история одного переполоха

Солнечный свет сочится меж плотных незадернутых штор. Взгляд стоящей в дверях пекарни ведьмы останавливается на столе. Посетитель, поджав губы, щёлкает пальцем, нашептывая заклинание и растворяясь в шероховатостях деревянных стен, кислом аромате теста и тепла от печи, подготовленной для выпечки. И очень вовремя: через мгновение в проходе меж складов и кухонных закоулков появляется пекарь — невысокий парниша с россыпью пятен муки на тёмном фартуке, предплечьях и даже щеках. Тонкие ленты от завязок на шее спускаются до талии и путаются с бантом за спиной. Потерев нос, шмыгает и ставит плашку с изюмом на стол. Юнги гонит с окна муху. Затем, вытерев руки, выкладывает сухие виноградинки на тесто и старательно перемешивает массу. А то в какой-нибудь булочке с изюмом начинки не кажется. а в другом будет втрое больше нужного. Хосок оборачивается, замирает взглядом на мягких чертах, на тёмных маленьких глазах, на небольших щечках, появившихся от хорошей жизни и питания. Глядит на все то, от чего невозможно не улыбаться — и улыбается, сдвинув остроконечную шляпу с глаз чуть назад, дабы разглядеть больше: торчащие обломанные на макушке волосы, помятую и посеревшую рубашку из льна, старательно месящие тесто руки. Случайно он замечает баночку с травами от больного горла, лежащую в углу на табурете. И воспоминание предстает как явь, напоминая о давнем визите. В тот день ведьма пришел в эту жаркую из-за печки и приторно-душную из-за сладких специй кухоньку, где Юнги, чихая и бранясь, нарезал тесто специальным инструментом. Явился Хосок, чтобы отдать лекарство, однако задержался, ведь не мог не передать с мензуркой тысячу и один совет. С чем смешать раствор и как лучше о себе заботиться, до или после еды принимать целебную настойку, стоит ли съесть что-то сладкое, дабы перебить горечь. И Юнги сидел, слушал и кивал, опустив руки на колени. Потом взял протянутую колбочку и тихонько поблагодарил. Взамен дал уложенные в корзину пышки, завернутые в чистую ткань. Пожелав приятного аппетита, он дошел с ведьмой до калитки и еще долго провожал взглядом уходящего в плаще и шляпе с золотым бубенчиком на конце. Метла сначала мешалась в руке Хосока, а потом волшебник щелкнул пальцами, и та полетела рядом, держа на одном из концов корзину, аромат из которой напоминал о нутре пекарни. Тесто катается шариками и раскладывается на противне, смазывается яйцом и отправляется в печь. Сам пекарь уходить в кладовку в поисках еще одной формы для выпекания. Хосок не следует за ним и остаётся сидеть невидимкой на подоконнике и рассматривать тесто. Хозяйственный Юнги мечется и вдруг стремительно покидает пекарню, потому ведьма не движется и останется с сырыми пышками наедине. На столе стоят песочные часы на двадцать минут. Отсыпалась половина, однако в печи ничего не меняется. Поджав губы, Хосок поднимается на ноги и на цыпочках, словно могут услышать, проходит к выпечке и приглядывается. Он не пекарь, но знакомство с Юнги и разговоры о деле его жизни дали какой-никакой опыт и понимание того, как должно все происходить. Да и любому известно, что тесто обязано подняться, что нужно смешивать пропорции без ошибок, что мешать нужно только в одну сторону(желательно по часовой, уверяет Юнги).. Ведьма знает многое, помнит все лучше рецептов отваров, ведь Юнги ему дорог, и этот пекарь — единственный человек, кого Хосок всегда внимательно слушает, запоминая каждую доверенную тайну выпечки. И бережет это. Прямо как свои магические навыки. Тесто по истечении времени не поднялось. Хосок, внимательно наблюдая за капризным тестом, даже начал ощущать запах гари и испугался, что это он виноват. Однако, отойдя на шаг, он отбросил глупые мысли и задумался. Юнги все ещё нет, а запах неудачи в скором времени впитается в занавески и стены, тем самым оставив о себе противную память на долгий срок, да еще и отпечатается