Fault

Лес с неохотой проявлял себя, совсем не хотел показываться в поле чувств. Пустырь как всегда принимал своими тёплым запахом полыни, грязно-жёлтой поникшей сухой травой и, нынче, тёмным облачным небом. Как бы то ни было, здесь можно было обойтись совсем без света, (а был ли он?) но необычайная влажность и грузность атмосферы говорили о состоянии неба вполне отчётливо. По ногам, совсем немного прикрытым короткими шортами, то и дело били длинные колосья, занёсшиеся сюда и самопосеявшиеся самим чудом. Щиколотки, будто бы совсем отдельно от остального тела, то и дело с каждым шагом опускались в холодный уземный воздух, как в воду. Набрести на груду старых, проржавевших каркасов машин было для Фауст в новинку. Неужели Дом так сильно обозлился на бестолковый длинный язык Донгранга? Непросто было забраться на это загромождение. Белые тонкие пальцы хватались за проржавевший, истончившийся, осыпающийся металл, изредка за лакированную скользящую поверхность или вовсе за резанный край выбитого не до конца окна. Носки ступней то и дело соскальзывали из-за гладкой подошвы парусин, бились и царапались о острые края колени. Но ей всё же удалось забраться наверх. Она встала в полный рост, прислушалась, ни свиста, ни Леса она не учуяла. Однако, кое-как он всё же раскрыл своё местонахождение: тонким сладковато-горьким запахом жухлой промокшей от дождя листвы. Спускаться было ещё сложнее, но и с этим девушка справилась через некоторые долгие... мгновения. По эту сторону пахло шинами и почему-то откуда-то навевал запах чужой постели, быть может, И Санга, очень похоже. Следуя за жухлой листвой, Северная всё-таки наткнулась на Лес. Изредка в разговорах ходоков ненароком проскальзывали завуалированные и скрытые под гущей хвойных веток слова о том, как приходилось в тот или иной раз ухищриться, чтобы достигнуть его, нутра Дома. Однако, её оно пускало с охотой и всегда встречало добродушием и распростёртыми объятиями, никогда почти она не говорила ни слова о том, где так долго пропадает. Чтобы дойти до Леса пришлось пойти прямо через бурьян, он неприятно путался в ногах, заставлял спотыкаться и почти что падать, и сам готов был поймать мягкой подушкой. По коже постоянно пробегало ощущение ползущих насекомых, наверное, особо яркое оно в этот раз, потому что она не побрила ноги. Вот послышался свист, они уже её учуяли. Обострился запах жухлой листвы, теперь Лес его даже не скрывал. Опушка близко. Вкушать запах этого места было куда приятнее после дождя, в краски словно добавляли больше пигмента и лес пестрил разнообразием нот. Было весьма утишительно знать, куда идти, иной раз нутро скрывало очерченные духом дороги и заставляло побродить кругами прежде, чем найдёшь куда держал путь. Колени уткнулись в подушку из опавших холодных мокрых листьев, Фауст поёжилась и руки её по привычке погрузились в скрытое под всяческими лиственными и хвойными ветками тепло. Детёныши свистуна льнули к рукам, прося себя забрать снова. Безотказно, так девушка и поступила, прижав тёплые и мягкие, пахнущие чем-то диким и в тоже время сладким, крохотные тела к своей груди. Мелодичный диссонансный свист наполнил пространство вокруг, они ещё не умели петь и слушать как взрослые, только подрастали. В очередной раз она усадила их обратно и прикрыла ветвями, чтобы уберечь это тепло от зябости кругом. На этот раз пришлось раздвинуть колючие ветви куста и убрать часть недавно опавшей листвы, чтобы найти её, кроличью нору. История у этого места долгая, но рассказать о ней в нескольких словах нетрудно. *** -- Ты когда-нибудь натыкалась на зеркала Там? -- оборвал нависшую печальную тишину парень, когда затих даже по обыкновению шумный двор. Долгая пауза снова свесила это тёмное полотно на них двоих, Донгбек она совсем не касалась, она всегда выглядела отрешённо и такие звуки, а именно их отсутствие, никогда не смущали её непоколибимое нутро. Наконец, Фауст