Вечный узник. Вечная ярость

Утро в Вероне начиналось с оглушительного удара колокола, доносящегося с вершины самой высокой башни церкви Сан-Дзено, которая величественно возвышалась над городом, и чей острый шпиль самым первым встречал восходящее солнце. Лучи, пробиваясь сквозь легкую дымку облаков, окрашивали небо в нежные пастельные тона — розовые, золотистые, персиковые. Полупрозрачный туман, стелющийся над зеркальной гладью реки Адидже, придавал утреннему пейзажу таинственную красоту..        Звонарь, мужчина в возрасте, с морщинистыми, как старая пергаментная бумага, щеками, спал в тесном закутке, свернувшись калачиком на горстке соломы, положив под голову криво сшитую подушку. Пробуждение его каждое утро было долгим и мучительным. Звонарь зевал, широко открывая рот, так что казалось, будто его челюсти вот-вот разойдутся. Его тонкие губы дрожали от холода, а сморщенный и посиневший нос напоминал старый высохший баклажан, который слишком долго пролежал на грядке. Поднимаясь с соломенной постели, звонарь покачивался, как старое дерево на ветру, почесывая свои худые, отлежанные бока и ляжки. Он потягивался, кряхтел, стонал, совершая привычный для него, причудливый утренний ритуал. И только после всех этих странных приготовлений, он брался за толстую веревку, управляющую языком колокола. С усилием сжав ее в руках, он несколько раз резко дергал за нее.        Звук, густой и низкий, как рокот грома, проникал в каждый уголок города, знаменуя начало нового дня. На площади Пьяцца делле Эрбе, еще окутанной прохладой уходящей ночи, медленно загорались первые факелы, разгоняя остатки тьмы. Торговцы в спешке готовились завлекать покупателей, сновали по площади туда-сюда, как трудяги-пчелы в улье, ловко расставляя на своих прилавках корзины, переполненные сочными овощами, ароматными специями и пряностями. Пестрые рулоны тканей, расшитые полотна и гобелены, драгоценные ковры, расстилались и развешивались то тут, то там. Воздух наполнялся чарующей смесью ароматов: свежий, горячий хлеб из расположенной неподалеку пекарни источал соблазнительный запах, смешиваясь с влажным, землистым ароматом и свежестью росы на листьях деревьев. Вскоре к этой благоухающей симфонии добавились легкая дымка и резкий запах кованого железа из открытой кузницы. Громкие удары молота по наковальне эхом разносились по площади. За ударами последовало шипение, когда раскаленную докрасна деталь опустили в наполненную водой кадку, чтобы охладить и придать ей нужную форму…        Из волшебных лабиринтов узких извилистых улочек, вымощенных булыжником, на площадь начали выходить первые жители города. Старушки, одетые в яркие, цветастые платья, с белыми, пышными чепцами на головах, спешили к колодцу за водой. Дети, босые и озорные, бегали по площади, заливаясь чистым, звонким смехом, гоняясь друг за другом, наполняя утро радостным шумом. Стражники в тяжелых доспехах, с блестящими мечами, неспешно патрулировали город, стуча тяжелыми сапогами по мостовой, создавая ритмичный звук, внушающий спокойствие и порядок. Сквозь рассеянный утренний туман, проступали силуэты белоснежных каменных церквей с высокими крышами и огромными витражными окнами.        Над крышами домов появились первые тонкие струйки дыма от затопленных печей и каминов. Окна, на ночь закрытые глухими ставнями и тяжелыми бархатными шторами, распахнулись навстречу солнцу. Вдалеке слышался мелодичный шум воды. Адидже, гордая река, несла свои воды к величественной реке По, отражая в своих водах розовый свет раннего утра…        Бенволио прибыл на площадь, жмурясь от яркого света. День выдался необычайно жарким, воздух густел от нестерпимого зноя. Юноша, облаченный в плотно облегающий камзол, сшитый из добротной, тяжелой ткани, почувствовал себя печеным яблоком, завернутым в толстый слой теста. Кстати, о яблоках: у Бенволио как раз было с собой одно — румяное, спелое, соблазнительно пахнущее. Он прихватил его еще во время завтрака, интуитивно предчувствуя, что к моменту прибытия на площадь непременно проголодается. Прищурившись и приставив ко лбу ладонь, послужившую своеобразным козырьком, Бенволио глянул на огромные часы на башне городской ратуши и понял, что пришел рано. Чтобы скоротать время, он быстрым шагом подошел к фонтану и промыл яблоко под струей прохладной воды. Затем он поспешно вытер его кружевным платочком, который так любезно подарила ему прошлой ночью одна красивая девушка.        В ожидании Бенволио уселся на мраморный край фонтана и принялся жадно грызть яблоко, впиваясь зубами в его нежную сочную кожуру и мякоть с такой силой, словно не ел ни крошки с самого утра. К слову, так оно и было. Яблочный сок стекал по губам и подбородку, и Бенволио поспешно вытер рот запястьем левой руки, совершенно забыв о платочке. Как следствие, белоснежный манжет его батистовой рубашки, выглядывающий из-под рукава камзола, мгновенно покрылся красно-розовыми пятнами сока.        Стрелка часов дошла до полудня, и колокол на башне снова ударил, отмеряя середину дня. В тот же момент на площадь въехал вороной конь. Всадник был юношей довольно приятной наружности, хорошо сложенным, высоким и стройным, воплощением аристократичности и благородства. Длинные ноги, обутые в отполированные до блеска кожаные сапоги, стройные икры, обтянутые шoссами без единой складки. Спина, вытянутая, как по струнке и гордо поднятая голова с острым подбородком. Руки, такие же длинные и изящные, как и ноги, крепко держали поводья, с легкой уверенностью управляя мощным конем. Одежда юноши говорила сама за себя, крича о его высоком происхождении и богатстве. Бархатный дублет яркого, насыщенного пурпурного цвета, какой могли позволить себе лишь самые знатные и богатые вельможи не только в Вероне, но и во всей Италии. На шее у него висела золотая цепочка с увесистым медальоном, на котором был выгравирован герб — символ древнего и могущественного рода. Молочно-белые тонкие пальцы юноши украшали золотые кольца с драгоценными камнями. Кожаная портупея на поясе и длинный меч с позолоченной резной рукоятью придавали его образу толику храбрости и опасности.        