы плавились и нехотя отставали от ног; и что-то всюду следовало за Могами, куда бы он ни шёл. Он, но не он… Будто бы его тело тоже стало плоским, как рисунок, и расслаивалось, и верхний слой болезненно цеплялся за остальные и щипался. Могами, понурив голову, спустился к основанию лестницы, в густой мертвенный мрак, и оглянулся. Его силуэт стоял на ступенях и, не моргая, смотрел вниз морщинистыми, припухшими глазами. Пока Могами шёл по улицам, силуэты следовали за ним: единственные резкие, ядовитые кляксы цвета на акварели города. Словно тени, они повторяли каждое его движение, и каждое движение отдавалось в них то тягучей и тоскливой, то режущей болью. Могами запнулся и привалился к ржавому сетчатому забору. Начинал вспоминать, почему так редко выходил на прогулки. Фонарь сверху мигнул накалённым белым светом — вспышка камеры рассекла глаза — лампочка лопнула как прыщ, наполненный едким электричеством. И Могами стоял в полной темноте, по колено увязнув в смердящем месиве, и слышал только шёпот листвы в сухом летнем воздухе — шорох пересчитываемых купюр, грязных, преступных денег. Он отвернулся и шагнул прямо сквозь забор; сетка разрезала его на части, но он стоял на ногах твёрдо, он не имел права упасть. Он вспомнил… он помнил, что это был забор больницы. Он помнил кафельный холод, приложенный к его тёплой, ещё надеющейся груди. Он помнил, что за любовь платят только могильными табличками. Он обернулся снова… но там, сзади — только погасшая вывеска телевизионной студии, чавканье грязи, бумажный шелест. Разве что-то ещё бывает?.. С окровавленной сетки на него смотрел силуэт, скалящийся подгнившими зубами в бессильный и бессмысленной улыбке. Силуэт на ржавчине… силуэт на камне… Могами слонялся из одного угла лабиринта в другой, силуэт — на матовом окне, где погас свет, силуэт — на водной глади вместо блеска луны, силуэт — на школьной ограде. Могами отражался в стёклах, лежал на мостовой, дробился в бутылочных осколках, падал через перила моста и стекал вниз сквозь густые кисти плюща. Их хвосты — нежные и гибкие, как баюкающие руки… и на них тоже отпечатывался силуэт, искривлённый, выгибающийся в агонии. Но его губы почему-то были расслаблены. В их причудливой дуге оставалось ожидание. И Могами пытался вырвать плющ с корнем…

***

Лёжа на диване, он никогда не засыпал. Голова рассыпалась, будто разбитый горшок с мукой, на закрытые веки давила чудовищными лапами усталость, но сон не приходил. Ничто не могло пристрелить, зарезать, стереть этого монстра. Могами даже не знал, способен ли спать. Он никогда не видел, чтобы другим злым духам это удавалось. Злые духи всегда начеку. Единственное, в чём Могами был уверен: он никогда не сможет расслабиться. Он никогда не в безопасности… значит, и о сне можно забыть. Только вот усталость никуда не денется. Откуда она пришла?.. Наверное, потеря большого количества силы. Мацуо точно что-то говорил про потерю силы. Мацуо… Он появлялся будто из воздуха, стоило о нём подумать. Ласково шептал, стоя у изголовья постели. Его голос приближался: — Ты так устал… Могами не открывал глаза, но видел, как Мацуо склоняется над ним и его лицо мягко светится. Устал… очевидно, он устал. И Мацуо заставлял подумать об этом, чтобы мысли копошились в волосах и проступали на лбу… и снимал их плавным движением ладони. Чудовище обретало форму… и тут же сбегало. Уступало место более сильному. Мацуо легко массировал