Кроличья лапка

      Чимин приходит на кладбище как по расписанию. Пятнадцатый год он открывает калитку ровно в шесть утра первого ноября, уверенно минует могилы незнакомцев и оставляет букет белых клеверов и частицу воспоминаний на единственной важной для него. Особенно тоскующий и погруженный в себя, он облокачивается на надгробие и начинает свой рассказ, пока жёлтый шар, выплывающий из-за поникших ив, окрашивает небо в утро. Возможно, он выглядит безнадёжно отчаянным, пытаясь достучаться до младшего брата этими ритуальными штучками, коробкой с общими фотографиями и парой разных носков двадцать второго размера, но с каждым годом отпустить родную душу кажется всё невозможнее.       Тэхён слушает брата, не отвлекаясь. Он давно перестал считать дни или следить за календарём, но когда начинают опадать первые рыжие листья, с искрящим восторгом и детской непоседливостью нетерпеливо возвращается к своей могиле, ожидая Чимина. Скучает до замирания сердца и не может удержаться от объятий, когда видит самого близкого на свете человека. Знает, что его прикосновения обжигают холодом, но всё равно гладит чужие кисти, перебирая пальцы.       Чимин улыбается. Ледяные касания — лучшее во всём Дне мёртвых, ведь только так он может быть уверен, что связь остаётся крепкой, его слушают и слышат, к нему возвращаются. Он бы хотел хоть разочек не только почувствовать, но и увидеть повзрослевшего младшего брата, но каждый год собственная магия словно смеётся над его горем, давая сбой.       — Ты, наверное, вырос безумно красивым, — Пак с усилием открывает бурбон, вдыхая резкий аромат кукурузы и ванили. Отчаянно смотрит на «Джим Бим» и прикладывается к горлышку со злостью, словно именно золотистая жидкость виновата в смерти брата.       Чимин думает, что его младший действительно был бы катастрофически привлекательным юношей. Воображение рисует высокого парня, похожего на их отца, со смоляными кудрями до ушей, лисьими глазами с болотно-зелёными переливами и мягкой улыбкой во весь рот. Вот он радуется восходящему солнцу, подставляя щёки едва согревающим лучам, смеётся немного скрипуче и тянет за руку в янтарно-золотистый лес, но с новым глотком терпкого алкоголя образ окутывается чёрной дымкой, собираясь в совершенно незнакомый силуэт.       «Я скучал» раздаётся эхом внутри черепной коробки, глухо отражается от мраморных плит и разносится по округе, заставляя всё вокруг замолчать в тревожном испуге.       — Перестань, Чонгук, напугаешь, — Тэхён мягко прикасается губами ко лбу брата, и старший расслабленно прикрывает глаза от пробежавшего по коже холодка: знает, что он под защитой.       — Я тоже хочу к нему прикасаться, — мрачный юноша смотрит сердито, тая́ в глубине души досаду от невозможности быть рядом с объектом обожания. — Хочу быть с ним, — шепчет, не открывая алчного взгляда от темноволосой ведьмы.       — Знаешь же, что тебя должен позвать кто-то живой.       — Кто, по-твоему, должен это сделать? Все мои здесь, умник, — родители Чонгука виновато пожимают плечами с соседней могилы, поедая чужие сахарные калавера. Они-то смирились со смертью и чувствуют себя комфортно, находясь вместе по ту сторону, а вот их сын отчаянно жаждет снова оказаться видимым, тёплым, живым. Он хочет к старшему брату своего лучшего призрачного друга так сильно, что это срывает крышу, заставляет беситься до дрожи от несправедливости судьбы и разливать слёзы августовскими печальными дождями на рассвете.       — Ты правда надоел со своей одержимостью.       — Я не одержим, а влюблён! — черноглазый парень смотрит раздраженно, возмущенно пыхтит, раздувая ноздри, и только сильнее злится на собеседника. Ещё, конечно, на жизнь, но больше всего — на глупое, бесполезное, ненадёжное электричество, спровоцировавшее пожар в его доме пятнадцать лет назад. Он безусловно уверен: если бы он остался жив, уже встречался бы с Чимином. Вариант с отсутствием взаимной симпатии, разумеется, никогда не рассматривался в его черепной коробке, изначально признанный нежизнеспособным.       — Тогда просто попроси местную ведьму тебя выпустить, — Тэхён спокойнее заледеневшей реки: все силы украло ожидание праздника и встречи с самым близким человеком. Его голос разлетается по кладбищу параллельно с мягкими перьями встревоженного ворона, и одно из них черным пушком пролетает перед глазами Чимина, щекоча кончик носа и побуждая скромный чих.       Чонгук всё-таки безнадёжно одержим. Черты его лица вмиг смягчаются вслед за тронувшей губы улыбкой в ответ на самый очаровательный в мире (по мнению Чонгука, конечно) звук.       — Тэ, ты же дружишь с ведьмами. Попроси за меня? — Тэхён даже спустя полтора десятилетия не перестаёт удивляться тому, как любое, даже самое крошечное действие старшего Пака может превратить вечно мрачного и хмурого Чона в рисовый пирожок, украшенный сахарным сердечком. Парень действительно выглядит миленьким, когда просит о чём-то, связанном со своими романтическими чувствами.       — Может, мне еще вместо тебя Чимина поцеловать? — Тэ морщится, на секунду представив поцелуй с братом. Нет, конечно, он безусловно красив и его чёрные как сажа волосы такие длинные и шёлковые на вид, что невольно притягивают внимание, контрастируя с бледноватой для их краёв кожей, но мысль об обмене слюной с тем, кто менял тебе пелёнки и колдовал над колыбелью сказочные сны, кажется слишком экстремальной.       — Отвратительно.       — Согласен.       Тэхён задумчиво разглядывает светлеющее небо, укладывая голову на плечо выпивающего брата, и перебирает в голове имеющих достаточно власти и маны ведьм мира мёртвых.       — Я могу познакомить тебя с Юнги, — глаза напротив загораются надеждой. — Но дальше сам, я его опасаюсь.       — Сделал восемь ошибок в слове «хочу», — Чонгук нагло ухмыляется, зная о тёмных желаниях своего друга, но в ответ, к своему удивлению, получает не привычные отрицание и возмущение, а едва алеющие щёки и нервно закушенную губу. Может, он расспросит Тэхёна об этом в следующий раз.