Подъехав к фонтану, юноша спешился с грацией опытного наездника, легким движением поправил откидные рукава своего дублета, такого же пурпурного, как и остальная часть костюма, но с кроваво-красным подкладом. Он тряхнул длинными волосами цвета воронова крыла, откидывая пряди назад, и с дружелюбной улыбкой поприветствовал Бенволио. Тот, уже успевший доесть свое яблоко, небрежно бросил огрызок в фонтан.        — И тебе доброе утро, Меркуцио, — поприветствовал Бенволио в ответ, вставая с мраморного бортика.        — Ромео где? — сразу же спросил Меркуцио, оставляя коня и подходя к фонтану с явным желанием опустить вспотевшие руки в прохладную воду, — Он не с тобой?        Бенволио неуверенно покачал головой.        — Нет, вчера он так и не был дома, — ответил он.        Меркуцио напрягся.        — Как не был дома?        — Не был. Всю ночь не появлялся. Я утром расспросил его слугу.        — Черт бы его побрал, куда же он запропастился? — с негодованием в голосе пробурчал Меркуцио.        Вытащив платок из рукава дублета, он смочил его в воде и провел мокрой тканью по лицу и шее, млея от ощущения прохлады. И, похоже, его совсем не волновало, что капли воды, стекая по его коже, забегали под дублет и рубашку.        — А вдруг его уже убили? — продолжил Меркуцио, — И, пока мы тут прохлаждаемся и греемся на солнышке, его холодное тело с клинком в сердце лежит где-нибудь возле стен дома Капулетти!        — Нет-нет! — испуганно затараторил Бенволио, руки его заметно затряслись, — Он жив, я это точно знаю!        — Откуда?        — Его слуга сказал, что утром Тибальт прислал ему какое-то письмо.        Меркуцио заинтересованно выгнул черную бровь.        — Письмо? Что за письмо?        — Вот…        Бенволио робко вытащил из-под полы дублета небольшой свиток с печатью.        — Я попросил, слуга принес. Все для блага кузена, — попытался оправдаться он, заметив осуждающий взгляд друга.        — Читать чужие письма — это подло и недостойно благородного юноши, — строго проговорил Меркуцио, скрещивая руки на груди. И тем не менее, несмотря на только что сделанное им самим замечание, он забрал у Бенволио свиток и без колебаний разломал печать. — Недостойно, но ни тогда, когда на это есть веская причина, — добавил он абсолютно спокойно и развернул лист бумаги, вчитываясь в написанные строки…        — Ну, что там? — дрожа от любопытства воскликнул Бенволио, в напряжении сжимая кулаки. По изменившемуся выражению Меркуцио, по его сдвинутым к переносице бровям и поджатым губам, а еще потому как напряглись костяшки его пальцев, сжимающих лист, он понял: там явно что-то очень серьезное!        — Да что бы я ослеп! — воскликнул Меркуцио, дочитав письмо до конца, — Готов поклясться, это вызов!        — Дуэль?! — не веря своим ушам, переспросил Бенволио. Меркуцио кивнул.        — И что же? Как думаешь, — тревожно прошептал Бенволио, — Он на него ответит?        — Ответить на письмо не сложно, если ты грамотный человек, — невозмутимо произнес Меркуцио.        — Нет, ты не понял! — пояснил Бенволио. — Он ответит на вызов!        — Что? Не смеши меня! — Меркуцио цокнул и закатил глаза, — Ромео ответит на вызов? — воскликнул он и с излишней иронией и театральностью продолжил: — Наш Ромео и так уже убит! Своей глупой любовью к девчонке из дома Капулетти. Как там ее? А впрочем, не важно! Его единственное оружие — это язык и голос, напевающие жаркие серенады под ее окном!        Бенволио только помотал головой, и опасливо осмотрелся по сторонам, откуда прохожие глазели с явным непониманием на кричащего Меркуцио.        — Ему не справиться с Тибальтом, — уверенно и спокойнее произнес Меркуцио, качая головой.        — Знаю…        — Да что ты знаешь?! Он фехтует, как по нотам, с точностью! — Меркуцио театрально встал в позу фехтовальщика и взмахнул правой рукой с невидимым мечом прямо перед носом Бенволио, — Раз! — шаг влево, — Два! — шаг вправо, — Три… — рывок вперед, и Бенволио вскрикнул, когда кулак друга, сжимающий призрачную рукоятку, ударился о его грудь, — И ты уже покойник, — леденящим душу шепотом закончил Меркуцио, и как ни в чем не бывало, отошел на шаг, сцепив руки за спиной.        — Не делай больше так! — недовольно отозвался Бенволио, — Кровь в жилах стынет!        Меркуцио звонко рассмеялся.        — О, и у меня кровь в жилах стынет, когда я вижу, как Тибальт выполняет свой passado…        Бенволио испуганно всплеснул руками.        — Ты бредишь! Наверное тебе солнце в голову ударило.        — Тогда неплохо было бы укрыться от него.        С этими словами Меркуцио натянул на свою голову мокрый платок, который все это время сжимал в левой руке.        — Так лучше, — довольно протянул он, втягивая ртом холодную ткань и зажимая ее влажный кусочек между пересохшими от бессмысленной болтовни губами.        Бенволио только обессиленно вздохнул.        — Нет, ты неисправимый забияка! — заключил он…

***

Тибальт был человеком чести, но чести своеобразной, отточенной до остроты клинка и столь же опасной. Весь его облик являл собой воплощение строгости и скрытой агрессии. Высокий, поджарый, с фигурой, словно выточенной из твердого мрамора, он двигался с ловкостью хищника, готового к броску. Его каштановые волосы, едва касающиеся неровно остриженными концами широких плеч, подчеркивали четкость его черт, а глаза орехового цвета могли в одно мгновение вспыхнуть гневом, подобно молнии перед грозой. Тонкие, красиво очерченные губы, обычно сжатые в тонкую линию, редко расплывались в улыбке, которая, если и появлялась, то лишь наполовину, разрезая лицо ледяным блеском. Его кожа, смуглая от постоянного пребывания на солнце, была далека от представлений о том, как должна выглядеть кожа аристократа, сияюще-белая и нежная, без какого-либо намека на шрам или увечье. Тибальт предпочитал носить темные цвета, и простую одежду без лишних деталей — ему, казалось, не было дела до показной роскоши и модных французских нарядов, в которых щеголяли кавалеры на площади..        