плечи Могами, ерошил щекой его чёлку, затем прижимался губами ко лбу… он не целовал, а будто проверял, есть ли у него жар. И на секунду Могами чуть не поверил, что его призрачная оболочка действительно может быть горячей… Отвернулся. Нельзя дать себя обмануть. Он попытался приподняться и вырваться, но ладони Джуны прижимали его к дивану слишком крепко. Чем больше Могами силился, тем яснее казалось, будто их прикосновения укрывают каждую частичку тела, и их следы покрываются мурашками — тело отвечает. Он искал путь, как бы побыстрее очутится на воле, снова окунуться в отраву за стенами дома, которая разъедает разум… но руки Мацуо защищали его. И утешительный шёпот накрывал голову, как прохладный компресс… Или, может, Могами просто притворился, что пытается спастись… а на самом деле… Нет. Чушь. Он просто устал, он совсем без сил. Мацуо всего лишь воспользовался его положением. Будто стервятник, кружил над ним. Подходил то с головы, то сбоку, и гладил, и смотрел внимательно и ласково; садился на краешек дивана — Могами чувствовал напряжение и сосредоточенность в его теле, дрожь предвкушения… Мацуо прицеливался. Могами готовился бежать по-настоящему. Возможно, именно сегодня Мацуо решил довести свой замысел до конца, решил, что уже достаточно сильно отравил Могами ласками, и он размягчился, он падёт перед его силой… И всё закончится. Сегодня всё закончится. Лишь бы закончилось… Могами хотелось поморщиться, но он не мог. Его будто парализовало долгими шёлковыми нитями прикосновений, а Мацуо всё вился и вился вокруг… Но Могами ещё сохранял ясный рассудок — Мацуо наверняка это чувствовал — и, хоть и не мог пошевелиться, всё ещё был способен сорваться в любую секунду. Выплеснуть всю силу. Растерзать своего пленителя, и расплавить его кости, и выжечь квартиру, оставив только чёрную корку на стенах. Он чувствовал натяжение во всех волокнах своего тела и тлеющие угольки гнева в груди. Но ничего не делал. Просто не мог прекратить думать о том, что именно Мацуо с ним сделает… Какую ещё ласку он готовит… Могами не мог решиться и навсегда оставить себя без ответа. Наконец, Мацуо наклонился и очень бережно, медленно поцеловал его в щёку. И всё… ради этого? Могами открыл глаза, но не повернулся к Мацуо: не хотел видеть его губы, не желал прочитать, что они могли бы сказать. Но зачем он так осторожничает?.. Чего ещё пытается добиться… уже и так подкрался, притёрся, оплёл… Мог бы и не церемониться. У Могами в груди что-то тянуло, едва не обрываясь, когда он думал: что было бы, если бы Мацуо набрасывался на него сразу, всеми усилиями… «Я всегда получаю то, что хочу», — сказал когда-то Мацуо. Он говорил не с Могами, но тот очень хорошо запомнил его слова. Он знал, что таких людей нужно опасаться. Бездонная пропасть разделяет тех, кто всегда получает желаемое, и тех, кто желает, и рвётся, и раз за разом проваливается. Но Мацуо… На его счёт у Могами не было никаких доказательств, кроме тех самых слов. Десятки порабощённых злых духов?.. Как-то он заполучил их. Но однажды Могами видел блокнот, в котором были записаны другие десятки имён. Это те, кого Мацуо потерял. Могами существовал с ним бок о бок столько времени, но всё равно почти ничего о нём не знал. Как-то выяснил, что он был достаточно отчаянным, чтобы работать на террористическую организацию… но причины тому были не ясны, поэтому завершить суждение не удавалось. Могами не знал, кто Мацуо