***

      Юнги мрачный, неразговорчивый и вечно тусуется со своей лысой псиной древней породы. Чонгук даже как-то шутил, что все псы попадают в рай, кроме этих двух морд, за что немедленно получил по своей от Тэхёна.       Юнги — самая могущественная ведьма загробного мира, и иногда Чонгуку кажется, что существование душ «по ту сторону» держится только на нём.       Юнги по совершенно необъяснимым причинам неотрывно бесстыже пялится на Тэхёна, когда тот не замечает, и это наблюдение способствует рождению коварного плана по заключению сделки в беспокойной голове Чонгука.       — Я не могу пропустить тебя в мир живых, если тебя никто не ждёт. Тем более в оболочке из плоти и крови. Честно говоря, даже если бы тебя звали всем городом, я бы не стал, ты знаешь правила. Оттуда сюда — можно, наоборот — никогда, — Мин объясняет это назойливым душам каждый год, и это выматывает куда сильнее, чем практическая защита прохода между мирами. Он гладит своего Ксоло одними кончиками пальцев, и пёс расслабленно порыкивает от удовольствия, не сводя в противовес угрожающего взгляда, присущего охотничьим собакам, с гостей.       — Тэхён посидит с твоей собакой, пока я там, — Чонгуку, признаться, сейчас не до возмущенных возгласов своего друга. Он улавливает загоревшийся зелёным пламенем удовлетворения пожар в глазах напротив и легко дёрнувшийся в ухмылке уголок губ.       — По рукам, — Чон вне себя от счастья и больше его ничего не беспокоит. — С небольшой оговоркой, — он согласен на любые условия, так что кивает, даже не вслушиваясь.

***

      Чонгук не успел пожить достаточно, чтобы понять, как на самом деле важно полностью ознакомиться с инструкцией по применению до использования. Особенно если речь идёт о таком непредсказуемом явлении, как магический переход между мирами. Особенно, если этот переход обеспечивает Юнги. Чон обязательно предъявит ему за насмехательство! …как только вернётся в Миктлан в облике человека.       Чонгук больше не видит призрачную ведьму, но абсолютно уверен, что тот наслаждается заливистым смехом Тэхёна, порождённым маленькой проказой. Чёрные ушки падают на мордочку, закрывая обзор, и требуется ещё немного времени, чтобы справиться с управлением этими пушистыми антеннами. Он почти готов захныкать от отчаяния из-за своего облика, но тёплые даже сквозь потёртые митенки ладони подхватывают его с уставшим «Я провожу», и кто такой Чон, чтобы сопротивляться?       Это впервые, когда он видит Чимина без своей сизой дымки завесы, окружающей каждую душу. Оказывается, его волосы глубокого чёрного цвета, а глаза переливаются ярче «Радуги Девы», освещая всё вокруг. По крайней мере, так кажется очарованному Чонгуку, зависшему на постукивании каблуков высоких сапог об асфальт. Вживую всё ощущается в разы сильнее: ветер пробирается под шёрстку до мелкой дрожи, звуки оглушают набатом, а свет режет чувствительные роговицы, заставляя щуриться.       Земная ведьма обреченно движется к тиру на главной площади, даже не пытаясь закрыть животное в ладонях от холодных порывов осеннего ветра, и Чон старается не пожалеть о переходе, убеждая себя в правильности принятого решения. Он встретится с Чимином, и ради этого момента готов стерпеть любые капризы ноябрьской погоды.       — Тебе не кажется, Ксоло, что твой хозяин немного жесток к влюблённым душам? — Тэхён наглаживает дикого пса за ушами, вынуждая грозное животное превратиться в комочек довольных поскуливаний. Возможно, он бы посмеялся над новым обликом друга, но стремление привлечь внимание вредной ведьмы одолевает. — Хочешь немного подшутить над ним? — собака довольно гавкает, и Тэ принимает это за согласие, развязывая широкую красную ленту на своём запястье. Сегодня Юнги заснёт под аромат полевых цветов.       Чимин пытается, честно. Он очень старательно прицеливается, с надеждой шепчет «Rectum in scopum», спускает курок и… опять промахивается. Досада от собственной неудачливости поглощает его улыбку чёрным маревом, и лишь три из десяти выбитых мишеней насмешливо мелькают перед глазами. Сотрудник вручает ему в качестве утешительного приза маленького плюшевого тигрёнка, очень похожего на того, что охранял сон младшего брата в детстве, и это на мгновение вызывает улыбку. Паку никогда не везёт в тире, но он тащится сюда на каждый День мёртвых только потому, что это развлечение больше других было по душе Тэхёну, а потом возвращается на кладбище, каждый год рассказывая, как проиграл в этот раз. Сейчас Чимин собирается поступить так же, пряча игрушку в карман пальто, но у судьбы, кажется, другие планы.       — У меня есть кое-что на удачу, — скрипучий голос раздаётся чуть позади, привлекая внимание ведьмы к его обладательнице. Незнакомка выглядит как королева Гримхильда в образе старухи, и любой нормальный человек даже слушать бы не стал подозрительную женщину, но Чимин не считает себя нормальным с того момента, как на похоронах брата вызвал горькими слезами снежную бурю… посреди мая. Заметив внимательный взгляд, дама расплывается в улыбке. — Выбей хотя бы три мишени вниз головой, и я отдам тебе своё везение.       — Пустая трата времени, сами поглядите, — Чимин смеётся в ответ на предложенную сделку и опускается спиной на деревянную стойку, опасно упирая приклад во впадину ключицы.       Голова свисает, и кажется невозможным прицелиться из такого положения, так что Пак спускает курок наобум, ощущая почти невесомое секундное прикосновение к бедру. Стальная мишень отклоняется назад, считаясь сбитой, и Чимин удивлённо пялится на неё всё так же — вниз головой. Пробует сбить соседнюю и попадает точно в цель, хмурясь от непонимания. Один раз — случайность, два раза — совпадение, и третьего выстрела он подсознательно боится, поэтому целится с опаской. Новое попадание по мишени заставляет зависнуть. Пак глупо хлопает глазами, не веря увиденному, но руки действуют словно отдельно от разума, спуская курок еще несколько раз на автомате. Девять сражённых черепов кажутся миражом, даже когда Чимин поднимается со стойки. Всё это — один большой праздничный розыгрыш, да?       — Так и будешь пялиться или заберешь свой приз? — ворчание отрезвляет, помогая вернуться в реальность, где ему протягивают пушистый чёрный комок с длинными ушами. — Я просила поразить лишь три цели, но теперь забирай его полностью, — дама практически впихивает свою ношу оторопевшей ведьме.       — А если бы я выбил только три? — запоздало уточняет Чимин в спину удаляющейся незнакомке.       — Отдала бы только лапку, — смех, похожий больше на скрежет, заставляет поёжиться и ведьму, и существо в его ладонях, но чем дальше он звучит, тем легче становится дышать.       Они пялятся друг на друга как бараны на новые ворота: Чимин — на кролика, Чонгук — на любовь всей своей жизни. У первого в глазах — заторможенное непонимание с поволокой удивления, у Чона — бесконечное обожание и ядерные взрывы от ощущения нереальности происходящего. Он расслабляет длинные ушки и трётся прохладным носом о подушечки ладоней, чувствуя разливающееся по тельцу блаженство: руки Чимина такие тёплые и нежные, держат бережно крохотное существо, даря спокойствие и ощущение безопасности.       Странное чувство разливается в груди ведьмы, бесконтрольно повышая уровень маны. Пак теряется еще больше от разрядов энергии, покалывающих кожу под блузкой, вынуждая дрожать и подёргиваться, пока тело заряжается непривычно яркой силой, отражающейся теперь и в разноцветных переливах глаз, и это пугает так же, как вынуждает чувствовать уверенность. Он никогда прежде не ощущал подобного. Никогда прежде у Чимина не было собственного магического защитника, мощного живого талисмана. Он на пробу двигается в толпу возле киоска с кофе, ожидая, что его, как и прежде, обольют по неосторожности. Люди вокруг сталкиваются друг с другом, действительно проливая напитки, но ни капли не попадает на кашемировое пальто Пака, и он благодарно поглаживает кролика между ушей, улыбаясь.       Светофоры встречают ведьму изумрудным сиянием, стремительно почерневшие облака рассыпаются дождём, аккуратно обходя лишь Чимина, и даже на островке клеверов возле конечного пункта — кладбища — первый, сорванный Паком, оказывается четырехлистным. Он оставляет клевер и плюшевого тигра у могилы брата, пока Тэхён с того света смеётся над тем, как ластится к брату чёрный кролик, точно так же наглаживая чёрного пса с красной ленточкой на шее, который едва ли не урчит в ответ на ласку.       На ночь Чимин зажигает свечи на могиле Тэ, чтобы те освещали душе путь в мир живых, и рассыпает лепестки оранжевых бархатцев до самого порога в свою маленькую квартирку. Снова надеется, но теперь ещё отчаяннее, ведь рядом копошится собственная пушистая удача.       Когда утомленный Чимин посапывает в подушку, Чонгук может, наконец, принять свое человеческое обличие и, нагло заняв вторую половину хозяйской постели, любуется ведьмой до утра. К рассвету парень, неспособный справиться с тяжестью век и пронзающей тело усталостью, по неосторожности проваливается в сон, чувствуя успокаивающее тепло человека рядом.       Пак просыпается с ощущением лёгкости, бодро разлепляя веки. Утреннее солнце нещадно накрывает его плечи палящими лучами, вступая в схватку с порывами прохладного воздуха, пробирающимися через вечно открытое окно. Взглядом натыкается на обнаженного парня в своей постели, задумчиво накрывает того одеялом, словно это в порядке вещей, и идёт заваривать чай. Чон стыдливо выплывает из спальни уже довольно скоро, завёрнутый в черное одеяло, глупо пялится на разглядывающего его Чимина и хлопает ресницами. Не знает, что сказать, как объяснить своё присутствие в чужой постели, поэтому просто ждёт, внутренне сжимаясь до размеров бусинки.       — Мой новый питомец где-то в спальне. Не принесёшь? — Пак склоняет голову набок, со всей серьёзностью глядя в чёрные омуты напротив. Юноша очарователен. Выглядит растерянно, виновато и наивно — словно знает, что ему здесь не место, но так жаждет тепла, что не смог не нарушить чужие планы своим появлением.       Чонгук не знает, почему сразу не признался в своей сущности. Он просто уходит обратно в комнату, сбрасывает одеяло на постель и, обернувшись кроликом, выпрыгивает из спальни. Чимин улыбается лукаво, глядя на комок шерсти, и всё ещё сонный отворачивается к чайнику, чтобы налить кипятка.       — А сам не вернёшься? — кричит охрипшим ото сна голосом и прячет улыбку, закусывая губу, когда краем глаза замечает движущегося в сторону двери зверька. Он сразу понял по шёлковым локонам цвета сажи, по большущим глазам и двум крупноватым передним зубам, что в его квартирке находится оборотень, просто никогда раньше не встречал перекидышей-кроликов…       Парень, высунув только голову из дверного проёма, с любопытством наблюдает за хозяином. Осеннее солнце проникает в комнату сквозь ловцы света и отражается на оголённых участках кожи ведьмы радужными переливами. Завораживает, заставляет всё внутри трепетать и дрожать. Боже, как же Чонгук одержим.       Чимин в ожидании оглядывается и, не увидев ни человека, ни животное, направляется в спальню. Специально шоркает ногами, давая время гостю перекинуться, и в дверном проёме тормозит, оглядывая завёрнутого в одеяло юношу.       — Мой кролик где-то здесь, — а Чонгук от этого «мой» уже плывёт, едва осознавая происходящее. Чимин назвал его своим! Пусть даже в одном из обличий, он счастлив принадлежать своему человеку так сильно! — Эй?       Чон стирает с лица слегка сумасшедшую улыбку и часто-часто кивает.       — Здесь. Я сейчас его принесу. Можно мне во что-нибудь одеться?       — Шёл сюда нагим? И никому не попался? — хмыкает, закусывая щёки изнутри, чтобы не рассмеяться от растерянности парня напротив. Чимина забавляет эта игра, и он с удовольствием продолжает подыгрывать, удаляясь в коридор к небольшому платяному шкафу.       Пока ведьма ворошит свои вещи, пытаясь найти что-то подходящее для гостя, который значительно больше в объёмах, пушистый комок вылетает из спальни в его сторону, с любопытством рассматривая чужую одежду. Чонгук надеется, что ему удаётся ловко провести Чимина своими перевоплощениями, даже не догадываясь, что его давно раскусили.       — Отнеси-ка, — Пак протягивает зверьку тёмные шорты, и кролик нелепо хватает их зубами, волоча в спальню, то и дело путаясь в лапах и ткани, смешно фыркая.       Его задача так масштабно захватывает крошечный мозг, что Чон даже не замечает, как Чимин тихонько следует за питомцем. В комнате Чон раздражённо выпускает шорты из захвата, принимая человеческий облик, и только наклонившись за одеждой, замечает в проёме хозяина квартиры. Кажется, никто из них раньше так сильно не краснел. Щёки Чимина будто плавятся от смущения перед обнажённым телом в провокационном положении, а у Чонгука румянец захватывает не только лицо, но и шею с плечами. Он не сразу догадывается, что стоит, наконец, одеться, а Пак эти долгие секунды даже не думает о том, чтобы отвернуться, только пялится бесстыже: ему прежде не встречались настолько хорошо сложенные юноши.       — Так… где мой кролик?       Чон, обернувшись на хозяина, глупо пялится и, не придумав ничего лучше, прикладывает ладошки к голове, имитируя уши. Ощущает себя идиотом, но никто никогда не давал ему инструкции на случай, если его обнажённого застанет объект любви с вопросами о животных. Пак и смотрит на него как на идиота, но, решая издеваться до победного, достаёт из стоящей поблизости тумбочки пробку с заячьим хвостиком, протягивая металлическим наконечником собеседнику.       — Для убедительности.       Поразительное сокрушение, полный разгром, безусловная победа. Чонгук, кажется, покрывается румянцем даже там, где это биологически невозможно, и едва не скулит от хищной издевательской ухмылки любимой ведьмы, удаляющейся на кухню.       Чимин не задаёт вопросов, но очень громко молчит, наблюдая за неловко завтракающим Чонгуком. Когда ведьма, закончив с пирогом, встаёт из-за стола, Чон снова тревожится.       — Выгонишь? — спрашивает едва слышно и совсем не уверен, что хочет получить ответ. Нервно царапает зубчиками вилки кончики пальцев, даже не осознавая свои действия, и прячет грустные глаза в тарелке со сдобными крошками.       — А тебе есть, куда пойти? — собеседник мотает головой, получая в ответ пожимание плечами. — Цветами мёртвых я звал не тебя, но было глупо рассчитывать, что у меня получится. Раньше же не получалось, — Чимин не станет выгонять своего гостя, тот сам исчезнет, когда врата закроются. Пак вообще из тех людей, что плывут по течению, ожидая, когда всё само решится, и этот случай не исключение, так что ведьма спокойно продолжает убирать со стола, лишь улыбаясь, когда Чонгук вцепляется в тарелку с недоеденным тыквенным бисквитом.       — Но в прошлые разы к тебе совсем никто не приходил.       — Знаешь меня? — Чимин только слегка поворачивает голову заинтересованно, но не отрывается от намывания любимой огромной чашки. — Присматриваешь или что-то вроде того?       — Я дружу с Тэ, — чашка глухо ударяется о дно раковины. Слабое место ведьмы найдено непреднамеренно, и Чон вдобавок ко всей неловкости теперь чувствует еще и вину. Он не должен был говорить о Тэхёне, сдирая корочку с незаживающей раны на сердце.       — Почему он сам не приходит? — поразительно, как Пак всё ещё сохраняет самообладание, звуча так спокойно и уверенно. Только едва дрожащие пальцы в мыльной пене выдают его состояние с головой. Чонгук думает, что стоит попытаться разрядить обстановку.       — Устал от меня и выгнал к тебе на перевоспитание? — он пытался, честно пытался быть более лёгким и забавным, но хмурый взгляд собеседника сияет морозным холодом, рассыпая неуместную шутку на ледяные песчинки.       Чон прежде не видел его таким пугающе серьёзным, не слышал стального звона в любимом голосе, но, честно говоря, это не отталкивает, а лишь заставляет желать оберегать Чимина ещё сильнее, чтобы никогда больше радужные зрачки не застывали обреченно, безжизненно. Жаль, что это невозможно, если не расставить всё по местам: смертные, даже ведьмы, знают далеко не все тонкости пребывания в Миктлане, и Чонгуку придётся объясняться самому.       — Понимаешь… его не выпустят.       — Почему нет? — ледяная оболочка трещит по швам, и в голосе появляется дрожь. — Я каждый год провожу обряды, его здесь ждут!       — Потому и нельзя. Ты же не отпустишь. И он не захочет возвращаться домой.       — Его дом здесь, — знает, что так нельзя, что должен соблюдаться баланс между мирами, но отчаянно верит в то, что сможет всё решить, лишь бы родная душа вернулась.       — Чимин, — глубокий вздох. Он должен помочь понять, должен уберечь от дальнейших страданий, раз выпал шанс. Перекидыш только сейчас осознаёт, что его пустили в мир живых не ради его чувств, а ради спокойствия человека из плоти и крови. У него важная миссия на земле. — Душа, которую ждут в мире живых, никогда не сможет здесь появиться. Это правило, сохраняющее равновесие. Оно создано не назло, а ради спасения от страданий. Душа, застрявшая в мире живых, никогда не будет счастлива, каждый день вступая в борьбу со своей судьбой и наступающей на пятки смертью. Если Тэхён войдет в твой мир и сможет остаться, он не станет живым. Он застрянет между мирами и однажды сойдёт с ума от противоречий души и тела, а ты пострадаешь еще больше, потеряв его второй раз, только в новой смерти будешь винить себя. Проводники защищают вас от этого, понимаешь? — долгое молчание в ответ раздаётся звоном в ушах, но добавить к объяснению больше нечего. Пак задумчиво зависает взглядом в одной точке, прокручивая в голове услышанное.       — Значит, тебя здесь никто не ждёт? Поэтому тебя пустили? — Чимин кажется остывшим и осознавшим всё, что хотел донести его гость. На самом деле ему просто всегда нужно было услышать от кого-то постороннего и сведущего подтверждение своих глубоко спрятанных мыслей: больше никогда он не встретит в этом мире своего Тэ.       — Моя семья погибла вместе со мной в пожаре пятнадцать лет назад. Мы жили в конце улицы, — спокойное лицо напротив располагает к честным ответам. Под Чимином уже образовались две мыльные лужицы от стекающей с ладоней воды, и Чон спешит вытереть их. Присаживается на корточки с первой попавшейся тряпкой в руках, и, не ожидая подвоха, вздрагивает от прикосновения мокрой ладони к своим волосам.       — У тебя была шапка с кроличьими ушками? — Пак пальцами подхватывает смольные пряди, имитируя уши. — Чонгук, да? Довольно иронично, учитывая твоё анималистическое воплощение.       — Эй! Её мама связала, и мой второй облик — просто совпадение, — он поднимается, чтобы выжать тряпку над раковиной, и прячет румянец, опуская голову. Это было недолгое прикосновение, но приятная дрожь оседает на макушке.       — Ну, разумеется, — Пак звучит снисходительно, и Чонгук в ответ фыркает.       — И почему ты мне понравился? Такой вредный, — сам не осознаёт, что признался, пока не слышит в ответ очаровательное хихиканье.       