в памяти посетителей. Плохо. Поэтому Хосок неуверенно щёлкает пальцами и возвращает себе физическую оболочку и тем самым и возможность касаться предметов; надевает прихватку и берётся за край противня, медленно вытягивая на край, где не так печет. После глубокого выдоха от выпрямляется и закрывает глаза, пытаясь откопать в бездонном и изогнутом как лианы разуме нужное заклинание на приготовление выпечки. Даётся сложно и ведьма, нахмурившись, успевает схватить давнее воспоминание. Он учил у бабушки заклинания и получал по шляпе за каждую ошибку. Вдох. Он нашептывает слова, вытянув ладони с тремя серебряными кольцами-оберегами на правой руке и браслетом из малахита на левой. Слова льются с губ невидимым ручьём и оседают на тесте, однако — вот досада — толку нет, и все они растекаются тестом по поверхности. Хосок, открыв глаза, пугается результата, руки его начинают дрожать, а тело ломит, он хватается за шляпу оборачивается, в надежде успеть найти решение проблемы, которая с его навыками нерешаема, и тут же встречается взглядом со стоящим в проходе Юнги, отчего планы окончательно рушатся, а волнение накрывает с большей силой. Руки пекаря нагружены початками кукурузы, а глаза испуганно широко открыты. Овощи падают на пол, паренек делает шаг к ведьме, отталкивает его и смотрит на противень с грустно растекшимся тестом, на котором не появилось ни единого пузырька, который дал бы надежду на дрожжи внутри. Юнги, сжимая кулаки, стоит еще с полминуты, шумно дыша, словно разозлившийся кот, и, не совладав с собой, оборачивается к уже стоящему у входа ведьме. — Опять из-за тебя этот чертов хлеб не поднялся! — и звучит это скорее обидно, чем зло. Пекарь смотрит на тесто, а затем хватает ложку и швыряет в неприятную жижу, отчего чаша опрокидывается на стол и смесь медленно растекается по поверхности. Хосок прижимает метлу к себе, да так сильно. что ствол упирается в остроконечную шляпу и та опасно сдвигается с головы, норовя упасть. Пекарня заполнилась запахом кислых дрожжей и слабой гарью. Юнги все смотрит на тесто, но в уголках глаз уже скопились слезы. Не такие обильные, чтобы потечь по щекам, но полные чувства несправедливости. — Я помочь хотел, — неуверенно начинает Хосок, и шляпа все-таки стремительно летит на пол. — Честное слово! — и в собственных глазах слезы собираются. Приметив это, Юнги лишь вздыхает и поджимает губы, отводя взгляд обратно на испорченные пышки. Злость вновь разгорается в нем, однако пекарь сдерживает себя, ведь к попыткам сделать лучше он привык настолько, что за три года они ругались три раза. — Ну не к месту твоя помощь, Хосок, понимаешь? — потерев переносицу, вздыхает. Гнев отступил, ведь в жизни его неудач случается столько, будто ему чёрный кот переходит дорогу на каждом повороте. Знакомство с Хосоком и породило большинство неудач, однако Юнги не жалеет — дружба их, хоть ведьма все ещё считает, что они просто знакомые, принесла много приятного и запоминающегося, взять те же прогулки за ягодами в лесу, когда ведьма искал при помощи заклинаний лучшие кусты и весь светится от распирающей его гордости. Да, это однозначно самое любимое воспоминание. А второе то, как они ночью лежали на траве и смотрели на звезды. Хосок пытался вспомнить всему, что его учили в воскресной школе, которую посещал до переезда к бабушке и ее посвящения в истинное предназначение, а Юнги устраивали и неточные факты, ведь с девяти классов школы он не помнит ничего, кроме математики и письма. Внезапно всплывшие воспоминания тушат пыл, как пальцы — свечу перед сном. И пекарь, выдохнув, обращается к неудавшемуся помощнику: — А пришёл чего? — Я за выпечкой, — робко отвечает Хосок, слегка улыбнувшись. Метлу, набравшись смелости, от груди убирает и ставит к стене. От порывистых действий кресты на шее и другие амулеты позвякивают. Сам ведьма проходит ближе и щелчком пальца собирает тесто обратно в