такой. Но наблюдал за тем, каков он… И его дерзость, его решительность, его приторная усмешка, с которой он всегда обращался к судьбе — ничего из этого не объясняло его бережность и робость. Когда он сидел возле Могами, склонив голову, не обрывая поцелуй окончательно и не решаясь сделать его плотнее и жарче, необъяснимые мысли приходили на ум. Может, он просто вот такой?.. И Могами снова зажмуривался, а Мацуо клал ладони ему на лоб, и полукасаниями пальцев пытался разгладить морщинки, и прощупывал что-то, будто пытался найти, где спрятана боль, и забрать её. Бескорыстный исцелитель… И если бы только Могами был способен дышать и мог как-то развязать верёвку, которой было перетянуто его тело… он задохнулся бы от восхищения. Он не зря хранил глубоко в сознании слова, которые продиктовала ему сила, в разы превосходящая его собственную, — совершенство вселенной. Могами когда-то верил в него. Не мог дотронуться, пока не перешагнул порог смерти. Дотронулся… обжёгся. Выжег на самой уязвимой ткани сознания заклятие. Люди способны меняться. В мире есть кто-то, в кого можно верить. Кому можно верить… и каждый раз, как Могами дотрагивался до выжженной надписи, тянущее чувство в груди лопалось с сухим всплеском. Как будто разрывался контакт в электрической цепи. Тело немело, кожа, по ощущению, становилась совсем прозрачной и холодной. Чудеса вселенной прекрасны, но они не здесь. Пусть Могами удалось увидеть их однажды: это не перекрывает другой истины, которая не просто оставила в нём отпечаток, а исполосовала его всё его тело и слилась с душой. У боли слишком много форм… Как только выучиваешься преодолевать одну, тебя сшибает с ног другая. Сбегаешь от неё — ещё одна вылезает из щели, которую раньше даже не замечал. Их источник нельзя найти. С ними невозможно бороться. Поэтому Мацуо — лжец… И когда Могами лежал перед ним в полусознании, в бесчувственном онемении, следующий поцелуй казался таким простым, открытым и честным… но ничего не бывает простым. Где-то там в огромной непостижимой вселенной может быть кто-то другой, отличный от всех… но не здесь. Не сейчас. Могами отворачивался, а получалось, что подставлял щёку новым поцелуям. И вспоминал, каким образом всё зашло настолько далеко. Кем Мацуо был ему изначально. Пленитель. Затем — незнакомец. Затем — единственная мысль, которая имела смысл. Когда Могами вернулся к нему, он, казалось, даже не замечал… пока не попытался до него дотронуться. Одно мимолётное касание костяшками пальцев — Могами отпрянул в ужасе. Больше не давался и не подходил близко. Поэтому Мацуо нашёл другой путь. Могами даже не пытался спрашивать себя, как Мацуо отыскал его на кладбище. Должно быть, ещё какое-то чутьё… И Могами, конечно, не мог отбиваться и бежать. Не мог даже пошевелиться, когда почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной, чуть поодаль. Так продолжалось несколько бесконечных минут, в которые Могами не мог оторвать взгляд от могильного камня. Фамилия — его, имя — нет. Любовь — его, а её истока… Он стоял на коленях, а перед ним, и в его голове, и в разорванном горле — столько обещаний об огромном вознаграждении и столько попыток всё исправить, избавиться, переделать, даже если руки сотрутся до кровавых обрубков… и всё впустую. Если что-то в жизни и бывает просто и однозначно, то это пустота. Отсутствие. Нет. Не будет. Не вернуть. И он сам теперь — воплощение пустоты, полый внутри, стёртый