Чашка чая и душевная беседа

—Простите меня, пожалуйста, Акутагава-сан! —Кенджи, склонившись в знак извинения, застыл в дверном проходе, несколько удивленный тем, насколько быстро "товарищ по чаепитию" отреагировал на звонок.—Я не хотел опаздывать на нашу встречу, правда! В агентстве столько работы накопилось... Такое больше не повторится, я обещаю —Угу, —равнодушно кинул Акутагава, закрывая распахнутую железную дверь сначала на первый, а следом на второй замок. Пренебрегать безопасностью в случае, когда по всей Йокогаме развешаны плакаты о твоем розыске, стало бы верхом безрассудства. К тому же, так принято. Кенджи удивленными глазами рассматривал крохотную квартирку, являющуюся живым олицетворением слова минимализм. Маленькая прихожая-гэнкан, где не хватает места для переобувания даже двоих людей, узкий коридор, ведущий на миниатюрную кухню, отделенную от небольшой, но просторной гостиной широкой бамбуковой перегородкой. Чуть дальше от нее еще одна комната —спальня. Два углубления в белой стене служат для сна и хранения футонов, один из которых теперь мирно лежит на холодном полу, покрытом бежевым линолеумом, а другой и вовсе отсутствует. Нахождение здесь было для Миядзавы своего рода испытанием: каждый раз, осторожно следуя на кухню за Акутагавой, словно рыжий кот, он боялся ненароком задеть какую-нибудь хрупкую вещь, стоящую на столе или низкой полке. Кенджи всегда удивлялся тому, как его товарищ ориентируется в таком ограниченном пространстве, как эта квартира. В его спокойных, сдержанных движениях, быстрых шагах содержалась грация; особая грация, свойственная только Рюноскэ и никому более. Даже находясь у себя дома, он не на секунду не расслаблялся и не терял бдительности, словно жил в своем своеобразном коконе, с годами работы в портовой мафии сросшимся и ставшим одним целым с ним, и не желал, да просто не мог разрушить его. Он никого не подпускает близко к себе; никто не знает о нем больше, чем тому полагается знать; никто, кроме младшей сестры, Кенджи, Дазая и тигра, не способен расшевелить в нем жалкие остатки чувств; но они даже и не подозревают, насколько одинок и бесплоден прогнивший мир, находящийся за толстыми стенками этого кокона. Иногда Миядзаве казалось, что если бы друг сейчас надел свой привычный темный плащ вместо такого же темного домашнего свитера, то ничего и не изменилось бы. Увлекшись рассматриванием полок и шкафов, будто это были витрины магазина, Кенджи не заметил, как споткнулся об неизвестного происхождения предмет. Потеряв равновесие, он чуть было не упал, если бы длинные черные нити Расемона не подхватили его. —Кхм-кхм. В следующий раз будь осторожнее, —не оборачиваясь, медленно произнес Акутагава, стараясь сдержать неожиданный порыв кашля. —Простите меня еще раз, пожалуйста,—освободившись из оков, защитивших его от неизбежного падения, Кенджи выпрямился и лучезарно улыбнулся, остановившись перед виновницей происшествия–картонной коробкой среднего размера, по воли судьбы оказавшейся незамеченной им при входе в квартиру. Оглядевшись, он обнаружил еще одну коробку поменьше, расположившуюся рядом с этой. И еще одну. А потом еще и еще.—Акутагава-сан, а что это за коробки? Раньше их здесь не было...  —Гин переезжает, —Рюноскэ наконец повернулся в сторону Кенджи и, серьезно посмотрев ему в глаза, горько вздохнул и усмехнулся. На мгновение на его лице промелькнули не то задумчивость, не то сожаление, не то раздражение, а может быть, все вместе сразу. Они ненадолго задержались, проникли в складки лба, заставили губы вздрогнуть, но уже через секунду исчезли, словно их и не было вовсе; и его лицо вновь приняло привычное холодно-равнодушное выражение.