чашу, а неудавшиеся булочки отправляет в ведро с прочими отходами. Юнги ведёт губой и явно ждёт оправданий, смотря в самую душу Хосока, который начинает рассказывать, словно заучил реплики: — Смотрю — ты готовишь, весь такой довольный, улыбаешься — вот и сделался невидимым, чтобы не мешать и понаблюдать. Ты потом ушёл, я смотрю, что булочкам пора подниматься, а они все лежат и лежат. Потом ещё гарью пахнуть начало, я запаниковал, поэтому решил исправить ситуацию и магией их испечь. Совсем зря, да? — он поднимает бегающий по комнате взгляд и встречается с чужим нечитаемым. — Я просто плохо эти заклинания знаю, прости, пожалуйста. И извини, что я подглядывал, я постеснялся спросить разрешения посидеть с тобой. — Опять я испортил тесто, — Юнги от злости толкает чашу и та роняет содержимое уже на пол. Грустная лужица увеличивает досаду, а каждая капля со стола так и действует на нервы, что пекарь готов разрыдаться и сжечь пекарню, лишь бы вновь не нести неудачи. — Позор я, а не сын лучшего пекаря в городе! Надоело! Что со мной не так? — Эй, ты тише только, — Хосок поспешно обходит раздосадованную фигуру, робко со спины кладет ладони на чужие плечи. — Все с тобой так, просто ты ещё юный и у тебя опыт не такой большой. В этот раз не вышло — так в следующий получится! Только теста так много не заводи, чтобы продукты жаль не было. И не злись слишком сильно, — над самым ухом добавляет шепотом: — а то вон — уже волосы приподнялись. ещё чуть чуть — и как ростки пшеницы вырастут ушки, а там и до полного кошачьего обличия не далеко. — А это все твоё проклятие виновато, — ловко разворачивается Юнги, не сбросив чужие руки с плеч, и тычет меж крестов, отчего те звенят. — Из-за твоих попыток в волшебство я от каждого порыва гнева становлюсь котом и шляюсь по городу в маленьком слабом теле как идиот. — Между прочим, ты ни разу не шлялся бедным-несчастным по городу, — складывает руки на груди Хосок, ведь пылкое высказывание его задело.— Я всегда тебя забирал к себе, давал еду и место на кровати, а ты тут гадости говоришь, хотя тебе у меня нравится. И вообще, ты знаешь, что не специально я в тебя попал заклинанием тогда. Уже сотню раз извинился. В тот роковой день они гуляли в лесу, собирали ягоды для отваров от простуды. Хосок с хорошим настроением прыгал по лужайке, указывал пальцем на кусты, произнося специальное заклинание, чтоб ягода летела в корзину Юнги, который с довольной — почти кошачьей — улыбкой смотрел на творящиеся чудеса и искренне восхищался умениям друга. Такая его радость в ведьме пробуждала самые искренние чувства, объяснения которым пока не были найдены. Но однозначно с момента их возникновения Хосок считал их особенными, старался запомнить как можно ярче и прокручивал перед сном. От такого самому становится лучше, и отшельничество — не по собственному желанию, а по обычаям рода — не нагнетают. Ему даже счастливо вернуться после встречи с Юнги в пустой маленький домик и уснуть в холодной кровати в полном одиночестве, слушая треск магического огонька из камина. И на Юнги одиночество никогда не давило, но после прогулок и встреч с Хосоком на пропахших пряностями перинах ему было как-то пусто: то же чувство, если бы он перестал печь. Наверное, продолжительность их дружбы так сильно повлияла на привязанность. Как магия навечно склеивает что угодно, и как от меда слипаются пальцы. Ягоды. Все в тот же день несчастий их было достаточно собрано, даже с перебором. У одного из собирателей лоб вспотел от таскания корзины, а у другого болела голова от заклинаний, поэтому порешили идти к Хосоку домой — так ближе. В зарослях извилистой дорожки ведьма заприметил клубнику — да такую крупную, что не мог не сорвать. Он уже направил было пальцы к кустику, однако посланное заботливой ведьмой заклинание отскочило от чего-то и попало в пекаря. Дело оказалось в осколке завалявшегося в траве