снаружи, клочок пластика на ветру, мерзкая складка на ткани вселенной. Ничтожество, на одно годное… В минуты перед могильным камнем, когда под коленями — гниющие останки, всё настолько ясно… всё так просто и грязно. И кто-то положил руку ему на плечо. Тоже просто. В тот момент Могами понял, кто это, но не мог отпрянуть. В конце концов, это было всего лишь лёгкое и молчаливое прикосновение. Ничего больше. И оно удивительно правильно улеглось в туманный вечер на кладбище. Белёсый холод отсутствия полз по пустым дорожкам, серые тучи содрогались и истекали слезами, губы дрожали, говоря беззвучным языком с могильным камнем, и отчаяние давило на затылок, заставляя голову трещать и разрываться невысказанным криком… зачем теперь кричать, умолять, захлёбываться, если ничего уже не будет?.. Могами внутри полый, выскребенный до последней крошки. Навсегда. И ладонь неподвижно лежала на его плече. Видимо, единственное, что по-настоящему объединяет людей всюду, что делает их похожими друг на друга, — это чувство потери. Нет ни одного человека, кто с ним не знаком, а смерть — тот язык, который понятен каждому. И тот вечер был наполнен молчаливым пониманием. Третье касание едва вспоминалось. Кажется, это случилось, когда Мацуо принёс Могами спичечный коробок. Вложил его в руку, ухватив её обеими ладонями, лукаво улыбнулся и ушёл. А в коробке оказался рогатый жук… Кто бы до такого вообще додумался?.. И дальше всё слилось в одно. Могами держали за руки, за плечи, приобнимали, гладили по голове, целовали… Мацуо не упускал ни одной возможности прикоснуться к нему и, не обнаруживая сопротивления, ни в чём не стеснялся. Он сам же рисовал границы на коже Могами: скользящими штрихами и дыханием, и сам же стирал их поцелуями. Он смотрел на него, светлый, смелый и растрёпанный, как солнце. Он был тёплый, жёлтый, ласковый, и только прищуренные искры глаз — небесно-голубые. Он всего лишь навис над ним, а сверху уже давило, давила лихорадка, давила тяжестью человеческого тела… Могами вздыхал, пытаясь отгородиться от жара, и еле различал лицо Мацуо: только слышал, что тот ему шептал. — Ну, куда ещё?.. — переливался шёлковый голос. Могами открывал губы, но не отвечал. — В ушко поцеловать? — нежно смеялся Мацуо. Может, он и прав… Целовать… это то, чего Могами хотел с самого начала… А теперь из груди рвался крик, но получалось только измученно стонать: «Нет…» И даже этого не было слышно. Могами изгибался, и губы Мацуо целовали отделившийся от него силуэт. Но на этот раз боль не уходила в него: само отслоение ощущалось как свежевание заживо. И силуэты множились, забивая крошечное пространство между диваном и телом Мацуо, и отбирали возможность сбежать. Так больно, больно, больно: болела сама пустота. Мацуо покорно остановился, когда Могами схватил его за плечо. — Почему ты это делаешь?.. — хрипло спросил он. — У тебя совсем нет предположений? — мягко усмехнулся Мацуо. Использует… хищник… Могами больше не мог держать глаза открытыми и бесконечно падал в темноту, не способный потерять сознание. Держаться, держаться, за плечо, за раздробленные силуэты, за голос. Расслабиться — погибнуть. — Позволь мне ещё немного побыть с тобой, мой сладкий. Невозможно не слышать. Невозможно не хотеть… Мацуо припадал к нему снова и забирал у Могами всё — тяжесть, боль, мысли, его самого, даже пустоту… и он — это уже не он. Не он плакал, умоляя называть его чужим именем.