—Это было ее решение. Как ее старший брат... Я не хочу удерживать ее рядом с собой против воли Кенджи молчал, пытаясь осознать только что полученную информацию. Гин часто присоединялась к их чаепитиям, иногда приносила с собой сладости или необычный чай, купленные в небольшом магазинчике в соседнем доме. Она оказалась ему очень приветливой и дружелюбной девушкой, хоть и во время первой встречи приставила ему нож к горлу, ложно предположив, что в их скромное жилье ворвался шпион сыскного бюро. —Но...Акутагава-сан... Вы теперь остались здесь совсем одни? —голос Кенджи на несколько секунд стал непривычно серьезным и тихим, словно вся тяжесть положения товарища по чаю вдруг засияла перед ним яркими цветами, и картины печального будущего друга ясно представились ему в воображении. Это новое, непривычное чувство, которое не посещало его ранее, —смесь страха, отчаяния и безнадежности. Его беззаботный мир на пару мгновений вывернулся наизнанку, показав другую, безрадостную сторону жизни, не виденную им ранее. Кенджи сначала опустил взгляд вниз, изучая пол под собой, потом задумчиво посмотрел на Акутагаву, пытаясь прогнать незнакомое ощущение, и, к его великому счастью, оно прошло так же быстро, как и появилось. Лицо расплылось в дружелюбной солнечной улыбке, появившейся вместе с неожиданно возникшей в голове позитивной мыслью. —Значит, я буду навещать Вас чаще, чтобы Вам не было так одиноко, Акутагава-сан! —пропел Миядзава, искренне надеясь, что его предложение заставит друга почувствовать себя чуть лучше. —Я не... —Рюноскэ отвернулся и сжал руки в кулаки.

С чего Кенджи вообще решил, что ему кто-то нужен?! Что ему может быть одиноко?! Почему. Привязанность–слабость. Ведь именно из-за этого Дазай бросил его? Из-за того, что он был слишком слаб? Из-за того, что он был привязан к нему, да?.. С того дня он презирает слабость. Свою, чужую. Ему никто не нужен. Не нужен. Не нужен?.. Не...

Спустя пару минут Кенджи заметил, что допустил ужасную ошибку, ненароком задев больную тему, и поспешил извиниться. —Простите меня, пожалуйста, снова... —Все в порядке. Тебе не стоит так часто извиняться, Кенджи-кун,—кулаки медленно разжались, но смотреть другу в глаза Акутагава не решался, по крайней мере сейчас. Злиться долго на этот пушистый комочек солнца, видящий в нем только хорошее, было не просто невозможно, но бессмысленно и несправедливо по отношению к самому Миядзаве. В конце концов, Кенджи все еще был беззаботным четырнадцатилетним ребенком, волею судьбы получившим невероятную способность и попавшим в детективное агентство.—Пойдем, я заварю чай Кенджи облегченно вздохнул, и наконец прошел на кухню вслед за товарищем. —Какой тебе чай:обычный зеленый, зеленый с обжаренным коричневым рисом, жареный зеленый, зеленый с ореховым и карамельным послевкусием? Или может быть молочный из лепестков сакуры? —спросил Рюноскэ, открыв верхний кухонный шкаф, выделенный специально для чая. —Можно обычный зеленый? —Конечно,—осторожно достав небольшую коробочку, стоящую на самом верху, он вытащил из нее легкий открытый серебряный пакетик и, предварительно помыв руки под проточной водой, достал из него несколько крупных листьев чая. Еще мгновение —и чайник уже стоял на плите. —Спасибо Вам огромное, Акутагава-сан! Спустя десять минут чайник прервал молчание и болезненно зашипел, выдыхая струи горячего пара. —Прошу Миядзава осторожно вдохнул тонкий сладкий аромат мягкого зеленого чая и хотел было сделать один глоток, но скоро передумал, почувствовав на губах только что заваренный обжигающий напиток, и решил попытаться продолжить зашедший в тупик разговор. —Акутагава-сан... Я давно хотел узнать у Вас... —начал он, все еще неуверенный, стоит ли говорить о том, что его давно интересовало. —М-м-м? —Помните, мы вынуждены были сражаться против друг друга в последнем столкновении агентства с мафией? Просто мне показалось, что Вы дрались не в полную силу...