зеркала. Видать, разбитое, оно оказалось зачарованным, а оттого изменило натуру посланных Хосоком чар. Попав в человека, те сыграли очень злую шутку, противоядие которой Хо не может найти до сих пор. Тогда ведьма взял друга-кота на руки и со страху громко разрыдался, жалея о такой ошибке. От слез шерсть зачарованного пекаря намокла. Юнги, оставшийся при своем разуме, это не нравилось, как и произошедшее. Однако, что делать и как утешить рыдающего и извиняющегося? Делу ведь слезами не поможешь. Хосок куда важнее заклинания, даже если у тебя четыре лапы, беспокойный хвост и торчащие во все стороны усы. Погрузившись в мысли о новой непонятной жизни, Юнги и не заметил, как оказался уложенным на кровать уже в доме ведьмы. Друг сидел на полу и, листая магическую книгу, тихо шмыгал, вытирая нос рукавом. Кот тогда подошёл поближе, начал тереться о рыжую макушку своей темной мордочкой. Перепуганная ведьма уставилась на того, перед кем виновата сейчас больше всего и из-за этого почти расплакалась вновь. Юнги прыгнул к нему на колени и свернулся большим калачиком, не зная, как еще а кошачьем выказать поддержку. Хосок, вытерев лицо, поднялся на ноги и положил кота на кровать, продолжая извиняться, а сам лег рядом. — Я придумаю, как это исправить, обещаю. За окном начинался дождь, ягода стояла подле камина. Хосок накрывает себя и кота пледом, поджав губы, рвано выдыхает. А Юнги только ластится к грудной клетке, ложится впритык и засыпает, надеясь, что чары рассеются, если пройдет достаточно времени. Друг мог лежать ещё долго и винить себя за содеянное, однако мурчание заколдованного пекаря действовало на него как колыбельная. Она погрузила его в настолько глубокий сон, что все в доме проспало до позднего утра. Проснувшись, ведьма нашел неподалеку от себя мирно спящего Юнги, сложившего ладони под голову, что тихо сопел, поджав ноги. Хосок уж было хотел накрыть его, чтобы было тепло, однако легкое движение разбудило чуткого пекаря. Ведьма сконфуженно замерла, вспыхнула румянцем. Пекарь же смотрел изучающе, а затем сказал: — Что за заклинание ты произнёс? Исправить это недоразумение они пытаются уже семь месяцев. Поначалу Хосок врывался в пекарню и рассказывал безумные идеи по отмене чар, они пробовали все — от отваров, до обрядов, — однако когда Юнги заставили искупаться в пруде, куда стекает святой источник, голышом, он весь красный и раздосадованный послал ведьму куда подальше и, продрогнув до нитки, завернулся в протянутое полотенце, браня Хо дураком и умалчивая, что дурак потому, что ничего не чувствует и спокойно смотрит на чужую наготу, пока Юнги приходится смущаться. Потом попытки прекратились. Хосок по привычке листал новые книги с целью найти решение проблемы, однако кроме странных записей в дневнике с пожелтевшими листами ничего больше не делалось, а по Юнги было видно, как он против новых экспериментов — широко открытые глаза, застывшее выражение лица, передающее ужас, правда не ясно, какие такие флешбеки его настигли, раз он краснеет и впадает в ступор. А Юнги все предельно понятно, только Хосок настолько глуп, что не может в переполненной ведьминской теорией голове сложить простые вещи, вот и трет шею, извиняясь за напоминание об ужасной холодной воде и перемолотых горьких стеблях одуванчиков. Варенье из одуванчиков, к слову, очень вкусное. Его Юнги приготовил после ужасного обряда с огнем, одуванчиками и бегающей вокруг костра курицей, показав, что Хосок дурак и одуванчики могут быть вкусными. На самом деле ему просто хотелось накормить чем-то особенным близкого друга и подбодрить после неудавшейся попытки расколдовать. Теперь это варенье — их общее и значимое воспоминание, а еще любимое лакомство, которое готовится в конце весны. Юнги устремляет взгляд на баночки, стоящие вдоль стены на полу, и считает их количество, чтобы унять злость и не стать котом. — Прости, я переборщил, — он огибает