Однако, истинная натура Тибальта скрывалась не во внешности, а в его характере, с которым нужно было обращаться крайне осторожно. Он был человеком гордым, с неукротимым чувством собственного достоинства и не терпящим никакого оспаривания его авторитета. Его слова, движения, повадки были отточены до совершенства, что создавало впечатление холодной, выверенной расчетливости. Он был вежлив с теми, кто был ему по статусу и уважению, но с презрением относился к тем, кого считал ниже себя, не стесняясь демонстрировать свою неприязнь. Честь и достоинство семьи, пускай он принадлежал к ней лишь по крови своей тетки, стояли для него превыше всего, и за любое оскорбление он был готов немедленно наказать обидчика. В нем сочетались непримиримость, склонность к борьбе и почти детское упрямство, что делало его одновременно привлекательным и опасным. Одним словом, он был как дикий кот, которым восхищается каждый, но боится приблизиться, чтобы не получить удар когтистой лапой. Каждое его слово, каждое движение были пропитаны внутренней силой и скрытой угрозой…        Единственным человеком, к которому он относился с искренней любовью и безграничным теплом, была сестра — Джульетта. Во-первых, потому что она всегда могла разбудить в нем остаток той хрупкости, что еще теплился в его теле, спрятанный за оболочкой грубой внешности. Возможно, причиной этому было ее детское очарование и прелестное личико, глядя на которое трудно было сдержать улыбку. А может причина была в том, что она, благодаря своей излишне романтичной натуре и доброму сердечку, душе ребенка, которого еще не отравили все людские пороки, могла увидеть красоту даже в таком человеке, как Тибальт. Ну, и во-вторых: Джульетта — девушка, а девушек следует защищать. В особенности от тех, кто любит чесать языком, заливая сладкий мед в их нежные румяные ушки, и протягивает свои похотливые руки к их невинным тельцам.        Именно, поэтому, когда Тибальт увидел сестру в объятиях мальчишки Монтекки, он мысленно поклялся себе: «Завтра, его дух отлетит на тот свет!». Каков наглец! Мало того, что он подло проник в его дом, в насмешку над семейным праздником, скрывая свое примерзкое эго под маской, так еще и покусился на честь Джульетты!        Тибальт сразу хотел, невзирая ни на что его прикончить, но как назло вмешалась тетка, а вслед за ней дядя… Его тяжелая ладонь обрушилась ударом на щеку Тибальта, как только тот открыл рот, и юноша покорно смолк, опуская плечи. Остаток ночи он со стремительно растущей яростью наблюдал за тем, как Ромео кружился в танце, пытаясь выловить руку его сестры. Но, на утро после праздника, проверяя, так ли остро заточен его меч, Тибальт точно знал: «Ему никто более не помешает свершить задуманную месть!»

***

— Меркуцио, прошу, давай уйдем! — в который раз упрашивал Бенволио.        — Мы нашли Ромео? — с интересом спросил Меркуцио.        — Нет, не нашли…        — Тогда замолкни!        — Ромео, наверняка, уже домой вернулся! И лошадь твоя уже устала, — Бенволио с сожалением глянул на коня друга, что плелся рядом, низко опустив голову, — Не бережет тебя хозяин, да? — произнес он и погладил напряженную шею животного. — Меркуцио, идем! Уж вечер близится… Ты глянь, повсюду Капулетти. Если останемся, не избежим ссоры!        — Бла-бла-бла! Так и скажи, что ты боишься! — перебил Меркуцио, артистично размахивая руками.        — Я? — Бенволио замер в недоумении.        — А кто же еще?        Меркуцио встал посреди дороги повернувшись к другу, уперев руки в боки, и наклонил голову на бок. Черные пряди волос рассекли воздух и упали на спину и плечо юноши.        — Однажды ты испугался кота, который перебежал нам дорогу. Припоминаешь?        — Не правда! Я не боюсь, — возмутился Бенволио, и тут же, почему-то побледнел. — О нет… — прошептал он, глядя куда-то за плечо друга, — Тибальт идет!        — И что? — Меркуцио пожал плечами, даже не поворачиваясь — Пускай хоть ползет, стоя на четвереньках, мне нет дела!..        Тибальт приблизился, замерев на месте и окинул презрительным взглядом стоящего спиной к нему Меркуцио.        — Добрый день, синьоры, — поприветствовал он безо всякой вежливости.        — Добрый день, — бросил Меркуцио через плечо.        Тибальт недовольно поджал губы, рука его крепче сжала рукоятку шпаги.        — Мне на два слова, — проговорил он сквозь зубы.        — На нас двоих по одному словечку? — усмехнулся Меркуцио, Бенволио тут же скорчился и пальцем показал ему быть тише. Но Меркуцио только махнул на него рукой и все-таки соизволил повернуться к Тибальту, сумасшедше ухмыляясь. — А если к слову прибавить один удар? — неожиданно серьезно спросил он.        — Всегда готов, если дадите повод! — прыснул Тибальт, демонстрируя шпагу на своем поясе.        Меркуцио цокнул.        — Неужели вы сами не найдете? Повод нужно дать?        — Меркуцио, не искушай! — уже заводясь прошипел Тибальт, готовясь вытащить шпагу из ножен, — Я не по твою душу пришел! Ромео где? Я посылал ему письмо.        — Почем мне знать?        — Ну как же, вы с ним так ладно спелись.        — Мы спелись? — Меркуцио удивленно захлопал длинными ресницами, — Ты принимаешь нас за певцов? Ну, если так, то я тебе сыграю песню!        Он резко встал в стойку и вытащил шпагу, выставляя ее перед собой.        — Меркуцио, не надо! — умоляюще воскликнул Бенволио, пытаясь оттащить друга в сторону.        — Отстань! — прикрикнул на него Меркуцио, и, обращаясь к Тибальту, с вызовом произнес: — Давай, кошачий царь, — свободной рукой он поманил его к себе и приторно ухмыльнулся, — Мой смычок тебя заставит потанцевать!        Тибальт, который уже побагровел от чувства позорного унижения, не долго думая, принял вызов и скрестил свою шпагу со шпагой соперника.        — Как славно, сударь мой! — не унимался Меркуцио. — Ну, начинай! Где твое passado?        И Тибальт нанес удар… Стальная шпага, ослепительно сверкнув в лучах заходящего солнца, пронзила воздух, сопровождаемая свистом и лязгом металла. Меркуцио, не менее ловкий и быстрый, парировал удар. На площадь сбежался народ, тревожно перешептываясь и громко ахая. Бенволио в отчаянии пытался вразумить дерущихся, крича и умоляя, но его усилия были тщетны. Меркуцио продолжал провоцировать Тибальта резкими выпадами и язвительными замечаниями.        — Ах, Тибальт, разве ты не из тех, кто любит танцевать? — смеялся он, уклоняясь от очередного удара. — Или твой танец — это лишь скучное повторение одних и тех же движений?        Тибальт, ослепленный яростью, в миг потерял остатки рассудка. В бурном потоке его мыслей осталось лишь желание унизить, растоптать, заставить замолчать проклятого мальчишку, чьи слова, подобно яду, разъедали его гордость. Каждый удар становился все более яростным, все более опасным, все менее расчетливым… Мгновение, его шпага вонзилась в грудь Меркуцио. Крик боли, резкий и пронзительный, разнесся по площади. Пораженный юноша пошатнулся. Кровь алым ручьем хлынула из раны, окрашивая его белую рубашку в багровый цвет.        — Т... Тиб, — только и смог выдавить из себя Меркуцио, прежде ноги его подкосились. Стремительно теряя силы, он начал падать и инстинктивно ухватился за плечи Тибальта, испачкав его своей кровью.        Толпа на площади ахнула. Бенволио громко закричал. Конь Меркуцио пронзительно заржал и встал на дыбы…        Тибальт, словно очнувшись ото сна, увидел, что натворил. Ужас, ледяной и невыносимый, сковал его тело.        — Меркуцио… — прошептал он хриплым и дрожащим голосом.        Глаза юноши медленно и печально закрывались, отбрасывая синюю тень смерти на его бледнеющие щеки.        — Стража! — отчаянно звал Бенволио, — Стража!        И Тибальт, отшатнувшись от Меркуцио, поднялся с земли и побежал…        Он бежал, не оглядываясь, не разбирая дороги, охваченный ужасом и паникой. В его ушах звучал слабый, почти неслышный голос Меркуцио. Сквозь ужас и панику, сквозь чувство бесконечной вины пробивалась одна всепоглощающая мысль: он убил! Наступающая ночь схватила его ледяной рукой показывая искаженных, злобных призраков, порожденных его безумием. В его голове звучали десятки голосов — крики ужаса, обвинения, злоба. Бежать! Нужно было бежать подальше от площади, подальше от Вероны, подальше от всего, что напоминало об ужасном поступке!        Но далеко ему убежать не удалось. Стражники схватили его в темном переулке, где он пытался скрыться, и, не обращая внимания на его отчаянные крики и мольбы о пощаде, потащили по улицам…        На рассвете, едва раздался глухой протяжный удар колокола, Тибальта, не спавшего всю ночь, измученного, истощенного переживаниями и закованного в тяжелые цепи, вывели на площадь. Холодный серо-голубой свет предрассветного неба едва пробивался сквозь низкие хмурые тучи, боясь нарушить царившую на площади мрачную атмосферу. Горожане, сбившись в плотные ряды, со страхом, любопытством и, возможно, скрытым злорадством, глазели на Тибальта, чья фигура казалась маленькой и одинокой среди моря человеческих фигур.        Герцог, облаченный в тяжелую бархатную мантию из темного, почти черного бархата, занял свое место на импровизированном помосте, возведенном посреди площади. Несмотря на внушительную фигуру, широкие плечи и спину, которые всегда внушали уважение и доверие, при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что за прошедшую ночь он постарел на несколько лет. Его лицо, к которому даже время относилось с особым трепетом, не смея изуродовать кожу глубокими морщинами, стало высохшим и безжизненным, как будто его выжег невидимый огонь. Рядом с герцогом стояли члены городского совета, шепотом переговариваясь и обсуждая, какой приговор вынести обвиняемому.        Слева от помоста алым пятном выстроились Капулетти. Синьора, не скрывая волнения и горя, крепко держала за руку Джульетту, чья юная красота была омрачена страхом и тревогой. По ее сгорбленной спине и дрожащей ладони, которая, казалось, вот-вот вырвется из материнской хватки, Тибальт понял: Она боялась за него… Сам глава семейства, в отличие от жены и дочери, всем своим видом излучал ярость и жажду мести. Его кулаки были сжаты, желваки напряжены, губы изогнуты в кривую дугу, нос сморщен.        Справа от помоста встали Монтекки, в синих одеждах… Они, в отличие от Капулетти, вели себя сдержанно и холодно, не выражая абсолютно никаких эмоций, и это неестественное спокойствие настораживало. Только Ромео, стоявший по правую руку от отца, был бледен и устал. Весь прошлый день он провел с Джульеттой, весело щебеча ей о своей пылкой любви, а, вернувшись домой к вечеру, узнал о том, что произошло на площади… Жуткие тени на щеках юноши так и кричали о том, что прошедшую ночь он провел без сна, терзаемый мыслями о случившемся. О том, что он выплакал много слез, скорбя о потере друга. За спиной кузена прятался Бенволио, изредка всхлипывая.        Коротким кивком головы герцог отдал приказ начать суд, и городской глашатай, человек с дряблыми пальцами и хриплым голосом, вышел вперед, сжимая в руках свиток. Развернув лист бумаги, он откашлялся и громко зачитал обвинение, прорезая тишину эхом своего голоса, который отражался от стен домов и усиливался многочисленными повторами. Вслед за ним на постамент один за другим поднялись свидетели того трагического дня: Ромео, Бенволио, горожане, и каждый из них рассказывал свою версию событий, добавляя новые детали и оттенки к уже сложившейся картине трагедии…        Суд длился несколько часов, наполненных напряжением и ожиданием. Герцог, выслушав всех, сопоставив свидетельства и взвесив все «за» и «против», объявил свое решение.        — Тибальт, — сказал он мрачным голосом, в котором слышались усталость и печаль, — Ты осознаешь, что твоя жестокость и упрямство привели к смерти невинного человека?        Тибальт промолчал, опуская голову.        — Полагаю, да… — рассудил герцог, наблюдая за ним. — Мое решение такого: За убийство моего племянника я приговариваю тебя к заточению в моем родовом склепе вместе с его телом. Там, во мраке и одиночестве, ты проведешь остаток своих жалких дней, в размышлениях о том, что привело тебя к этой трагедии.        По площади прокатился взволнованный вздох. Некоторые горожане выдохнули, сбросив с себя тяжкий груз, который давил на них все это время. Капулетти словно окаменел, его жена дрожащей рукой прикрыла рот, сдерживая рыдания, которые вот-вот должны были вырваться наружу. Судьба Тибальта была решена.