***

На этот раз Могами просто сбежал. Он не помнил, в какой момент всё закончилось и Мацуо его отпустил. Он ведь пытался всё исправить. Он пытался сделать мир лучше. Всем бы стало лучше, ему самому стало бы лучше… Он верил в это тогда и не мог не верить в это сейчас. Он пытался уйти — но силуэты следовали за ним, и болели, и стонали. На стенах, в окнах, продавленные сквозь решётки, повешенные на деревьях, везде — лица, гримасы, воспалённые глаза, гнилые зубы. Весь мир — просто серый карандашный отпечаток на бумаге. А под ногами — вязкая, кишащая бурыми червями земля, и нельзя останавливаться — они засосут и сожрут. Поэтому Могами шёл. Не знал, куда. Не знал, откуда: всё казалось одинаково блёклым и невыносимым, пока в голове пульсировало то жёлтое, тёплое, принимающее… Могами был привязан к нему. Могами чувствовал эту привязь везде. На руках: он не мог поднять их, не мог ничего сделать. На сердце: верёвка рвала его из груди. На шее: невозможно вздохнуть. Невозможно не слышать, невозможно не думать, невозможно не жаждать. Он стоял на высокой крыше и видел перед собой весь мир. Он сжимал пальцами железную решётку и стискивал зубы. Он сделал бы что угодно, лишь бы прекратить боль. Он ведь… уже это сделал. Его руки в крови, его шея сломана: он искал смысл везде, перебирал пути, чтобы сделать всё лучше, платил цену всё выше и выше… а боли стало только больше. Он — это боль. Он тот, кого надо было исправить, выпотрошить и распять. И он избавился от себя, но это не помогло. Если бы он мог сделать это ещё раз… Может ли Мацуо?.. Это то, чего он добивается?! Нет, нет, нет! Он постоянно в его голове, внутри, Могами отравлен им, и каждый его отпечаток заражён тоже, и они рассеяны по всему городу, по всему миру, в жизни и в смерти… Могами резко обернулся. Силуэты обступали его. В каждом — Мацуо, улыбка, исцеление, лекарство… но никому нельзя верить, никто не может пообещать, что Мацуо — другой, что его можно подпустить, простить, касаться. Мацуо — тот, кто желает Могами больше всего зла. И красный силуэт столкнул Могами с крыши. Он падал, и воздух раздирал его на лоскуты. В кишащей тьме, в чавкающей пасти, в красном цвете преисподней Могами кричал, и его раздавливала многотонная тяжесть. Тысячи человеческих тел. Силуэты сыпались сверху, толкали его, когда он пытался встать на ноги, давили на грудь, выжимая из неё рыдание и вопль, и хватали за горло. «Заткнись, ты слишком громкий», — твердили ему гнилые оскалы. «Ты сделал недостаточно». Тысячи глаз смотрели на него, а он не мог дышать. «Ты недостаточно пуст. Ты не выполнил свой контракт». Всё правильно. Он не имеет права умереть. Они должны забрать всё. Может, и боль тогда кончится, надеялся Могами, хотя твёрдо знал, что это неправда. И одна рука тянулась к нему, но не пыталась ухватить. Гладкая и холодная, она расталкивала кошмарные силуэты, пока среди них не показался образ. Звонкий, сияющий, изящный; голубизна глаз заполняла его целиком, и он видел крошечного человека, скрючившегося в грязи, и смотрел, и улыбался горько, не насмехаясь. Он потянулся рукой вперёд, чуть отдёрнул, осторожничая, как обычно, и раскрыл ладонь, предлагая схватиться за неё. Силуэты расступались и таяли, превращаясь в волны ласкового тепла, которые мягко омывали и гладили щёки Могами, и поднимали его, толкая навстречу, умоляя: схватись, держись… Сделать это сейчас… и всё будет кончено. Осознание сжимало голову в тисках: если Могами поддастся в этот момент, то окажется марионеткой навсегда. Власть Мацуо над ним станет абсолютной, такой же абсолютной, как его образ, нависающий сверху, улыбчивый, обещающий сострадание и утешение. Стоит Могами протянуть руку, и в неё вцепятся клювы стервятников. В мире, где люди пользуются даже чужой уязвимостью и страхом потери, Мацуо существовать не может. Могами закрыл глаза и бежал, понимая, что привязь не даст ему скрыться. Но он ещё способен всё исправить, даже если расслоится полностью и не останется ничего, даже если весь мир окрасится красным, ему станет лучше.