поняла, что обращаются к ней. -- Нет, -- коротко и лаконично произнесла она. Затрагивать тему Изнанки и навешивать на себя лишний гак проблем не хотелось. -- Сходи на край пустыря, там ты найдёшь его. Многое поймёшь, -- добавила Линдера, ловя на палец последнюю осеннюю бабочку. -- Разве это не значит, что Дом отверг его? -- наконец повернувшись к сидящей близ парочке, поинтересовалась Фауст. -- Он сам дал нам это сделать и спрятал, -- никакой ясности ответ И Санга не внёс, нужно было время, чтобы прочесть между строк. *** И сейчас она уже читала. Забрав, тогда, ещё давно, то зеркало, Фауст поняла, ждали именно её вмешательства и теперь жалела, что не спросила о большем, раз таковым было желание Дома, он не стал бы злиться за такое. Чувствовали ли Анемон и Линдера это место так же, как было дано ей - не известно. Однако, Фауст была уверена что тем или иным образом, но их творение тянет их к себе, возможно, они просто пожалели времени. Северная тем временем уже расчистила ход и не страшась нырнула туда головой вниз. Ощущение свободного падения охватило её тело, от этого всю её передёрнуло и познобило, но вскоре всё уже было в порядке. Сознание распалось на атомарные единицы и собралось вновь уже с неизбежным убытком, однако ж и преходящее здесь что-то было, потом оно, конечно, куда-то частично девалось, вероятно, оставалось здесь, если не записывалось на свободные участки реальной части самого её существа. Тихие звуки шагов охватывали вагон и отражались от его стен, уши лишь изредка в моменты затишья движения могли уловить это эхо. Полы красной длинной куртки заглатывали встречный воздух и выплёвывали его вниз, ниспадая, раз за разом. Тяжёлые клейморы были оставлены на месте четыре вагона назад. Вид этих движущихся помещений вызывал чувство неотвратимого одиночества, тоски, а так же безбурную тревогу, охватывавшую всё тело, сковывающую движения, как зверский холод, обмораживающий пальцы, руки и ноги. Переходы между ними казались слишком шумными на фоне мертвенно недвижимой тишины внутри. В тёмных окнах переферийное зрение изредка захватывало единственную белокурую фигуру, алеющий огонёк по левую руку по прежнему был непривычно пугающим, руки же вопросов не вызывали давно. Никого нет. Она давно сбилась бы со счёта вагонов, если бы взялась за это, однако сейчас, когда от ощущений на сердце вспыхнула острая волна тревоги и безотрадности, это не имело значения. Там кто-то был. Вагоны так же немо двигались дальше, и она поспешила. Желание развернуться и уйти обратно, в начало поезда, никак не покидало, то и дело мешало сгибаться суставам ног, заставляя снова и снова спотыкаться, пока грудная клетка изнывала от гложущего тремора. Послышались звуки, тело парализовало. Кто-то не по человечески стонал, созвучие и резонанс этих мучений, обращённых в волны, вызывали, если не больший, то равноценных страх, как от человеческого страдальческого крика о помощи. Она не чувствовала ничего в следующем помещении, никого не было. Пока не раздался хлопок двери и уверенные тяжёлые... знакомые и родные шаги. Мозг уже не отдавал отчёта, тревога уже давно прибилась к потолку и возрастать боле не могла, слилась со всем остальным. Холодное белое и без всякого вмешательства лицо сохраняло мраморный стоицизм, пока сердце раз за разом пропускало удары. Броня глухо звенела, тяжёлые импульсы шли через пол от стальной обуви. Вопреки панике она распахнула дверь и перешла в следующий вагон, на всречу ей. Сознание тут же озарили ужасающие картины писанные кровью, ещё живые, дышащие кучи мяса, лишь отдалённо напоминающие людей молили о пощаде своими хрипами и стонами, лишившимися оттенков чёткой речи из-за вырваных связок или перерезанных глоток. В том вагоне, впереди, часть из них ещё живы, а кто-то уже упокоился без мира, лишь в инфернальных муках варварских деяний. Мозг вернулся к обработке зрительной информации. В этом вагоне были