ведьму и проходит к столу, бессильно опираясь руками на него. Опустив голову, уткнувшись взглядом в пол, на который все еще ритмично падают капли теста, он беспомощно вздыхает. Жижица липко тянется и обволакивает пол, как пекаря покрывает злость и досада несправедливости. — Просто этот рецепт все никак не получается, а еще я не выспался, вот и перегнул. — Все в порядке, — Хосок щелчком убирает бракованное тесто и встает рядом. — Может, попробовать изменить пропорции ингредиентов? Я в этом немного, да понимаю из-за отваров и зелий, могу помочь. Хотя нет — хочу! И очень сильно, — улыбаясь, воодушевляет друг, изучая взглядом маленькие родинки на бледной коже под лучами света. И Юнги отворачивается, пряча румянец, хоть смотреть в ответ ну очень хотелось. Пытаясь отвлечься от нахлынувшего смущения, он бегает взглядом по стенам и вспоминает про выпечку, бережно отложенную для Хосока в дальний угол кладовки, и растерянно поворачивается к гостю. — Ты же за выпечкой пришел, да? У меня сегодня такие вкусные булочки с вишней получились, а хлеб невероятно воздушным. Я давно так доволен собой не был, — смущенно улыбаясь, Юнги уходит в соседнюю комнату. Открыв полку, он приподнимает тканевую салфетку и замирает. А Хосок слышит негромкое, но крепкое ругательство, потом шум посуды и топот маленьких лап. Ранее Юнги брезговал животными и не подходил ни к кому в теле кота, однако сейчас , виляя и грозно скалясь, он проносится мимо Хосока и выбегает за дверь. Не сразу понятно, что впереди бегут испуганные, но сытые мыши, из-за которых теперь хлеб в кладовке испорчен. Заглянув на полку, ведьма грустно осматривает покусанные булочки и выбрасывает их в мусорное ведро. Затем покидает пекарню, предварительно заперев дверь подаренными Юнги ключами. Волнения за кота как такого нет: Друг любил погулять по лесу, показушно игнорируя ведьму, он прекрасно знал окрестности деревни и лес, чтобы где-то заплутать. Можно было посчитать, что сегодняшнее превращение будничное, однако Юнги как на иголках с самой их встречи и это настораживает. Задумавшись, Хосок надевает шляпу и осматривается. Тучки медленно заслоняли солнце, так что в поисках лучше бы поторопиться, а то в лесу неба не видно. Во внутреннем дворе, как и в дровнике кота не было обнаружено. Мыши шуршат по высокой траве под окном, Хосок щелчком поднимает их за хвосты в воздух. Короткая фраза на древнем языке, большее похожее на ругательство, и они растворяются, а ведьма направляется за пределы пекарни, в сторону леса. Гром звонко преследует, пытаясь напугать, но ведьма готов промокнуть до нитки, заболеть, потеряться, лишь бы найти Юнги намного важнее. Наверное, самое важное в его жизни. Он редко думает об этом, однако когда разум погружается в мысли о пекаре, сердце стопорится: в груди становится беспокойно, жарко и волнительно, собрать пазл из важностей не получается; отчасти он боится и понимает это, ведь в такие моменты становится до жути серьёзным, а серьёзность ему не нравится: мир и так слишком хмурый, чтобы терять наивность так рано. Сейчас же он пропускает мимо ушей слова разума и твёрдо решает, что искать Юнги он будет не только за дружбы, но и из вины за то самое заклинание. Благоухание леса переплетается с духотой, предвещающей ливень.Почти как лианы, слегка сдавливает возможность дышать. Тучи сгущаются, а ветер теребит шляпу, отчего бренчит на ней золотистый бубенчик. Может, на его звучание придёт Юнги? Вины ведьмы в мышах нет, поэтому он не должен испытывать злость к нему, но кто знает, что в голове у загорающего как свечка человека, которого заточили в теле кошки. Лес от приближения словно раздвигается — богатые крупной листвой ветви деревьев, свисающие над лесной дорогой, поросшей мхом, пускают Хосока в родной обитель. Запах зелени и цветов проникает в лёгкие, успокаивая тревожную душу ощущением, что он дома. Парень, опираясь на метлу, сворачивает