***

Могами не помнил, как вернулся в квартиру Мацуо и откуда взял нож. Но его руки совсем не дрожали, когда он стоял на пороге спальни. Шаг внутрь — единственный правильный шаг. Вдоль тихих, ровных линий половиц… Мимо окна — блики на лезвии ножа горят как искры глаз, которые погаснут навсегда. Могами перережет каждую верёвку. И первые секунды будет дышать, дышать, дышать… Он ещё помнил, как это было. Когда он наконец-то впихивал в жадные глотки всё, через что пришлось пройти ему самому, старался как можно дольше тянуть мгновения той боли, с которой он провёл полжизни. Первые мгновения после убийства — такое сладкое, тягучее облегчение, будто во все вены разом впрыснули морфия. Ощущение полёта. Эйфория свободы. Можно кричать, смеяться, бежать, и падать, и подниматься — и ничего не чувствуется, кроме лёгкости. Плевать, что будет дальше. Он достанет свою дозу минутного облегчения. Мацуо будет кричать и вырываться, но к этому Могами давно привык. Предсмертные крики и мучение, которое переполняет полое раскрытое горло, капает через край и льётся, льётся, льётся, пока весь мир, карандашные наброски не впитают краску. Они всегда пустые, значит, могут вместить больше, бесконечность, целый океан… И мокрая бумага чавкала под подошвами. Могами остановился. Слишком громко. Лишь бы не разбудить… От этой бесконечной красной сырости у него чесалась кожа и мутился взгляд. Он хотел откинуть со лба мокрые прядки волос, но не стал. Голова грозилась лопнуть от любого прикосновения, и глаза пульсировали. Красной краски станет немного больше. Теперь-то какая разница?.. Могами стоял над постелью с ножом и смотрел на мрамор спящего лица. Сразу — в сердце… Нет, в горло… В самое мягкое — в живот, раз, другой, третий. Рукоятка ножа — скользкая… Нужно пересечь последнюю линию, и всё закончится. Мацуо больше никогда не принудит думать о нём. И желать будет совсем нечего. Он — последняя опасность, он мерзавец, он пытается подчинить, он заставил мечтать о нём и верить, что всё могло бы быть по-другому. Могами разрежет его и всё заберёт обратно, свою волю, свои мысли, свою сущность и привязанные к ней ниточки. Они наконец-то перестанут затягиваться и кромсать грудь… Белая, вздымающаяся грудь. В ней — сердце, над ней — лезвие. В ней — солнце… Могами только на секунду подумал о нём, как вдруг небо распахнулось. Мацуо открыл глаза и очень быстро заметил нож. Вздрогнул, судорожно вздохнул, пытаясь отпрянуть — постель держала — а Могами будто отразил его и чуть не рухнул назад. Он ещё мог бы броситься, пока Мацуо не отошёл от сна, но не сделал этого. Внимательные, понимающие глаза смотрели на Могами и вдавливали в темноту. И внезапно он не нападал, а защищался. Он слышал, как сердце мечется в нераспоротой груди, но сам Мацуо, приподнимаясь в постели, двигался так плавно и намеренно, что это биение казалось угрозой. Раньше солнечное свечение Могами только мерещилось; Мацуо светился по-настоящему сейчас, в темноте, в разворошённой постели: бледный, острый, твёрдый, как тонкая дуга полумесяца. И неумолимо наблюдал. Оборотная сторона солнца — луна. Жуткое, непохожее ни на что существо, выделяющееся из окружения почти неестественно, и твёрдое — неоспоримо целое. Самое простое, что может быть в мире. И его голос звучал ровно и смиренно, когда он сказал: — Что же… до этого дошло. Он… ждал. Он знал. Значит — сейчас тот самый момент. Он применит свою силу, нечеловеческую силу, он свяжет Могами, и всему настанет конец. Всему настанет конец… И почему-то было невероятно тяжело поднять руку с ножом, а слова скреблись в горле. — Я убью тебя, — хриплым шёпотом выговорил Могами. — Да… полагаю, я уже ничего не могу сделать, — тихо сказал Мацуо. Это тоже — трюк. Капкан. Он ждёт, когда жертва приблизится, и тогда… Но, может, Могами ещё успеет. Что ему остаётся? Бежать? Оставить