лишь они вдвоём, и, явно, нужно было пожалеть о том, что не убежала раньше. Улыбавшиеся голубые глаза напротив вдруг исполнились отвращения и серьёзности, кончик гвоздевидного меча снова заскрипел, волочимый по полу беспечной хозяйкой. Когда дверь в прерыдущий вагон открылась, оружие уже вознеслось и было готово к атаке, однако Фауст успела почти что выпасть в помещение, отворив и следующую дверь. Она же, только с жёлтыми прядями, не отставала, полоснула острым кончиком по спине, под разорванной курткой и халатом проступила первая кровь. Это она, Та Кто Хватает, и встреча эта не сулит ничего хорошего, отнюдь. А разве те "люди", чьи образы проскользнули в голове, разве на них была не одежда фиксеров её офиса? Если они все мертвы... Она не успела пробежать даже через один вагон, подсечкой её сбили с ног. При ударе об пол все внутренности тела содрогнулись, глубокий вдох последовал за быстрым выдохом от сжатия лёгких. За кратчайшие доли секунд удалось оказаться в менее уязвимом положении. Рукой она отбила лезвие, пройди оно дальше и зацепило бы шею. Пришлось развернуться лицом к противнику, секунды промедления у следующей двери будут стоить больше, чем могли бы, слишком большой риск просто бежать. Шпиль пробил грудь, не лёгкие, но что-то рядом, боль пришла не сразу, но тело отреагировало на действие. Кисть в латном рукаве собрала и сжала волосы на темени, притягивая её лицом к лицу к себе. -- Не ты ли представительница вашего еретического офиса? -- Та Кто Хватает выждала краткие секунды, пока мечь входил глубже в тело, уже пронзив его насквозь, -- Отвечай! Её глаза были исполнены отвращения и гнева, оно и понятно, будет ли таковая картина приятна человеку, питающему ненависть к протезам: её зеркальная версия, одно лицо, со всеми различиями это всё равно она же, с протезами... Был ли смысл отвечать, если правда её лишь раззадорит. Протезированная рука перехватывает плоть на рукояти меча, не позволяя сдвинуть его с места, вторая сжимает горло. В светлых глазах блестит ярость и азарт, латная перчатка дёргает за волосы, некоторые из них, застрявшие меж пластин, вырывает, кажется, не нарочно, но будь её воля, она вырвала бы все. Пальцы усилием пережимают обе сонные артерии и через долгие мгновения разум впадает в забвение. Твёрдый пол под ягодицами холодит кожу, руки тут же тянутся потирать плечи, а колени подтягиваются к груди. В её укромним закутке коридора в нише сквозящего окна всегда холодно, особенно зимними днями, исполненными морозом. Спускаясь с подоконника, она в полной мере ощущает насколько окоченели конечности и мышцы. А в голову ударяют воспоминания с зеркальной изнанки. Одно за другим проходит мимо, все они обыденны и пусты, кроме двух... Тело из самого нутра пробивает тремор, сердце всё это время стучало, желая покинуть уготованное ему ложе, она даже не замечала этого, пока перед глазами не проявилась причина. Никогда раньше не отпечатывались в памяти такие моменты. Быть может, это и происходит впервые, когда она пробила то, что сама же нагородила, и встретила себя... Стоило бы обеспокоить своим наблюдением И Санга, быть может он единственный, на пару с Донгбек, кто способен исправитьэтот недуг зеркала. Или она виновата в случившемся сама и помощи ждать не стоит. *** -- Значит, вы с этим не сталкивались? -- подняла она вопросительный взгляд на И Санга. -- Не совсем. Донгбек может и сталкивалась, -- покривив губы, произнёс парень и, помолчав, продолжил, -- Она и словом не молвится мне о своих отлучках. -- Сам не ходишь ведь, -- догадывается Фауст. Вправду, Анемон не ходок, лишь прыгун и на изнанке был только раз. Смутно зналось ей, что вожак птиц (Донгбек) таскает его туда за собой, и то изредка. -- А так, сказать я тебе ничего не могу. Линдера, знаешь, в могильнике, она б тебе что и сказала, да добраться до неё... -- Ещё та задачка, и это знаю, -- поднявшись на ноги, Северная вздохнула и