на тропинку, усеянную ромашками по обе стороны, и нашептывает нужные слова, чтобы увидеть хоть какие-нибудь признаки ауры Юнги, магию, которую оставляют заколдованные. Однако результата это не даёт и одинокие перламутровые сгустки голубого и синего цвета разбросаны по разным углам поляны в конце тропы. Те остались с их последней прогулки за травами, и еще не развеялись. Вздохнув, Хосок бредет в глубь, приподняв толстые лианы, растянувшиеся между деревьями над тропинкой. Гром настигает его — звучит над самой головой, отчего лес замолкает, а животные прячутся по углам, выглядывая из укромных уголков из интереса. Юнги, к сожалению, не в их числе; Хосок звал его по имени, проверял укромные места, в надежде увидеть спящего кота, однако находит что угодно, кроме желанного. Он уверен, что Юнги нет в доме ведьмы — он заперт на замок, окна закрыты на ставни, а ключ, даже если бы Мин очень хотел бы, из-за кошачьей формы не достанет с шнурка на шее, где рядом с подаренным предметов висит ключ от пекарни. Как-то Юнги настиг дома и столкнулся с закрытой дверью и, разозлившись на беспомощность, сбежал в гущу леса и вернулся поздно вечером, весь ободранный, замерзший и голодный. Первая капля падает на спину в обтягивающей водолазке. Хосок, выпрямившись, поджимает губы и с досадой вздыхает. Он бродит довольно долго, чтобы не найти друга на четырех лапах. Лес густ и непроходим, даже если к ведьме он относится приветливо. Солнце скрылось за плотными облаками, даже как-то выжидающе. И ведьма теряет надежду, покидая темные заросли с ягодой, которые они с пекарем любили посещать, направляясь в сторону одинокого домика с поросшей мхом крышей. Сил и настроения у него не осталось, поэтому ведьма не применил заклинание телепортации и решил добить себя прогулкой под крупным дождем, бьющий по шляпе из черного велюра. Бубенчик не бренчит из-за проникшей в него воду, а крупный черный атласный бант с заостренными концами поник от веса пропитавших его капель. Метла в левой руке грустно волочится позади, собирая листву и жухлую траву между прутьями. Кольца с большими камнями норовят соскользнуть с пальцев, в ботинках промокли ноги, как и все тело, ведь заклинание, создающее подобие зонта, он тоже решил не применять. Кое-как плетясь и чрезмерно драматизируя далеко не безысходную ситуацию, он вышел на тропинку, выложенную из камня, по которой обычно добрел до дома. Лопух раскинул листву около двери, на них стекает струя с крыши и собирается в лужу. Хосок достигает его и грустно осматривает листву, примечая выглядывающую черноту. Присев, поднимает лист, отчего струя начинает течь на ботинок. Устало и облегченно улыбается. — Ты, конечно, подходящее место нашел, Юнги, — устало выдыхает ведьма, а ком снега, накрутившийся в голове из различных плохих мыслей, разбился от падения с обрыва. Свернувшийся в комок кот приоткрыл один глаз и, одарив взглядом острого зрачка и темно-зеленой радужки, закрыл обратно, ожидая дальнейших действий ведьмы, который, смотря широко открытыми глазами, касанием пытается убедиться, что кот — не его галлюцинация. Погладив шерсть, Хосок поднимает кота на руки и, щелкнув, открывает дверь, проходя в пустуещее помещение с расположенным слева столом со склянками и отварами, камином напротив входа и кроватью в дальнем углу справа, около которой, как и на широком подоконнике лежат стопки бумаги и книг. Опустив кота на входном пестром коврике, он снимает сырые ботинки и шляпу. По закрытой двери и крыше дождь начинает бить интенсивнее, с закрытых окон веет холодом. Камин, конечно, давно потух, и заклинанием поджигает его, следуя с котом к кровати, которого он опускает на мягкое одеяло, а сам разворачивается к углу с большим шкафом под книги. По щелчку он сушит одежду и отправляет украшения в большой сундук с одеждой и прочими оберегами, а кот затаптывает одеяло и укладывается в произвольное