***

Поздним вечером, когда за окнами сгущались сумерки, герцог сидел у ложа племянника. Мерцающий свет свечей, установленных на золотых канделябрах, плясал на богато украшенной резьбой кровати с балдахином, отбрасывая длинные колеблющиеся тени. Призрачные фигуры извивались и ползали по стенам и потолку мрачной комнаты, создавая иллюзию движения в неподвижном пространстве. Воздух был пропитан холодом, и не только из-за приближающейся ночи, но и из-за ощутимого горя.        Дрожащая рука герцога, совсем не принадлежавшая ему, покоилась на сложенных пальцах племянника в последнем тихом жесте прощания…        Меркуцио, при жизни озорной и веселый, был неподвижным, безмятежным в своей смерти. Однако легкий румянец на щеках еще не исчез, как и краснота на неподвижных губах, создавая странную иллюзию. Казалось, юноша просто устал после долгих прогулок по солнечной Вероне или шумных танцев на городских праздниках, и прилег отдохнуть, забывшись в сладком сне.        Гробовая тишина в комнате нарушалась лишь потрескиванием огня в камине, то угасающего, то вновь вспыхивающего. В голове герцога навязчивой мелодией звучал заразительный смех Меркуцио. Смех, который больше никогда не наполнит эту комнату, не согреет душу в моменты печали. Теперь от Меркуцио осталась лишь пустая оболочка, безжизненное тело, горькое напоминание о хрупкости человеческого бытия, о том, как быстро может оборваться нить жизни.        — Почему? — прошептал герцог хриплым от невысказанной боли голосом. — Почему ты оставил меня, мой милый?        Тяжелый груз скорби лег на грудь ледяной глыбой, сдавливая дыхание. Взгляд герцога упал на небольшой, богато украшенный кинжал, лежавший на ближайшем столе. Подарок племяннику на шестнадцатилетие, символ надежд и ожиданий, которые теперь разбились вдребезги. Блестящее, острое лезвие, рукоять кинжала, украшенное фигурой крылатого грифона символом — мужества и защиты. Но вместо утешения вид кинжала вызвал у герцога новую волну боли, острое, пронзительное напоминание о невосполнимой утрате, с которой он столкнулся. В висках пульсировала боль, отзываясь эхом в каждой клеточке его тела, отражая душевные муки. Со стоном герцог поднялся с кресла, суставы, затекшие от долгого сидения, с трудом подчинились его порыву. Он подошел к окну, отбросил тяжелые бархатные шторы, желая увидеть хоть что-то, что отвлечет его от терзающих мыслей.        Внизу раскинулась Верона, окутанная сумеречными тенями. Закатное солнце, кровавый диск на пурпурном небе, отбрасывало меланхоличный свет на крыши домов, подсвечивая силуэты башен городских стен. Город был неестественно тихим, пугающе безмолвным, усиливая чувство одиночества и безысходности.        Сжимая в руке холодный металл кинжала, герцог снова повернулся к безжизненному телу племянника, лежавшему на постели. И вдруг на смену острому горю, пронзающему его сердце, пришла стальная решимость. В холодных глазах вспыхнул ледяной огонь, предвестник надвигающейся бури.        — Ваша Светлость? — робкий голос прервал тяжелую тишину. В покои вошел старый лекарь, старательно избегая смотреть на мертвое тело. Стойкое чувство вины все еще мучило его, терзало изнутри за то, что при всех своих знаниях и умениях он не смог сохранить жизнь юному Меркуцио.        Герцог поднял голову на старика.        — Что такое? — произнес он глухо.        — Я принес вам настойку, как вы просили, — лекарь дрожащими руками протянул герцогу хрустальный флакон с пурпурной жидкостью. — Только, — робко добавил он, — Не злоупотребляйте. А то…        — Уходи! — холодный, резкий приказ оборвал слова старика. Лекарь, покорно кивнув, поспешил покинуть покои, прикрыв за собой дверь.        Герцог, не медля, отбросил пробку от флакона в сторону, жадно припал губами к узкому горлышку и осушил его в несколько глотков. Затем, сломленный, он упал на колени перед ложем племянника и, уронив голову на мягкую перину, предался своим мыслям. Он не помнил, как уснул…        Тьма сгустилась вокруг него, затягивая в свою бездну. Плотная, давящая, как тяжелое одеяло, лишенное воздуха и надежды. Ему снились пауки, тысячи пауков. Их волосатые лапки, прохладные и скользкие, ползали по его коже, вызывая мурашки и отвращение. Их крошечные зубы вспарывали его плоть. Паутина окутывала его, густая и удушающая, как саван, пропитанный смрадом разложения и сырой земли, заполняя ноздри и легкие, обещая вечное заточение в этом мрачном кошмаре.        Затем, пауки пропали. Шелковистые нити, из которых состояла их паутина, скрутились, извиваясь, и превратились в гротескные, искаженные гримасы, полные боли и ненависти. Воздух стал тяжелее, наполнившись тошнотворным запахом крови и горящей плоти, пропитанным отчаянием и муками. Герцог тонул в кошмаре, как в болоте, легкие горели от нехватки воздуха, горло сжималось в тисках невидимой руки. Он отчаянно боролся, безуспешно пытаясь вырваться из удушающей хватки, но его тело, налитое свинцом, отказывалось повиноваться, конечности стали тяжёлыми и неповоротливыми. Он был беспомощен, обречен на вечные муки.        Кошмар вновь изменился, уступив место огромному гулкому залу, холодному и безжизненному. Стены зала были увешаны портретами предков герцога, холодными, безжизненными образами. В воздухе витал тошнотворно-сладкий аромат увядающих роз и жженого сахара, напоминая о бренности бытия и сладкой горечи утраты. Меркуцио тоже был там, но это был не тот светлый, полный надежд мальчик, которого помнил герцог. Глаза, похожие на пустые колодцы, отражали леденящую тьму, глубокое отчаяние, охватившее его душу. Он умолял, его голос был тонким, хриплым шепотом, который герцог не мог разобрать, потерявшись в густой, непроницаемой пелене…        Герцог резко проснулся, хватая ртом воздух. В комнате было холодно, камин потух, но свечи еще горели. В его душе все еще царил холодный страх. На языке ярко чувствовался острый вкус горькой настойки. Пульсирующая боль в голове прошла, оставив вместо себя холодную решимость. В ладони герцога так и лежал кинжал…        — Ваша светлость? — тихий нерешительный голос нарушил тишину.        Герцог медленно обернулся. Слуга тихой поступью прошел в покои.        — Время пришло, — сказал он едва слышно.        Герцог вновь взглянул на племянника, и сердце его яростно забилось.        — Иди сюда, — велел герцог слуге.        Тот повиновался и, подойдя, замер в ожидании…