обернулась к двери, -- Ваши, должно быть, уже идут с ужина, пойду я. С этими словами она удалилась из временно пустовавшей и по привычному тихой, как братская могила, комнаты птиц. Нет ей помощников в этом деле, то ли разбираться самой, то ли бросить это зеркало к чёрту, лезть на рожон ведь себе дороже. Во всяком случае, нынче лучше воротиться в комнату своих, хоть Фазаны и выходят со столовой позже остальных, задерживаться не в её привычке. *** -- Ну и с каких таких радостей тебя не было на ужине? -- скрестив на груди руки, изрекла Оутис, стоило отворить дверь и показаться в комнате. Всё-таки припоздала, но и они своей привычке изменили, не беда. Обычный командный тон казался уже таким заезженным, что и откликаться на возмущения Северная не стала, прошла мимо и забралась на свою нишу двухъярусного ложе. Эффи и Донгранг, судя по всему, вновь что-то не поделили. До чего же забавно из раза в раз было наблюдать за тем, как два зачинщика, на деле умеющие только языками чесать, призывали на подмогу своих товарищей. Эффи, в угоду своего диагноза, хрупких костей, был под эгидой не только страха других перед пауками, но и Сод, обладающей физической силой, какой не обладает и половина парней в этом пансионе. Донгранг в свою очередь, имея под крылом двух легавых, не страшился пускать их в словестные перепалки, однако выглядело это, не осудите, до боли под рёбрами смешно. Шренне не то что чихуахуа, вправду, скорее овечка, сквернословит, а сама тясётся как осиновый лист. Самджо - другое дело, держался прямее и серьёзней, но и в его речах не было ничего, что вызвало бы уважение. Однако, не в этом был интерес сейчас. Что же делать с Зеркалом? Рискнуть и всё же вырвать семя проблемы, пока не стало хуже или поберечь себя до момента, как из могильника пустят Линдеру. Хотя, а действительно ли знает она что это? Быть может, не в зеркале раздор, а в её душе или сознании, раз такое твориться. Завтра, всё завтра... *** День выдавался не то что удручающим, откровенно скверным. За окном бушевал снег наперебой с дождём, нечасто замечаешь такое явление, было холоднее обычного, даже в жилых комнатах, не говоря уж о классах. Промёрзшая до последнего сухожилия девушка, укутавшаяся в плед, вышла из комнаты и по привычке пошла искать утешения у дома, на изнанке. Там, может, и не теплее, но хотя бы ей рады и радушно примут, как второго в иерархии Дома ходока. Первым, знала Фауст, был Демиан, её же состайник, которого пока не станешь искать - не увидишь, больно складно он ускользал от взглядов других. Кажется, был бы он один в пустой комнате, зашёл бы кто проверить, что за помещение, так и не увидел бы его. В общем, то не так важно. Демиан, кажется, больше любил всё таким, какое оно есть, и пустырь, и лес, и поле; проронил даже как-то словцо о том, что облюбовал поле поросшее репейником, подлец, ведь и репьи не таскает оттуда, как выходит то так... Ненароком каждый то листик, то палочку в волосах иль на одежде принесёт, он - ничего. Словно призрак. Запахло травой, высохшей внутри и жухлой, дождь и в этот раз оставил все кругом грузно благоухать. Прикосновения кончиков пальцев к облитым и мокрым шинам усмиряло буран в голове и чувствовалось, как груз медленно спускается с сердца. Обыкновенно бивший по ногам бурьян будто бы оглаживал голые голени беспрепятственно пропуская вперёд. А впереди вдруг встал лес, раздался свист, однако, воспротивившись везению, Фауст развернулась и зашагала прочь, вглубь пустыря. Бурьян вдруг стал путаться в ногах и она упала. Так ли лес её звал? Оказалось, что да, когда через добрый неведомый промежуток времени сосны опушки снова её поприведствовали, а из чащи послышался уже не свист, а жалобный писк. Подлец. Зайдя в Лес,она прошла вдоль опушки и дугой стала огибать ориентир, под ногами шуршали промокшие листья и чавкала вязкая грязь. Кустарники орешника, как на зло, преграждали путь снова и снова. Носознанное