гнездо, которое медленно, но верно промокает. Оглянувшись, Хосок ищет за что разуму зацепиться и чем занять себя, ведь ожидать смены формы ему придется не один час. От кота так и тянет обидой, он даже показательно отворачивается в калачике мордочкой к стене. Наверное, досада и злость на самого себя и прожитые им ситуации не угасли, а выпускать коготки на ведьму он не хочет — Юнги хоть и часто высказывает множество гадостей Хосоку, но не со зла и уж точно не всерьез. Хо об этом знает, оттого ни острые словечки, ни точеные коготки старается близко к сердцу не принимать. Если, конечно, он не виноват. Однако так сложнее: вариантов, как исправить ситуацию, нет, поэтому ведьма и стоит в ступоре, а кот старательно игнорирует, ведь сам в замешательстве. Сев на край кровати, Чон медленно ведет ладонью по болотно-зеленому одеялу и достигает черной шерсти. Мягкая, с бликами от сгустка света под потолком, созданный ведьмой, короткая и прилегающая к телу, она подобна тому, какой Юнги внутри — милый, беззаботный, громко смеющийся, — но только когда они наедине. Кот потягивается и переворачивается на спине, осматривая острыми зрачками встревоженную ведьму. В голове, наверняка, хитрые мысли выстраиваются цепочкой, и, словно хмыкнув, Юнги встает и быстро достигает колен не до конца согревшегося Хосока. Усевшись, впивается взглядом в чужие глаза, ожидая. А ведьма молчит, поджав губы от ощущения давления и к счастью вспоминает привезенную от тети книгу, найденную на чердаке, до которой тянется под кровать и стряхивает тонкий слой пыли. В ней он прочел, что возвращению из животной в человеческую форму при некоторых наложенных заклинаниях может поспособствовать прилив любви, смущения или касания. Касания отпадают, как и смущение: превращение Юнги происходит ночью, когда эмоций ярких не испытывается, а физический контакт у них постоянен. Хосок кладет руку на черную макушку и ведет ладонью по позвонкам, повторяет. Он рад бы подумать, однако в голове пусто и это “любовь” как перекати-поле бегает из угла в угол круглого пространства и заставляет смутиться. Почему смущается? Сам не знает: никогда он не думал, точнее не задумывался. Кот, почуяв безразличие к самой важной персоне, то есть к нему, прыгает обратно на кровать, возвращась к отаптываемому ранее сырому месту. Вздохнув, ведьма встает и берет капризулю в руки, отчего тот возмущается, но без обиды; Хосок щелчком сушит постель. — Ты дурак, — выдает неожиданно ведьма и слегка наклоняет голову влево, словно под другим углом он сможет рассмотреть душу виновника стресса. — Ты мог заболеть, а еще потеряться. И мои нервные клетки не бесконечные, скоро у тебя единственного друга может не стать. Еще в сырость лечь решил, — вздыхает напоследок и касается кончика носа кота, проверяя. Он влажный, значит все хорошо. Почти. Стоило Хосоку отстраниться, как кот растворился и вытек меж пальцев сиреневой дымкой. Та опала на кровать, собираясь в цельную фигуру сидящего Юнги. — Даже не ночью, — бормочет Хосок, оказавшийся очень близко меж ног в светлых брюках, сводит руки за спиной и ищет, за что зацепиться, чем скрыть румянец и смущение, почти совершает шаг назад, однако Юнги, крепко обнявший его за бедра, а щекой прижался к животу, ничего не говоря. Он часто грешит этим из-за стеснения чувств желаний и банальной неловкости. — Тебе не нужно было искать меня, ты весь замерз, — вздыхает Мин, поджав губы. — Я почувствовал это, когда ты коснулся носа. — Я не мог тебя бросить, с тобой могло что-то случиться. Не важно, что разум человека, тушка кошачья же, — ладони касаются плеч и слегка сжимают ткань. Вроде, он замерз, однако дрожь по телу и сжигающее волнение по другой причине. А она как ни в чем не бывало сидит и ровно дышит, не отпуская. — Спасибо, что заботишься обо мне, — трется щекой о водолазку и, судя по всему, улыбается. — И что помогаешь мне возвращать родное тело. Зря я