***

Луна, бледный диск, низко висящий в чернильном туманном небе, отбрасывало длинные, искаженные, причудливые тени на мощеные неровные дороги. Камни, нагревшиеся за день, уже отдали свое тепло, что усиливало ощущение тяжести и духоты. Воздух, пропитанный влагой сырой земли и горьковатым ароматом увядающих роз и фиалок, был как удушливая пелена, окутывающая город, лишая его привычной яркости и жизни.        Мрачная похоронная процессия, напоминающая длинную гусеницу, медленно ползла по узким извилистым улочкам, пробираясь сквозь царивший повсюду полумрак. Впереди всех шли музыканты, громко ударяя в барабаны, отдавая дань уважения усопшему и создавая мелодию скорби, пронизанную тоской и безысходностью. Слуги освещали темный путь золотистыми огнями факелов и свечей, священник сжимал в руках толстый молитвенник, склонив голову. Четверо крепких мужчин в черных плащах, скрывая головы за глубокими капюшонами, несли на своих плечах тело Меркуцио.        За ними, сидя на вороном коне, ехал герцог. Его печаль была тяжелым плащом, накинутым на его властную фигуру, скрывая под собой клокочущую ярость, которую выдавали лишь самые темные уголки глаз. За герцогом строевым шагом шла вереница стражников, ведя Тибальта. Юноша был растерян, ошеломлен и будто не понимал, что происходит вокруг. Его взгляд метался в поисках хоть какой-то опоры в толпе, но встречал лишь бесстрастные лица. Монтекки и Капулетти, вечные враги, и вся остальная городская знать, облеченная в траурные вуали, перешептываясь и опустив головы, замыкали процессию.        Наконец, миновав лабиринты городских улиц, процессия добралась до древнего фамильного склепа, утопающего в тени старых мрачных деревьев, и носильщики осторожно опустили тело покойного перед входом.        Герцог, с трудом сдерживая дрожь в голосе, простился с племянником, оставив на его холодной коже нежный поцелуй. Священник вознес молитву за душу усопшего. Бенволио заплакал и прижался к Ромео, который, закусив губы, сдерживал эмоции изо всех сил. Как только священник закончил молиться и перекрестился, носильщики укрыли тело белым вышитым саваном, и, вновь подняв его на свои плечи, внесли внутрь склепа.        Герцог подал знак стражникам. Двое крепких мужчин вывели вперед Тибальта. Сняв с него цепи, они втолкнули его в склеп. Его отчаянная мольба о пощаде потонула в звенящей тишине. Тяжелая каменная дверь закрылась…

***

Холодный, влажный воздух склепа обрушился на Тибальта, пробирая его до костей. Он споткнулся, и упал на каменный пол, разодрав себе колено. Острая боль пронзила его ногу, но Тибальт едва обратил на нее внимание, больше пораженный чудовищным запахом. Это была густая, удушливая вонь разложения — миазмы смерти, пропитавшие каждый камень, каждый уголок этого мрачного места. Стенах, и колоннах, держащих на себе высокую крышу, слабо горели факелы, частично разгоняя непроглядную тьму. В этом призрачном свете открылся ужасающий вид: бесконечные ряды мертвых тел, чьи пустые глазницы, казалось, следили за каждым движением Тибальта. Их огромное количество давило на него, словно сама смерть протянула свои костлявые руки, чтобы поглотить его.        У Тибальта внутри все перевернулось. К горлу подступила тошнотворная смесь страха и отвращения. Он был совершенно один, запертый в этом каменном гробу с безмолвными, воняющими останками, которые когда-то были людьми. На него накатила волна головокружения, мир вокруг пошатнулся, и ему пришлось прислониться к холодной стене, чтобы не упасть, чтобы хоть как-то обрести контроль над собой.        Рассеянный взгляд, скользнул по свежей фигуре в центре склепа. Меркуцио… такой непривычно спокойный, неподвижный. Он лежал на мраморном постаменте, голова покоилась на бархатной подушке. Окруженный цветами, которые, уже начали увядать, он был облачен в парадную пурпурную мантию с меховым воротником и огромную шляпу с перьями. На шее блестела массивная золотая цепь — роскошь, которая выглядела так неуместно в этом царстве смерти.        — Как будто на том свете тебе все это пригодится! — прошептал Тибальт, слова вырвались сами собой, движимые отчаянной потребностью нарушить давящую тишину, хоть как-то утвердить свою волю в этом беспросветном мраке.        Желудок предательски заурчал от голода, напоминая о физических потребностях в этом безумии. Тибальт болезненно сжался, ссутулившись под тяжестью своих чувств и физического истощения. Он ничего не ел уже два дня, и лишь жалкая чашка воды, которую слуга подал ему перед тем, как его повели в склеп, давала ему слабую надежду на выживание…        Тибальт устроился в углу склепа, под факелом, грея окоченевшие руки над танцующими языками пламени, погрузившись в пучину отчаяния и голода. Желудок сводило от невыносимых спазмов, как будто он пожирал сам себя изнутри. Тибальт чувствовал, как силы покидают его, а тело слабеет с каждой минутой.        — Интересно, от чего я умру? — прохрипел он, не надеясь на ответ. — От голода? От жажды, — он облизнул потрескавшиеся, пересохшие губы. — Или от этой ужасной вони?        Запах разложения, смешанный с сыростью и пылью, был настолько сильным, что вызывал тошноту. Тибальт поморщился от отвращения, но тут же отвлекся, снова взглянув на Меркуцио, скрытого под саваном.        — Твой дядя — настоящий зверь, знаешь ли? — пробормотал он, с трудом поднимаясь с холодного пола. — Что за изощренный способ казни?        