усилие ускользнуть обратилось противостоянием самому дому и всё же он её вынудил. Пушистые детёныши свистуна встретили её руки счастливыми возгласами, однако Северной сейчас было совсем не до этого и, недолго погладив их, она нырнула в куст и скрылась в зеркале, ведь именно этого ожидал от неё Дом и нет другого выхода, кроме как повиноваться или уйти совсем. Интерес ведь берёт верх над страхом, когда думаешь, что всё будет в порядке? Просыпаться в том же самом поезде оказалось слегка тревожно. Привычные звуки раздавались кругом, успокаивая разгорячившийся разум. Но вскоре до обаняния добрался странный запах... Запах ненароком полившейся из носа крови. Он будто бы жевался во рту, вызывая пока что только приятную дрожь внутри, как бывает всякий раз. Но стоило подняться со своего места и Фауст тут же обнаружила источник этого ощущения. По полу тянулся кровавый след, что-то волокли по полу, что-то раненное, но отнюдь не труп, следы сопротивления были различимы на всём вокруг, но сил, явно у объекта было немного. Сколько вагонов его так тащили? Ухватив в руки массивную чету бимануальных мечей она зашагала по коридору путём преследования самой себя. Кровавый след неизменно вел по прямому и очевидному пути, однако очень скоро пропали указалели направления, жертва выбилась из сил и не оказывала сопротивления, волочимая мёртвым грузом. Несмотря на это, направление измениться, очевидно, не могло. Идти пришлось долго, пока на пути не начали появляться изуродованные тела некогда соофисников. Протезы безжизненно, как и их хозяева лежали на полу. Выпустив один из предметов из руки она даже не оглянулась на него. Миновала очередной вагон, каких прошла не с один десяток. Рука, прислонённая к стене вагона раздражающе стучала по поверхности и трещала, ударяясь одними своими же сегментами о другие. Возможно, так она сможет привлечь внимание Фауст и раздразнить её прийти сюда поскорее, уведомить, что если она здесь, то не одна. Ускорив и изрядно увеличив шаг, Фауст преодолела ещё несколько вагонов, дыхание уже сбилось, но она, наконец, добралась до контрольной точки. На полу лежала бездыханная... половина чьего-то тела? Кишечник, точнее то, что от него осталось, шлейфом стелился через почти весь коридор, толстая кишка отделилась от процессии давно, по пути её видно не было, а может быть слилась в кашу с другими телами. Желудок лежал близ тела неуместным будто бы плодом какого необычного дерева, лёгкие тоже остались в теле, но насчёт остальных органов уверенности не было. Паталогоанатомом белокурая не желала становится и в самые мрачные годы проживания в этом мире, поэтому просто двинулась вперёд, минуя остатки чужого тела. Заходя в следующий вагон, она ощутила, её зов был услышан. Что-то приближалось сюда, к ней. Не стоило медлить. Глаза заблестели и свободный от оков меч проделал в белоснежной двери одного из купе продолговатую дыру. Услышав чей-то испуганный вздох, она отодвинула дверь в сторону. Ожидаемой и очень желаной находкой стали работники офиса многоруких, видно, они убежали и здесь заменяли свои порубленные аугментации на новые. Фауст поспешила дальше, звуки, которые она слышала теперь студили кровь в жилах. Страшно было столкнуться с их источником, но не бежать она не могла. Кричали люди. Молили о пощаде и звали на помощь. Казалось, ревербация совсем отказала здесь, сколько бы она не бежала, первый вагон, третий, седьмой(?), звуки не приглушались, были совсем рядом, рукой подать, но источника никак было не достичь. Крови тоже не наблюдалось, может это и совсем не люди были. Желание помочь сменилось мутным сомнением, вдруг и вправду не люди, а лишь приманка. Но в следующем вагоне, куда она зашла уже уверенная в том, что никому не грозит опасность, оказалась Она и её соофисники. Отодвинутая дверь, безрукий, но ещё живой товарищ пригвождённый к стене. И другой, прямо под ножом неделикатного хирурга, мучился в