Чимин, склонив голову набок, с ехидной улыбкой рассматривает полуобнажённого парня, копошащегося в раковине, и что-то в груди приятно нагревается от непривычного вида. Раньше никто не бывал у него дома, не помогал прибраться, не носил его одежду. Пак вообще закрывался от мужчин сразу после оргазма: молча одевался, уезжал домой смывать с себя чужой запах и добавлял номер в чёрный список, не планируя впускать никого в свою реальность. А этот мальчишка с ноги вынес все решётки собственноручно возведённой Чимином клетки, перевернув с ног на голову привычные порядки, нарушив границы и алгоритмы, вызвал перебои в системе, вмиг пробудив к себе интерес.       — Ты поэтому здесь? Влюбился как малолетняя девчонка, вкрашился как тачка в столб, залип как кот на стиральную машинку?       — Ты правда несносный, — юноша вытирает наспех руки, желая спрятаться в спальне от ехидных подначиваний.       — Сходим на свидание? — вопрос прилетает в спину пламенным шаром, заставляя остановиться, застыть и загореться желанием. Чонгук бы очень хотел сходить на свиданием с Чимином. А Пак даже не может объяснить самому себе, чем вызвано желание провести больше времени с причудливым гостем: просто что-то внутри зажглось, потянулось к незнакомцу горячими щупальцами, взяв контроль над разумом. — Если ты подсматривал, то знаешь многое обо мне, а у меня есть только твоё имя и примерное представление о размере твоих гениталий, — о, как легко, оказывается, передумать. Чон хмурится: над ним раньше даже Тэ так безжалостно не издевался.       — Расспроси брата, раз такой умный.       — Серьезно, Чонгук? — Чон и сам не понимает, почему на невинные шутки реагирует так резко. Может, ему бы хотелось чувствовать больше покорности? Казаться в глазах ведьмы более взрослым, мужественным и излучать силу?       — Прости, это слишком. Я растерялся. У меня не было возможности попробовать себя в романтике до смерти, и всё, что я знаю — теория из фильмов, которые ты смотрел, а там всегда очень чёткие границы поведения для каждого из пары.       — Боже, я включаю дешёвые ромкомы, чтобы уснуть, а ты досматривал до конца?       — А чем мы, по-твоему, должны заниматься в мире мёртвых?       — Мог бы выбрать кого-то поинтереснее, чтобы подглядывать.       — Мне интересен ты.       Три простых слова, а мир Чимина уже стремительно окрашивается в розовый. Он слышал и признания в любви, и похабные желания в свою сторону, но никто никогда, говоря о своих чувствах, не учитывал его личность: хотели тело, влюблялись в созданный образ, очаровывались красивым лицом или желали узнать больше о магии, выдавая это за симпатию к Паку, но только один Чонгук, наблюдавший за ним, наверное, годами, признаётся в чувствах, потому что ему интересен сам Чимин. Это поражает в сердце, наполняя трепетом вперемешку с благодарностью.       — Чонгук? — решительный настрой преображает ведьму из растрёпанного домовёнка в… очень уверенного растрёпанного домовёнка. Чон находит это перевоплощение очень забавным, с улыбкой поглядывая на Чимина.       — Да?       — Мы идём на свидание. Найди что-нибудь в шкафу и возьми куртку в кладовке. Буду учить тебя романтике, — ну, конечно, он просто нашёл повод провести больше времени наедине с очаровательным перекидышем.       — Но, Чимин…       — У тебя двадцать минут, пока я привожу себя в порядок.       Ведьме действительно оказалось достаточно этого времени, чтобы выглядеть замечательно, в отличие от Чонгука. Еще десять минут были потрачены на непрекращающийся смех Чимина из-за едва налезшей на крупный торс розовой футболки с Минни Маус, носков с черепашками-ниндзя и слишком обтягивающих кожаных брюк. Боже, Чон выглядел как семилетка-переросток в шмотках старшей сестры и ботинках отца-пехотинца, с этим нужно было что-то делать… Пока Пак искал что-то более подходящее по размеру под угрюмое бурчание (что-то насчет того, что Минни Маус, вообще-то, очень милая, а черепашки — единственное, что помогало вставать по утрам в детский сад), Чон всё же отыскал в кладовке симпатичные, хоть и покрывшиеся пылью, берцы по размеру и сидел в прихожей в ожидании другой одежды прямо так: в трусах, носках с рептилиями-супергероями и обуви.       Чимин не переставал смеяться, когда юноша, кряхтя, расшнуровывал ботинки, чтобы надеть немного мятые джоггеры и наконец-то подошедший по размеру лонгслив.       — Так-то лучше.       — Носки можно оставить? — на самом деле он спрашивал из вежливости, планируя в случае отказа отвоёвывать своё право на них до последнего.       — Оставь и иди уже, — Чимин всё ещё улыбался, но теперь от того, что знал маленькую тайну: одетый брутально и стильно юноша скрывает под мощными ботинками совершенно очаровательные цветные носочки с детскими супергероями. Это почему-то веселило до чёртиков.       Хотя, может, именно с Чонгуком вообще всё вокруг дарило улыбку?       Между рядов маленьких уличных кафе слишком много людей, и Чон неловко, с непривычки, жмётся к спутнику поближе, просто чтобы не потеряться, но переполненный радостью от красоты вокруг Пак воспринимает это по-своему: продолжая рассказ о самых не вкусных в мире тако в ближайшем трейлере, переплетает свои пальчики с прохладными и влажными пальцами Чонгука, ощущая разряды энергии между ладоней.       — Если хотел подержаться за руки, стоило просто сказать.       — Я боялся потеряться и… и всё.       — О? — как же упорно Пак делает вид, что ему не нравится вся эта чепуха для парочек, озираясь по сторонам в поисках интересных активностей. — Так мне тебя отпустить? — на самом деле Чимин впервые получает удовольствие, держась с кем-то за руки, и надеется получить отрицательный ответ на свой провокационный вопрос.       Чонгук теряется, не в силах показать радость от такого простого романтического действия ещё сильнее, поэтому лишь крепче сжимает пальцы, обозначая свои намерения.       Они прогуливаются по мощёным улочкам до зажигания фонарей, ни разу не расцепив ладони, и это ощущается для обоих парней уже чем-то необходимым, прописанным в генетическом коде, одобренным самой судьбой.       Чонгук выигрывает плюшевого чёрного кролика в новом автомате с игрушками, а Чимин тащит его в фотобудку, надеясь, что камера запечатлит временно пребывающую в мире живых душу. Дурачатся, кажется, до самой ночи, останавливаясь у каждого киоска: Чону всё на свете интересно потрогать, попробовать, понюхать. За пятнадцать лет, что он мёртв, люди придумали тонну невообразимых угощений и развлечений, и юноша стремится испытать на себе всё, чего уже завтра будет снова лишён.       