—наконец произнес Кенджи и, заметив, как с каждым его словом выражение лица товарища становится все более и более суровым, слабо улыбнулся, пытаясь загладить последствия сказанного, но было уже поздно. Признать, что он не вложился полностью в их последнее сражение, значило для Акутагавы признать, что он слабый. Признать, что его дружеские чувства к Миядзаве также сильны, как и того. Признать, что они выше агентства, выше портовой мафии, выше причин, заставляющих эти две организации противостоять друг другу при первой удобной возможности. Когда даже сам Кенджи заметил это, что значило только одно... Попытки оправдать себя перед самим собой и перед Миядзавой теперь бесполезны. Оставалось только сказать правду, даже если это значило поставить все собственные убеждения, формировавшиеся годами, под сомнение.  —Ты мне как младший брат, Кенджи-кун... —почти шепотом сказал Рюноскэ, пытаясь подобрать нужные слова для своего монолога. Миядзава явно не ожидал, что друг ответит на его вопрос, и, посмотрев на него удивленными и одновременно счастливыми глазами, понимающе кивнул. В душной комнате ненадолго воцарилось молчание.  —Знаешь, каково это быть на дне? Там нет ничего, кроме грязи и вони. Там каждый сам за себя. Никто не поможет тебе, ни на кого нельзя рассчитывать. Там тысячи взглядов направлены на тебя, но ни один тебя не замечает. И ты прячешься от этих взглядов, как жалкий червь, питаешься остатками еды на помойках, с ужасом оглядываешься вокруг и не понимаешь, что ненавидишь больше: эти взгляды или самого себя. Знаешь ли ты, Кенджи-кун, каково это? Миядзава отрицательно мотнул головой, всеми силами стараясь сдержать слезы.Посетившее его недавно новое чувство вернулось. —Так вот, —медленно сделав глоток теплого чая, уже привычным голосом продолжил Акутагава. —Я хочу, чтобы ты никогда не узнал это. Я прошел через это, когда мне было столько же, сколько и тебе. Но ты, Кенджи-кун... Невинный ребенок, у которого есть верные друзья из агентства и жизнь, полная надежд и счастья. Я хочу, чтобы ты никогда не испытал ту же боль, что и я. Я не хочу причинять тебе вред, потому и дрался не в полную силу. Вот ответ на твой вопрос Кенджи склонил голову вниз и не знал, что ответить. Он много раз наблюдал подтверждение слов друга, но теперь, услышав их, они показались ему чем-то новым, необычным, словно он впервые открыл очевидную истину, все это находившуюся прямо у него перед глазами. В воздухе повисла мягкая почти естественная тишина, не давившая, а дававшая время для размышлений им обоим. —Спасибо,—первым решил продолжить разговор Миядзава,уже закончивший пить свой чай за это время. Лицо его озаряла уже привычная улыбка.—Я всегда знал, что Вы хороший человек, Акутагава-сан, даже если считаете иначе. И все же... Позволите мне посещать Вас чаще? Я могу принести сладости в следующий раз... —Ладно, так и быть...—произнес Рюноскэ, сосредоточив взгляд на плавающих в фарфоровой чашке крупных листах чая. Время пролетело, словно птица, незаметно, лишь слегка задев лицо белоснежным крылом. Встреча подошла к концу, но Кенджи знал, что когда-нибудь они снова встретятся. Преступник и детектив, увлеченные дружеской беседой, вновь сойдутся за одним столом за чашкой чая.