На негнущихся ногах он подошел к постаменту, на котором лежало тело. Осторожно взял край савана, медленно стягивая его.        Трепет пробежал по его жилам: Меркуцио лежал перед ним, такой же красивый, как и при жизни. Кожа светлая, гладкая, цвета парного молока, на щеках едва заметный румянец. Брови, два резких черных росчерка над закрытыми глазами, длинные ресницы, нежно упавшие на щеки, губы, готовые в любую секунду ехидно усмехнуться… Тибальт рассеянно тряхнул головой, отступая на шаг.        На мгновение ему показалось, что Меркуцио вот-вот встанет и громко рассмеется, живой и невредимый! «Ну что, поверил? — насмешливо произнесет он. — Трусишка!»        Но синие, холодные пальцы, лежащие на неподвижной груди, говорили о другом: Меркуцио был мертв. В душе Тибальта возникло странное, болезненное чувство вины. Несмотря на всю свою неприязнь, он не желал такого... Он думал об этом еще во время заключения, когда приходил в себя после побоев, доставшихся от стражи. Но сейчас его мысли стали расплывчатыми, как туман.        Очень хотелось спать. Ощущение бесконечной усталости накрыло его с головой. Моргая, Тибальт снова взглянул на Меркуцио… и вскрикнул от ужаса. Губы мертвеца искривились в ехидной, насмешливой улыбке, обнажив ряд ровных, острых зубов.        — Господи! — воскликнул Тибальт, отпрянув от безжизненного тела.        Сердце бешено колотилось в груди. С опаской, подавляя нарастающую панику, Тибальт сделал шаг вперед и пристально вгляделся в лицо Меркуцио. Мерзкой, насмешливой улыбки, не было…        Тибальт нахмурился.        — Смеешься надо мной? — спросил он заплетающимся языком.        Время шло. Становилось все неуютнее. Сырой, пробирающий до костей холод проникал сквозь одежду. Тибальт съежился, прижавшись спиной к холодному неровному камню, пытаясь хоть как-то защититься от надвигающейся паники. Толстые каменные стены и потолок, покрытые вековой пылью и плесенью давили на него. Голова раскалывалась от напряжения и дикой боли, в животе все скрутилось в тугой узел, отчаянно требуя еды. Перед затуманенным взором в темноте мелькали какие-то гротескные образы — мерцающие огни, угрожающие силуэты. В ушах звучал призрачный смех, вторящий ритму голоса Меркуцио.        Тибальта накрыла новая волна тошноты. Он отчаянно вскочил с пола и снял со стены факел, сжимая его в руках, глядя на дрожащие языки пламени.        Смех, поначалу тихий, как шепот, становился все громче, увереннее, насмешливее, окутывая тело юноши ледянящими объятиями и замораживая кровь в его венах.        — Заткнись, Меркуцио! — прохрипел Тибальт, не выдерживая, и, схватив с земли обломок камня, зло бросил его в сторону постамента с телом.        Слова, слетевшие с губ, показались ему чужими, как будто их произнес кто-то другой, а не он сам.        — Ты думаешь я тебя боюсь? — спросил Тибальт, тяжело дыша.        Похоже, он сошел с ума… Или это смерть пришла за ним, а все эти звуки лишь предсмертная агония?        — Ты не можешь причинить мне боль, — продолжал говорить он, в тщетной попытке вразумить себя. — Ты ушел. Ты ведь не встанешь, правда?!        Последовавшая за этим тишина была оглушительной. Эхо слов отражалось от холодных каменных стен, усиливая растущий в сердце страх. Но смех исчез, и Тибальт облегченно выдохнул, наслаждаясь теплом огня в своих руках.        И вдруг что-то изменилось…        Низкий звук, похожий на скрежет ногтей по шершавому камню, разорвал тишину. У Тибальта перехватило дыхание, и он медленно повернул голову к источнику звука.        Меркуцио…        Тело, которое лежало неподвижно в течение нескольких мучительных часов, начало шевелиться. Тибальт с ужасом наблюдал, как окоченевшие, неестественные конечности юноши двинулись под тонкой, пропитанной могильной сыростью тканью савана.        С губ сорвался вздох. Сердце, застучало, как пойманная птица, забилось, грозя разорвать грудную клетку. Тибальт чуть не выронил факел и тихо, как мышь, начал отступать дальше, в глубь склепа, дрожа от ужаса, какого никогда прежде не испытывал.        Меж тем мертвец поднялся на постаменте. Бледные вытянутые губы растянулись в пародии на улыбку, вновь обнажив зубы.        Руки Тибальта задрожали.        — Господи… — одними губами прошептал он, чувствуя как по спине струится холодный пот.        Меркуцио медленно, не открывая глаз, поднялся с каменной плиты, ступив ногами на пол.        — Нет-нет, — пролепетал Тибальт, шатаясь.        Мертвец качнулся вперед, и из его безжизненных уст вырвался звук — леденящий, скрежещущий смех. Звук, который проникал в самую душу, вызывая первобытный ужас.        Тибальт, не выдержав, вскрикнул, но тут же, спохватившись, прикрыл рот ладонью. Меркуцио, реагируя на звук, двинулся в его сторону. Тибальт, охваченный паникой, вжался спиной в холодную сырую стену склепа. В нос ударил резкий, пронизывающий запах, куда более зловещий, чем обычный смрад гниющей плоти. Запах смерти, тлена и чего-то еще, неизведанного и ужасающего.        Меркуцио продолжал свое медленное, безжалостное преследование, ступая между рядов каменных плит, водя руками по воздуху, так, словно пытался поймать кого-то.        — Тиба-а-альт? — протянул он притворно ласково.        «Это мне мерещится! Мерещится!» — сам себе сказал Тибальт. Факел, дрожащий в его руке, выглядел жалким и бесполезным щитом против надвигающейся угрозы.        — Тибальт? — громче вскрикнул Меркуцио, взмахнув руками, как ворон, готовый к атаке. Тяжелые рукава его мантии взметнулись вверх, подняв клубы пыли, окутавшие его силуэт серым облаком. Золотые украшения зловеще зазвенели.        «Мне мерещится! Мне мерещится!» — упорно повторял про себя Тибальт, шаря рукой по холодной черной стене в отчаянной, бесполезной попытке найти хоть какое-то укрытие. Нишу, трещину, что угодно, лишь бы спрятаться от жуткого мертвеца.        — Тибальт! — взвыл Меркуцио в ярости, смеясь так громко и злобно, что каменные стены склепа задрожали, возвещая о пробуждении чего-то древнего и ужасного.        