Домой заваливаются незадолго до полуночи с десятком коробочек разных сладостей: черничные кейкпопсы в виде черепов, йогуртовое мороженое со вкусом киви и сахарной посыпкой, тыквенные пикаронес и — боже, держи свои слюни при себе, Чонгук — лимонные песочные корзиночки с украшением из граната. Они оба не знают, куда всё это должно влезть после уже съеденных килограммов заморских пирожных, но Чимин смотрит в блестящие от предвкушения глазки персонального сладкоежки и уверенно заверяет: «Утрамбуем».       Терпения переодеться в домашнее совсем нет, оба наспех смывают уличную грязь с ладоней, брызгаясь водой как дурашливые первоклассники, и Чимин не помнит, когда последний раз так много смеялся.       Пятнадцать лет со дня похорон брата он был угрюм и предоставлен самому себе: сам мотивировал себя учиться, сам собирал завтраки в школу, а позже и в колледж, сам разбирался с появившейся на кончиках пальцев магией, а пять лет назад, едва ему стукнуло двадцать, сам хоронил родную мать. Он считал, что она ещё долго продержалась после произошедшего с Тэхёном, но винил за то, что её не было рядом все эти годы. Нет, конечно, физически она присутствовала в его жизни: Пак слышал, как иногда захлопывалась дверь холодильника или включалась вода в душевой, он даже иногда пересекался с ней в коридоре, но, честно говоря, мама была похожа на затерявшуюся среди людей душу больше, чем тот же Чонгук.       После похорон Чимин оставлял букет сухоцветов, обрамлённый мелиссой, на её могиле за пару суток до Дня мёртвых, но никогда не пытался зажечь свечи, не приносил сахарные калавера или бархатцы к её надгробию. Никогда не пытался с ней встретиться снова. Пак даже не уверен, что она задержалась в Миктлане и встретилась с Тэ, наверняка просто растворилась отчаянным ливнем или разрушительной бурей, выпустив, наконец, свою боль.       И сейчас, под бледным светом богини ночного неба и её крошечных звёзд, освещающих симпатичное лицо напротив, Чимин думает, что так было правильно, необходимо, предначертано: потерять всех, кто искренне дарил тепло, чтобы однажды встретить сияющего юношу, беспрестанно вызывающего улыбку и трепет молодого сердца.       — Чонгук.       — М? — брюнет с любопытством отрывается от йогуртового мороженого, хлопая ресницами. Боже, если он не перестанет, Чимин совсем скоро станет ужасно одержим этим хорошеньким парнем.       Впрочем… разве не уже?       — Ты испачкался, — Пак внаглую пялится на чужие губы, ощущая призрачное покалывание на своих собственных, пока Чон трёт пальцами лицо, пытаясь найти хоть пятнышко. — Что там в твоих фильмах делают в таком случае? — Чимин поднимается, заслоняя луну, надвигается на собеседника хищной пантерой, упивающейся чужим ступором.       — Никакой еды на моём лице нет? — шёпот застревает в воздухе, отражаясь глухим эхом от ближайших поверхностей…       — Нет, — …и, натянутый, трескается, окружая слившихся в поцелуе юношей защитным куполом.       Магия искрит на кончиках пальцев, подсвечивая неаккуратные, жадные, но бережные прикосновения, тишину беспокоят кроткие вздохи и едва слышные мысли двух нуждающихся друг в друге людей.       Чонгук думает, что всё совсем не так, как в фильмах: намного приятнее, ощутимее и желаннее, а Чимин размышляет о том, что мог бы впустить Чона в свою жизнь, в свой дом, в своё сердце.       Ночь кажется бесконечной то ли из-за непрекращающихся поцелуев, то ли из-за невинных прикосновений под одеждой. Звёзды прячутся за хмурыми ноябрьскими тучами, чтобы не тревожить влюблённые сердца, и ни один из них не знает, в какой момент уютная реальность сменяется сладким сном — одним на двоих.       Лучше бы он вообще никогда не просил Юнги о переходе. Сейчас, сизой дымкой растворяясь в рассветных лучах, он способен лишь обнимать себя покрепче прозрачными руками, наблюдая за просыпающимся в одиночестве Чимином. Видеть разочарование в глазах любимого человека — настоящая пытка, шипованными тисками пронзающая бедное сердце. Конечно, они оба знали, что однажды Чонгуку придётся вернуться в Миктлан, но никто на самом деле не был готов расстаться: ни вкусивший запретный плод Чон, ни впервые за долгое время почувствовавший нежность по отношению к себе Пак.       — Я буду скучать, Чонгук-и, — шелестом разносится по спальне, заползая надеждой под подушку, оседая тоской на всех поверхностях и выплёскиваясь ветром в открытое окно.       «Тебе не придётся» звучит громом по ту сторону, растворяясь у барьера, так и не долетев до адресата.

***

      Чонгук носится по ведьмам мира мёртвых, сбивая всё на своём пути: горки сладких черепов, заблудшие души и пару раз даже занятого чужим псом друга. Умоляет, торгуется, требует помощи с возвращением у каждого, кто хоть немного занимается ворожбой, пока у территории жуткой чернокнижницы его не перехватывает вымотанный Юнги. Ведьма с усталой нежностью наблюдает за догоняющим Тэхёна псом, на коротком хвосте которого красуются три красных бантика.       Вернувшись с поста в первую ночь, Мин долго молчал, осматривая свою сияющую лоском собаку с выкрашенными в глянцевый чёрный когтями и неуместной ленточкой на шее. Перед сном, проводив довольного произведённым эффектом Тэ, он ещё долго ощущал чужой аромат полевых цветов, пока не понял, что так теперь пахнет его Ксоло, но к собственному удивлению, это не вызвало раздражения или злости: Юнги впервые спал спокойно, покрепче прижимая к себе дьявольского пса. Утром, встретив временную сиделку своего питомца, он даже с любопытством ухмылялся, учась завязывать эти нелепые бантики, и со смирением понимал: никому другому он бы не позволил прикасаться к своей собаке. Никому, кроме вечно дурашливого и так искренне улыбающегося Тэхёна.       — Отстань ты от ведьм, мальчишка. Никто не станет нарушать правила и рисковать своим спокойствием ради твоей глупой любви.       — Моя любовь не глупая! — Чон пытается смотреть сурово, но на дне чернющих омутов плещется отчаяние, готовое каплями расползаться по щекам от безысходности. — Я хотя бы честно признался Чимину, пока ты ссышь рассказать Тэ о своих многолетних чувствах, — это нечестный приём, но его рациональные аргументы разбились в пух и прах еще на седьмой ведьме.       Мин цепляется узловатыми пальцами за ворот чужого лонгслива, утаскивая Чонгука подальше от объекта обсуждения.       — Будешь козлиться, тебе вообще никто не поможет. Запру на кладбище и даже Тэхёна не увидишь, понял? — Чонгук понимает. Сложно не понять, когда лиловые глаза напротив горят злым пламенем, отражая всю серьёзность чужих намерений и заставляя стушеваться. — Боже, какой же ты надоедливый, — глубокий усталый вздох и настигающее предчувствие: если он сам не поможет Чону, за него придёт просить Тэхён, и тогда не будет и шанса утаить своё особое отношение. Юнги в ловушке, из которой нет правильного выхода, так что придётся выбирать тот, что безопаснее для его теплеющего сердца. — Принесёшь к закату букет чёрных космей с корнями, я решу твою проблему, — душащие объятия становятся довольно красноречивым ответом, и ведьма лишь обречённо качает головой вслед убежавшему на поиски цветов Чонгуку.       К закату юноша действительно возвращается с ароматной охапкой, с предвкушением вручая добытое ведьме. Бабушка учила Юнги обращаться с этим растением еще до смерти, каждый раз рассказывая новую легенду: то за право обладать космеей с необыкновенным шоколадным запахом сражались королевства, то шаманы использовали цветок как афродизиак в любовных зельях вместо труднодоступного шоколада, то бордовые цветы получили свой окрас от крови принесённых в жертву ведьм. Ни в одну из сказок Мин не верил до конца, и только однажды он почувствовал действие космеи на себе: бабушка звала его душу перед своей смертью, совершая ритуал в окружении посаженных в мёртвую землю красно-коричневых цветов, чтобы попрощаться — знала, что не попадёт в Миктлан к внуку из-за множества обрядов на крови.       Юнги с трудом рассаживал корни в чёрную почву искаженного потустороннего кладбища, равнодушно отодвигая подворачивающиеся под руку кости. Эта территория не была собственностью Миктлана или мира живых — она включала в себя обе реальности, криво растягивая границы как эластичную паучью сеть, и именно в таких условиях были возможны успешные переходы.       — Тебе нужна моя кровь или вроде того?       — Чтобы восполнить всё, что ты высосал своими просьбами за последние дни? — Мин бурчит недовольно, стирая грязь с атласных рукавов рубашки, хотя где-то в глубине души рад, наконец, провести такой бунтарский, нарушающий все правила равновесия обряд. — Оставь себе и слушай внимательно, — Чон послушно сосредотачивается на голосе Юнги. — У тебя будет только одна задача: не попасться смерти, когда окажешься там. Я спрячу тебя на первое время в перевёртыше, но вам с Чимином необходимо придумать, как тебе стать человеком. Мне такая магия неизвестна, так что напряги мозги — свои и его — и сделай всё возможное, чтобы я не пожалел о том, что помог, — юноша кивает, отгоняя тревогу, и становится в центр цветочного круга.       Ведьма срывает несколько лепестков, вкладывая в прозрачные ладони Чонгука, и просит сесть на землю, приложив космею к сердцу.       — Последний шанс передумать, — тишина в ответ громче любых слов. Чон готов.       Едва различимые слова поднимают ржавые опавшие листья, вихрем закручивая их вокруг деревьев, небо окрашивается тёмным пламенем, заставляя всё вокруг замолчать, чтобы после тихого «Bestia interdiu, homo noctu, qui fato celatur» разреветься горячим ливнем. Жгучие капли попадают на кровавые космеи, воспламеняясь, образуя кольцо пожара вокруг плавящейся души. Мёртвая земля выпускает колючие ветви, облачая Чонгука в шипастые тиски, пока что-то в лёгких мешает дышать — словно внутри океан, заполняющий тело: ни проглотить, ни выплюнуть.       — Dimitte te, — громом проносится по округе и ложится непроглядной темнотой на роговицу. Чонгук чувствует только пустоту внутри и отдаётся стихиям, позволяя магии взять над собой контроль.

***

      Чимин просыпается от навязчивого звонка в дверь посреди ночи. Сначала думает накрыться подушкой, чтобы не вникать в чужое присутствие, но что-то в ладонях отчаянно покалывает, заставляя кожу светиться — нутро тянется к гостю, и ведьма недоверчиво пялится на руки. Не может же быть, что Чонгук вернулся, да?       Ох, еще как может быть.       Чон на пороге его квартиры. Весь бледный, в разодранной одежде, измазанной чернозёмом, пахнет гарью и кровью и едва держится на ногах, но тянет хозяина в свои объятия, упиваясь чужим теплом. Пак не брезгует, лишь старается не задеть рваные раны и аккуратно приглаживает растрёпанные волосы. Он никогда не думал, что станет тосковать по человеку, с которым провёл всего пару странных дней и одно свидание, но сердце стучит бешено, разгоняя магию по всему телу, обозначая свои намерения. Разум не имеет власти над чувствами даже у самых сильных ведьм, что уж говорить про Чимина.       — Это Тэхён тебя так? — мягкая улыбка порождает ответную, и оживший юноша благодарен за разряжающий атмосферу вопрос, с удовольствием подыгрывая:       — Его будущий парень, — наблюдающие призраки младшего Пака и его личной могущественной ведьмы смущенно отворачиваются друг от друга, и Юнги даже случайно задевает локтем высокую тумбу, заставляя ключи свалиться, обозначая присутствие потусторонних. Чонгук лишь улыбается шире, представляя, как эти двое могли бы покраснеть, будь они живыми. — Я вернулся к тебе, Чимин.       Несдержанное прикосновение губ красноречивее любого ответа. Пак вкладывает в поцелуй всю нежность, осознанную за время отсутствия Чона, а тот трепетно отзывается, с благодарностью принимая взаимность в ответ на свои чувства, жмётся ближе и не роняет ни звука от боли в открытых порезах — они не важны, если ведьма всегда будет смотреть на него с бесконечным теплом на дне радужных зрачков.       Ночной покой и разрезающий тишину треск деревянных фитилей сопровождают каждое бережное движение пальцев по контуру ран. Мазь пахнет подорожником и полынью, растворяясь на коже, заживляя, пока Чон выдаёт всё как на исповеди: и про ритуал, и про Юнги, и про грядущее обращение в кролика до следующего заката, озадачивая Чимина. У них есть всего четыре дня, чтобы решить эту проблему, и, честно говоря, ведьма ощущает не внушающую спокойствие решительность, а сносящую сердце лавину отчаяния. Четыре чёртовых дня? Даже мир создавался дольше.       — Я в жизни не встречал магию, способную на оживление, — безнадёга едким запахом отдаёт в рецепторы, покрывает кожу липким страхом снова потерять друг друга.       — Давай поищем? Кто-то должен знать. Чимин, мы можем хотя бы попробовать, — если будет нужно, он и на колени встанет, лишь бы его персональное волшебство согласилось. Пак смотрит жалобно, взглядом передавая все рвущие душу на клочья опасения. Страшно не попытаться, но неудача еще страшнее, в буквальном смысле смертельнее.       — Если не получится, ты будешь отвечать за моё разбитое сердце, Чон Чонгук.       — Я возьму всю ответственность на себя, только дай нам шанс.       Во взгляде младшего успокаивающий штиль, а руки держат так крепко, словно были созданы, чтобы обнимать неудачливую ведьму с разноцветными переливами глаз. Чужая умиротворённость, разбавленная решительностью, внушает доверие, помогает положиться на Чонгука.       Чимин проводит сутки за потрёпанными фолиантами, в конце каждого из них теряя по частичке и без того едва горящего запала. Он хочет, безумно хочет, чтобы всё получилось, но мёртвая ведьма будто поиздевалась над ними, подкинув загадку без ответа.       Чонгук тоже не теряет времени: таскается по улице шерстяным комком, подслушивая практикующих ведьм при свете дня, а после захода солнца мучает поисковик и обитателей форумов о магии, не теряя надежды.       На третью ночь он с улыбкой кладёт перед Паком разделочный нож и распечатку с форума «Палка-колдовалка», вдохновенно рекламируя целую систему их дочерних сайтов, особенно «Палку-ебалку» (признаётся, что не знает значения слова, но пользователи рекомендуют на этом ресурсе подробные видео-инструкции по концентрации волшебства в гениталиях). Чимин балансирует на грани между безудержным хохотом и желанием влепить себе ладонью по лбу от стыда. Он всё-таки читает сомнительную инструкцию по приготовлению оживляющего отвара, едва успевая перехватить нож, занесённый Чонгуком над собственной конечностью, и после долго объясняет, что кроличьи лапки на самом деле не имеют никакого магического веса, особенно если эти самые кролики по ночам оборачиваются людьми. Чон чувствует себя бесполезным и глупым, но всё же тихонечко радуется тому, что руку удалось сохранить.       К последней, четвёртой, ночи у обоих пестрит перед глазами от ужасающего количества прочитанных текстов, и сил бороться за сохранение человеческого тела из плоти и крови почти не остаётся. Пак распахивает окна в спальне, впуская насмешливо светящую полную луну, и падает на кровать в объятия Чона, прижимаясь всем телом.       — Прости, — шёпот отталкивается от упругого торса, возвращаясь в собственные уши, и Чимин понимает, как жалко звучит. — Не хочу тебя отпускать, но совсем не знаю, как помочь.       — Просто поцелуй меня, этого всегда достаточно.       Пухлые губы раскрываются, выпуская весь воздух из лёгких, и соединяются с чужими, податливыми. В сердце искрит, распространяя разряды по телу, и Пак очаровательно хихикает, когда из пальцев бьёт ток, заставляя Чонгука дрожать. Трогательные смешки разливаются по комнате игривой атмосферой, прерывая поцелуи: Чимину щекотно ощущать прикосновения пальцев на рёбрах, и он, доверчиво заглядывая в глаза напротив, сам перемещает чужую кисть ниже — через талию к бедру и чуть назад, чтобы почувствовать, как большая ладонь впивается в упругую кожу аккурат под попой. Хватка становится сильнее с настигающим перевёртыша осознанием: ему дали зелёный свет на всё, о чём он даже мечтать опасался. Ещё мгновение, и Чон нерушимой стеной нависает над старшим, чтобы через секунду отпустить себя и впиться поцелуями в бледную шею, попутно избавляя обоих от одежды. Его желание так велико, что он не контролирует силу, с которой целует, и Чимин отвечает не менее рьяно, стремясь покрыть нуждающимися прикосновениями как можно больше кожи. Страсть остаётся на телах укусами и жадными касаниями, растворяется кровоточащими ранками на губах, укрывает от дневных забот тёмным маревом и отражается несдержанными стонами от гладких поверхностей, срывая верхнему крышу до невозможности остановиться. Впрочем, ведьма и не просит перестать, наоборот — впускает между бёдер, позволяя разгуляться, и наслаждается чужим нетерпением.       Чонгук неопытный и дикий, хочет всё и сразу, нагло прижимаясь своим возбуждением к горячей коже между ягодиц. Чимин пытается разделить удовольствие поровну, направляет длинные пальцы юноши к колечку мышц для подготовки, пока сам прикасается к члену партнёра. Не сразу, но они ловят общий ритм, подстраиваясь друг под друга как пластилиновые, даже дышат в унисон, не разрывая зрительного контакта.       Боже, если бы Пак знал, что мрачный парень с невинными глазами выглядит в постели так, давно бы затащил его в кровать в самом грязном смысле этого выражения.       Чёрт, если бы Чонгук мог представить, что его любовь будет податливо выгибаться в ответ на ласку, языком тела прося о большем, заключил бы сделку с дьяволом, чтобы не умирать в том пожаре, не терять полтора десятка лет, которые мог провести рядом с Чимином.       Прерывистый вздох перед последним падением, слияние искусанных в кровь губ и нетерпеливый толчок. «Люблю» и «останься» обречённостью срываются на выдохе, застывая алым на истерзанных губах, и только полная луна слышит интимное откровение, внимает мольбам связанных красной нитью сердец, безмолвно приказывая Смерти держаться подальше от безнадёжно влюблённых.       Нет магии сильнее и красивее, чем искренние чувства, скреплённые кровавой печатью, и ни судьба, ни сама природа не пойдут против такой любви.

***

      — Ты же знаешь, что больше их не встретишь? Пусть случайно, но они провели ритуал на крови и… Это точно нормально?       — Два близких мне человека будут присматривать друг за другом, разве не здорово? И Юнги… спасибо, что помог с этим, — тёплый взгляд пробуждает на лице ведьмы улыбку, которую Мин больше не пытается утаить. Тэхён — его тихая безоблачная гавань, и Юнги больше не хочет врать своему сердцу.       — Твой друг умеет быть убедительным. Но ты точно не жалеешь, что передал ношу защитника Чонгуку?       — Знаешь, он и так всегда думал, что именно он оберегает Чимина, так что всё в порядке, — странная, квадратная, обожаемая Мином улыбка расцветает на лице Тэ. — Я уже рассказывал, как прошлой весной у брата слетело сцепление, когда он ехал прямо навстречу дереву? Чонгук тогда так забавно пытался отодвинуть этот несчастный клён, постоянно проваливаясь своими призрачными лапищами в дупло, а я…       — Ты просто влепил футбольным мячом по переднему колесу, и Чимин упал в сугроб, не доехав до ствола. Я видел. Я всегда вижу тебя, Тэхён.

***

      С рассветом Чимин просыпается, удивлённо, но бесконечно счастливо наблюдая на соседней подушке не пепел, не чёрного кролика, а мирно посапывающего Чонгука, пока по ту сторону жизни молчаливая ведьма с трепетом сжимает чужую ладонь под счастливый лай Ксоло.       И каждое из четырёх сердец бьётся громче, готовое противостоять Вселенной во имя любви.