эту силу неуничтоженной? Он метнулся к постели. Лезвие сверкнуло, но разбилось о лунное сияние. Мацуо даже не вздрогнул, когда Могами приставил нож к его горлу, задирая скулу и обнажая голубизну глаз. Их взгляд был таким беспомощным, жалобно умоляющим… Губы Мацуо приоткрылись, но он ничего не сказал. Могами… ошибся. Мольба была совсем о другом. — Ты… ты хочешь умереть! — воскликнул он, отшатнувшись. — Вовсе нет, — покачал головой Мацуо. — Я хочу жить. Мои подопечные… Они только начали доверять мне после того, через что мы прошли… А у меня появилось время, чтобы быть с ними и дать им всё, чего они заслуживают. Я… только начал жить заново, — говорил он, и тени слёз затягивали небо. — Я впервые свободен. Но… я влюбился в тебя и понимал, чем это закончится. Я знал, на что иду. Я хотел о тебе позаботиться… Убей меня, если так надо, и прости, что я не справился лучше. Я влюбился так сильно и просто не смог… Мацуо запнулся и закрыл глаза ладонью, улыбка кривила его лицо, смех исковеркал голос, и Могами захотелось отшатнуться сильнее, чем когда-либо прежде, но он стоял, оцепенев. Глупец. Не вонзил нож вовремя и сам оказался пронзённым… так казалось в первые секунды. Чем больше он думал, тем больше слова Мацуо напоминали не лезвие, а какой-то чудовищный клубок, спутанный и грязный. — Ты ненормальный… — только и смог проговорить Могами. И Мацуо снова открыл ему лицо. Снова белое, чистое, но теперь — мягкое, теперь он не наблюдал… наоборот, он хотел, чтобы Могами смотрел на него и видел. И его пленительное притяжение не давало отвернуться. — Наверное, — ответил он. — Но это — то, кем я являюсь. Я такой. Я это я. И ведь он… никогда этого не скрывал. Он ничего не скрывал с самого начала. Как он любил. Сколько усилий он вкладывал в то, чтобы быть с ними, изучать их, понимать их, заботиться о них — о его подопечных. А Могами видел только то, что хотел видеть: приказы и контроль, и не замечал, что его можно сломать при отсутствии доверия. И игнорировал, сколько Мацуо плакал над теми, кого потерял. А как он ненавидел… У него были свои поработители, и их он презирал, против них он пошёл не однажды: доказательство перечёркивало его глаз. Он пошёл против своего хозяина даже тогда, когда мог просто убежать, и погиб бы… если бы Могами не вмешался. А без него он готов был биться насмерть. Он всегда получает то, что хочет… даже если цена выставлена наивысшая. Профессионал. Бывший террорист. Человек, который перешагнул все границы человеческого. А Могами почти убил его. Но всё-таки не попался на свою собственную уловку. Не убил ли?.. Нож звонко ударился о половицы. Но перед глазами всё плыло, красная краска залила их, и Могами не мог разглядеть… Он видел труп Мацуо, лежащий у него на руках, разорванное горло, разрезанная грудь, разделанный живот. Откуда ещё мог взяться этот красный? Что Могами натворил?! Сырость безостановочно лилась наружу — её слишком много — пропитанный кровью мир схлопнулся и давил на горло. Могами задыхался. Перед глазами мелькал маслянистый свет дешёвой лампочки и разжигал в агонизирующем сознании костры предсмертного бреда. Ничего не начиналось. Ничего не закончится. А Могами… хотел бы пожить ещё немного?.. — Иди ко мне. Он шёл вслепую на знакомый голос, шатаясь и запинаясь, пока его не взяли за руки. И спальня снова обретала чёткие очертания, а Мацуо источал ласковый свет, которым Могами не мог надышаться. — Сюда, сюда, мой сладкий… Мацуо усадил его перед собой на постель. От макушки — по волосам — по плечам — к талии, ладони текли, и под их мягкостью силуэты наконец-то соединялись в один, пока Могами не почувствовал… он — это он. И он привык к прикосновениям настолько, что они ощущались родными. Мацуо льнул к нему, тёплый — только что из-под одеяла. И каждый вздох ещё давался с трудом, надрывно и