убежал: мышей потерял, сам почти потерялся, уснул под кустом. Такие себе развлечения. — Помогаю? — негромко спрашивает он, закусив щеку, когда Юнги поднимает голову. И молчит, смотря одновременно и с усмешкой, и с любовью, долго молчит, отчего у ведьмы крыша едет и мысли путаются в клубки. А самое яркое: «Он же помнит? Каждый поцелуй в шерсть, носик, ушки; каждые объятия, каждое признание в любви, каждый раз я отвечал тебе тем же, но на своём кошачьем, а после возвращения в свое тело думал ночами о произошедшем и ощущал себя очень счастливым? Это все?». — Да. Я же благодаря тебе становлюсь человеком. Например, когда ты касаешься поцелуем шерсть, будучи очень сонным. Та книга, что ты купил в прошлом месяце, врет: я помню все, что происходило, и не жалею. Грустно было бы потерять столько любви провалами в памяти. Просто так ты же ее не даешь, а я слишком неловкий, чтобы требовать. И вообще, ты не выразил ни единой эмоции, когда голого загнал в озеро, и это перечеркнуло все планы на тебя. — Ну ты и вспомнил, — только и выдал Хо, отведя взгляд от неловкости. — Я могу вообще вспомнить все, чтобы узнать все, что мне нужно. — Я дам ответы, но сначала ты. Получается, ты возвращаешься в тело человека из-за проявления любви? — Хосок возвращает взгляд, пазл в голове собирается воедино. — И от ее испытывания, — слабо кивает. — Значит моя книга права? — спрашивает,словно от Юнги, которому он не давал ее, даст ответ. — Права, — улыбается пекарь. — Я втайне от тебя ее полистал. — Значит, заклинание расколдует ее, — Хосок, загоревшийся, забывает обо всем и тянется к книге, однако Юнги его останавливает и, смотря в лицо напротив, тихо спрашивает: — И больше я не буду котом? — выдает глупейший вопрос волнительным голосом. — Да! — с нескрываемым энтузиазмом отвечает Хосок и наклоняется вниз, но Юнги не дает это сделать и горячо целует, прижимая свои грубые губы к мягким. Хосок, замерев, смотрит на Юнги — на сведенные брови, на зажмуренные глаза, на уткнувшийся в щеку мягкий нос, на тонкие пряди на лбу. Ощущения описать было сложно: это было, приятно, кружаще голову, но так коротко, что ведьма хотел прильнуть и коснуться вновь, но сдержался, да и взгляд Юнги смутил. — Это мне напоследок, — поясняет тот, слизывая незаметным кончиком языка с губ вкус теплого откровения и сладкой чувственной наглости. Ему так давно хотелось ощутить губы не на кошачьей мордочке, а на нем настоящем. Хотелось притянуть за шею, мягкую загорелую кожу, а сейчас у него и не осталось выбора, ведь, судя по всему, больше даже в теле кота никто целовать не будет. — Ведь, если буду только человеком, то больше не удостоюсь такого отношения. — Ты хочешь, чтобы тебя целовали? — не зная, что и сказать, выдает Хосок. И тоже слизывает с губ поцелуй, ощущаемый сладко и непривычно. — Чтобы ты меня целовал, Хосок, — вздыхает Юнги и тянет ведьму на кровать, чтобы избавиться от пристального взгляда. — Давно хочу. Но ты — глупый дурак, который ничего не понимает. — Просто не думал, что ты хочешь такого. — Такого, — передразнивает удивленную интонацию Юнги и со злости плюхается рядом, вытянув ноги на плетеном коврике. — Я тебе не нравлюсь? Ты по девочкам? Я не поверю, если ты по девочкам, с тобой ни одной рядом не было. — По душам я. — А может по котам? А то ты ни к одному человеку не относишься, как к моей кошачьей версии, — довольный сказанной гадостью, Юнги ехидно улыбается и ерзает на месте. — А не думал, что я считаю лишним делать такое к тебе человеку. Мы же друзья… — Странные мы друзья, раз уже целовались, — подмигивает Мин, отчего ведьма смущается. — Но я избавлю тебя от проклятия. Там очень простой рецепт зелья, никаких безумств. — Я выпью, если ты продолжишь меня целовать, — улыбнувшись, Юнги заливается смехом от чужого смущения, слыша чуть позже негромкое из-за ладоней на лице «хорошо», после которого становится тепло и легко на душе.