Внезапно из кромешной тьмы, в которой до сих пор покоились другие останки, послышался шорох. Слабый скрип, словно старые кости с трудом двигались. Тибальт замер, сердце бешено колотилось в груди, грозя вырваться наружу. Он не смел пошевелиться, лишь шумно сглотнул, ожидая худшего. Из тени вынырнула еще одна фигура. Худая, как скелет, покрытая лохмотьями, которые когда-то были одеждой. Кожа, если ее можно было так назвать, свисала с костей клочьями, а в глазницах зияли пустые черные дыры. Фигура покачнулась, словно подхваченная ветром, и с нее посыпалась пыль.        Тибальт уже не мог дышать от страха.        Еще один стон заставил его вздрогнуть. Медленно, с каменных плит начали подниматься остальные усопшие. Некоторые были почти целыми, другие — лишь скелетами, обтянутыми высохшей кожей. Они двигались медленно, неуклюже, как куклы-марионетки, которыми управляет неумелый кукловод. Некоторые шевелили губами, издавая хриплые, невнятные звуки.        К горлу подступила невыносимая горечь, и Тибальт почувствовал, что его вот-вот вырвет.        А мертвецов становилось все больше. Весь герцогский род поднялся со своих плит и выстроился в ряд… худые, костлявые, сгнившие, отвратные чудовища. Впереди них еще нетленный, нетронутый временем Меркуцио. Наконец, он приоткрыл свои мертвые глаза, заглядывая Тибальту прямо в душу.        — Тибальт, — торжествующе произнес он и сделал шаг вперед.        Тибальт, уже бледный и ослабленный, выставил перед собой факел и трясущимися губами произнес:        — Не подходи ко мне!        Но Меркуцио, издевательски насмехаясь над ним, продолжил приближаться.        — Именем Господа заклинаю, не подходи! — вскричал Тибальт.        Мертвец замер на месте, а затем лицо его, идеально гладкое, вдруг исказилось, и он зашелся в истошном вопле. Вместе с ним забесновались и остальные мертвые. От визга в склепе невесть откуда поднялся ледяной ветер, задувая факелы и погружая все вокруг в зловещую тьму. Стены задрожали, и Меркуцио, скривив губы в злости проговорил сквозь зубы:        — Маб…        Тибальт всхлипнул. — Ма-а-а-б! — прокричал Меркуцио, поднимая руки…        Тибальт мог только креститься и заплетающимся языком, как попало читать молитвы.        — Ма-а-а-б! — в третий раз позвал Меркуцио, и мертвецы вторили его зову протяжным завыванием.        И вдруг настала тишина…        Откуда-то издалека послышался тревожный стрекот. Глаза немного привыкли к темноте, и Тибальт увидел: мертвецы расступились, и тяжелые запертые двери распахнулись, пропуская в склеп свежесть ночного воздуха, аромат древесной листвы и сияющий поток лунного света. Внутрь с грохотом въехала колесница. Точнее нечто, отдаленно напоминающее ее. Со стороны это было похоже на необычно гигантскую ореховую скорлупу, которую тащили на себе шесть огромных жужжащих мошек. Крыша кареты, навес из мерцающих полупрозрачных крыльев саранчи, дрожала при каждом толчке. Колеса со спицами из длинных тонких лапок пауков, скрежетали по грубому каменному полу, и Тибальт почувствовал, как по спине у него побежали мурашки.        Колесница остановилась, и Меркуцио склонился перед ней. Склонились перед колесницей и остальные мертвецы.        — Маб, — благоговейно прошептал Меркуцио и вытянул руку вперед.        Из колесницы вышла женщина. Женщина настолько ужасной внешности, что ее образ мог посеять панику и отчаяние даже в самых стойких сердцах. Тибальт, до этого момента сохранявший остатки самообладания, медленно осел на колени, роняя истлевший факел, не сводя глаз с уродливого существа. Последние крупицы здравого смысла рассыпались в прах.        Кожа цвета тусклого, безжизненного металла переливалась в полумраке склепа, как будто отлитая из холодного серебра. Она мерцала, охваченная призрачным светом, но это был неживой, неестественный, угрожающий свет. Голова, бледная, острая, как оголенный череп. Шесть пар глаз, расположенных в хаотичном порядке. Они вращались, бегали по стенам склепа, излучая хищный, ледяной блеск. В них не было ни капли тепла, ни проблеска человечности — только пустота и голод. Тонкие губы, обескровленные, неестественно растянулись в жестокой усмешке, обнажив зубы, слишком длинные и острые для обычного человека. Они были похожи на клыки хищника, готового разорвать добычу. Волосы, спутанная масса темных жестких прядей. Платье, темная легкая ткань, висящая на худом теле. А за спиной четыре больших крыла, похожие на крылья бабочки или стрекозы.        Меркуцио подал женщине руку, и она вложила свою костлявую ладонь в его. Она ступила на каменный пол склепа, и, хотя ее движения были плавными, в них чувствовалась скрытая сила, готовая вырваться наружу.        — Господи… — вырвалось у Тибальта в безнадежной мольбе.        — Убей его! — закричал Меркуцио с нечеловеческим наслаждением.        Тибальт, еще не успев осознать смысл этих слов, почувствовал, как рушится его мир.        Женщина бросилась на него. Ее движение было невероятно быстрым, размытым. Воздух пронзил дикий, леденящий крик, когда огромные когти вонзились в грудь, цепляясь за плоть, пытаясь добраться до бьющегося сердца. Он ощутил, как жизнь покидает его, как тьма поглощает его сознание.        И прежде чем окончательно погрузиться в бездну, Тибальт увидел Меркуцио и остальных мертвецов, которые собрались вокруг, заливаясь громким торжествующим смехом. Они хлопали в ладоши, кричали в безумном восторге, и в этом безумии не было ни капли жалости, ни капли сострадания.

***

Ранним утром герцог сидел в своем кабинете перед камином. Когда в дверь постучали, он, не поднимая головы, ответил:        — Войдите.        В кабинет прошел слуга, слегка подрагивая и шумно сглатывая.        — Ну что? — ледяным голосом спросил герцог, — Ты выполнил?        — Да, Ваша Светлость, — покорно отозвался слуга, протягивая герцогу окровавленный кинжал…