стонуще, и тело рассыпалось бы, если бы его не держали. Поцелуи ложились на него беспорядочно, напористо и почти беспрерывно. И уголки глаз невыносимо жгло, когда губы Мацуо соскользнули со скулы и прижались к беззащитной шее. Могами почему-то ожидал, что там будет резать и рвать… но оказалось так же нежно, как и везде. Он столько раз спрашивал у пустоты, почему совершенство вселенной не раздавило его, когда он лежал в его ладони… Должно быть, для того, чтобы он ощутил, что это такое — искренний поцелуй. Должно быть, оно это и имело в виду, когда говорило, что только благодаря вере друг в друга люди способны выжить. Только когда Могами вскрикнул, поцелуи остановились. И тогда же он осознал, что впервые кричит не от боли, а от её отсутствия. Он думал, что поверить человеку будет ещё одной пыткой: отдаться неизвестности на растерзание, зависнуть в прыжке и застрять в предсмертных мгновениях на долгие, долгие годы, пока его не предадут снова. Но пока что он ощущал себя растерянным. Не знал, что думать, что делать, что чувствовать. От того, какой разглаженной чувствовалась шея, было неуютно, но не больно. Время шло, а хуже не становилось. И только теперь Могами начал замечать, какая гладкая и приятная кожа у Мацуо: когда его лицо так близко, и они соприкасаются лбами, и в голове становится легко. У него красивая линия губ, которой очень подходит улыбка, у него нежный, не слишком яркий и не слишком блёклый румянец. У него колотится сердце. Он жив, он на самом деле жив. И он стал ещё ближе к Могами: его рука легла на затылок, другой он взволнованно цеплялся за плечо, в тот момент, когда дал по-настоящему распробовать свои губы. Всего несколько мгновений — горячо, бережно, живо, всё желание, всё терпение выплеснулось в самом близком и интимном касании, и Мацуо оборвал поцелуй, давая Могами отдышаться и осознать… он не хочет, чтобы это заканчивалось. И когда Мацуо поцеловал его снова, он отвечал, принимал пылкость, поддавался сбивчивым движениям рук, не понимая, как, почему, его ли это воля… Он тянулся вперёд, хватая губами свободную страсть Мацуо, но мог думать только о том, что это за сорт гипноза. И стараться верить, что ответ — никакой. Ведь он… хотел этого так сильно и так давно. И когда контакт прекратился, а руки Мацуо ослабли и скользнули вдоль спины, Могами не мог пошевелиться и ждал: что сделают с ним, бессильным, теперь. И ответ был — ничего. Мацуо улыбнулся и обнял его, прижавшись щекой к шее. — Я буду с тобой, Кейджи, — прошептал он. — Я позабочусь о тебе. Я принимаю тебя... Кейджи. Мой Кейджи... В оцепенении Могами чувствовал, что Мацуо дрожит, его сердце мечется, он слаб, он готов упасть: в его объятиях так отчётливо читался пережитый ужас, тот его оттенок, который ни с каким другим невозможно перепутать. Ужас перед смертью. Мацуо искренне ждал смерти, но выжил, и пытался в тесноте прикосновений рассказать, как ему легко теперь. У него получалось. Взгляд Могами полностью прояснился. Он видел, что комната — это просто комната, тело Мацуо — обычное, хрупкое, человеческое, и ни следа бреда не осталось вокруг. Всё, что случилось, было горькой действительностью, и Могами помнил всё — и немного больше. Крошечная искорка надежды, вспыхнувшая на ещё более крошечную долю предсмертного мгновения — и всё же он цеплялся за неё когда-то. Она сохранялась в нём все эти годы. Может быть, теперь он узнает, что было бы, если бы тогда его спасли. И он, и Мацуо оба преодолели смерть. В этом — их понимание, в этом — исток их доверия, и может быть… может быть, на этот раз Могами по-настоящему станет лучше. Он — призрак, но ему удалось поднять руки и положить их на спину Мацуо, впервые делая объятия обоюдными. Он изменился. И несокрушимый, непостижимый чёрный силуэт вселенной тонко улыбался ему и говорил, что у него есть второй шанс.