агонии, хорошо, если в предсмертной и недолгой. Та, Кто Хватает обернулась к жданной гостье, ненадолго её лицо снова выразило бесконечно глубокое презрение и сильнейшее отвращение. Лезвие прошлось по глотке того, кто лежал на полу, и после пары задыхающихся вдохов всё стало тихо. Он захлебнулся в своей же крови. Тем лучше. Коридор не слишком баловал местом для двуручных мечей, но очень благоговел к длинному ловкому мечу. Несмотря на это, времени и усилий хватило, чтобы сдвинуть массивы в щит и уберечь тело от вёрткого жала. -- Посмотри же на это, -- лезвие сунулось меж двух сегментов и раздвинуло щель, атаки не последовало, -- Разве от этого не становится дурно тебе самой? Высмотрев в щели то, на что ей указывали, Фауст тяжело вздохнула. -- Конечно становится. Ты убила и искалечила моих коллег, -- ловкость и преймущество атаковать первой позволило отвести тонкое лезвие подальше, а соперницу, к сожалению, не ранить, но заставить отпрянуть на безопасное расстояние. -- Ну-ну, не горячись так, -- проступило на её лицо некоторое будто обожание и доброта, когда она отбросила своё оружие и развела в стороны руки, -- Я безоружна, видишь? От такого немудрено было впасть в ступор, но, сохраняя бдительность, она продолжала держать мечи в полной боевой готовности. До чего же... стало неожиданно. -- Думаю, нам это не нужно, -- она осклабилась, было слышно. Обнимая её, Та Кто Хватает перерезала толстые провода мечей и они тут же с тяжёлым свойственным их весу грохотом выпали из рук на пол. -- Не волнуйся, здесь ты уже ничего сделать не сможешь, -- тихо прошептала она, -- Помнишь, выронила из руки предмет? Это был тот труп. Вдруг в голову стали проникать мысли, какие даже и не посмели бы здесь родиться. Силясь сжать руки в кулаки, она лишь прилагала безрезультатные усилия. -- А стук? Сигнал, извещавший о присутствии. Как думаешь, твоя ли рука стучала? -- помедлив секунду и зарывшись в белую копну волос на затылке рукой, продолжила, -- Это был латный рукав. Прямо перед грозой, сильной и не щядящей, воздух такой же тяжёлый и наэлектризованный. Дышать стало тяжело. Сердце не билось, его охватило частым, несвойственным тремором, будто кровь оно уже не качало так, как должно было. Умилившись глубокому потрясению боле, чем испугу, на её лице, Фауст сжала волосы на затылке и приподняла лицо ближе к своему. Закрыла глаза и, подчинив себе, поцеловала в похолодевшие, как у трупа, губы. Язык бесцеремонно проник в чужой рот, увлекая за собой её. Казалось, дикое исступление отхватило горячкой разум, но всё развеялось, когда жертва взбрыкнула, широко раскрыв глаз, выступили на ресницы капли мокрого. Бесстрастно отстранилась она от мучимой и, продолжая удерживать за волосы, позволила опуститься на колени. -- Правда ведь, язык самая сильная мышца в теле человека, но откусить его крайне легко. Слишком, -- вдруг выплюнула она изо рта кусочек чужой плоти, украдкой утащенный исподтишка, -- Инстинкт самосохранения не позволяет откусить его самостоятельно, другое дело, когда кусает другой. По прошествии остной боли, рот наполнился уже тошнотворным вкусом крови, тонкими струйками начавшей течь по стенкам горла и пищевода дальше. Фауст подняла на неё свой взгляд отчего-то полный отчаяния, но она прочитала всё так легко, вправду проникла внутрь её головы и читала всё книгой. -- Да, милая моя, нашла их не ты, я, -- снова озарил её лицо оскал, -- Но не отменяй своего вклада, это ведь ты убила их. Не преуменьшай вложенных сил, -- промолвила сладко, -- Ты теперь... часть меня, не иначе. Поднялись в этот раз её руки, а в ладонях зажато было тонкое ловкое лезвие меча, некогда сослужившего службу не ей. Снова взгляд её поднялся к истязательнице. -- Твои руки убили их. Твоих товарищей, -- молвила она дальше, -- Не хочешь ли ты избавиться от убийц в своём теле? Я помогу тебе очиститься и замолить твои ужасные грехи. Ты будешь чиста, моя дорогая...