волчья кровь

Волки воют, срывая связки. Волки тоскуют по жёлтой луне, полной, бестолковой, неискренней. У волков тяга — на яркое и бесконечно далёкое. Резкое хлопанье крыльев, карканье на верхушках сухих сосен, дикий ветер песнопениями панихидными в дымоходных трубах — вокруг всё неприветливо холодное и вызывающее дрожь где-то вдоль позвонков, от пятого шейного до — примерно — двенадцатого грудного. Волки топчут свежий снег — лапами грубыми по слепяще-белому жалкому и мокрому, бесцеремонно и бестактно. Хвосты тащатся по тропинкам грязным следом. Снег пятнами на багряных розах в саду, снег хлопьями размокшими на перилах и мезонинах, снег хлористой известью по кровавым ручейкам на ледяной земле. Снег — жемчуг недолговечный, россыпью по красным клёнам и лапам еловым мохнатым. Снег в ладонях ледяных не тает. Джон смотрит долго вдаль, безжизненные щёки под ласковый колкий ветер подставляя, улыбается, зубы скалит хмурому лесу. Опирается на перила резные, смотрит долго, ехидно, подмигивает чему-то — упивается воем волчьим, одиноким, бессмысленным, отчаянным. В поместье всегда тихо. Волки воют только до границы его, дальше — бесконечно глухо. Играет рояль, потрескивают свечи в жирандолях, и вторит им резной камин — не греет, мёртвое не согреть уже никак. Коль сердце обескровлено, то его даже руками голыми не заставить биться. Джон смотрит вдаль. Джон ждёт одного-единственного волка. Не скажет, конечно, никогда, что ждёт — только вид сделает уставший, непричастный, закатит глаза, языком цыкнет недовольно. Но поманит изящными пальцами внутрь — отмыться от крови и лесного мха, взмахнёт длинным плащом, подвязанным бантом под рюшами жабо. Он следует моде только прошлых веков, не признавая худи и кеды на плоской подошве, в нём кровь графская застыла навеки, и он всегда соответствует. Джон смотрит вдаль. Вдали — топот лап по тропам заметённым, тёмным. Их лунный свет не ласкает, не голубит вуалью призрачной, покрывалом полуночным не укрывает. Лапы несутся в бесконечную тьму, туманом устеленную, и только один свернёт на незаметную стёжку, магией кровавой укрытую — по запаху отыщет. Морду кровавую опустит к земле, нос поморщит, принюхавшись, учует горький миндаль и такую же горькую кору осины, утопнет лапами во мшистой земле и побежит — хвостом виляя и языком ловя крупные хлопья снега. Он поймает волка своего у ворот, увернётся от грязных лап, норовящих с радости порвать дорогие одежды, шикнет на беснующегося зверя — тот только уши прижмёт и заскулит тихо. Под луной не место здравому смыслу и человеческому нутру. Волком быть — по-волчьи выть. Да и не человек он, вообще-то, давно. Уши у него большие и мохнатые, меж них почесать — и вырвется довольный скулёж, зубы острые, клыки — две бритвы опасные, позади хвост лохматый, мощный и массивный. Из него клоки шерсти вычёсывать после леса приходится так, что волк лишь воет и просит нежнее. Джон нежнее не умеет. Он нежность оставил за крышкой гроба. — Милашка, не хочешь обратно на две лапы встать? Или тебе лохматой псинкой за мной таскаться нравится больше? — Ехидно усмехается Джон, отступив на шаг от крутящегося у ног мохнатого создания, на что тот садится, смотрит удивительно хмуро — как на последнего идиота. Джон идиотом никогда не был, даже наоборот — был только гением, но раз за разом этот волк к таковым его, почему-то, причислял. — Всё-всё, мохнатый, не смотри так. Лапками ты себе ванну не наберёшь. Зачем же педант вроде Джона раз из раза пускает к себе в дом грязного волка — да ещё и двери перед ним открывает, чтобы тот натоптал землистыми лапами по лакированному паркету (спасибо, что хотя бы в обход ковров)? Зачем — Джон сам не знает. Однажды волк к нему пришёл с распоротым брюхом, упал на пороге и только едва-едва дышал, даже не скуля. И, кажется, даже обескровленное, мёртвое, оформалиненое и в баночку запаянное сердце может забиться. На мгновение всего, но достаточно, чтобы удары болью растеклись по грудной клетке, заставили на глазах слёзы выступить, толкнули наружу шагом одним, другим, поднять вынудили волчье тело и в дом заволочь, оставляя за собой кровавый след. Джон до крови жадный и голодный, а волчья кровь — настоящее лакомство, но от запаха той крови воротило и заставляло желать этот запах выветрить, выгнать. Джон сам не знает, почему помог тогда. Почему не прогнал, не заставил забыть дорогу к поместью, почему не обескровил и не бросил в лесу. Почему-то. И волк мечется под его ногами, довольно пищит и лапами переминает на плитке холодной, пока вода шумит в ванной широкой и паром заполняет оледеневшую от морозов комнату. Вампиры холода не чувствуют, но зачем-то для волка этого воду он всё равно выбирает горячую. Джону эта псина, так-то, совершенно не важна. Но он от брызг закрывается, когда тот прыгает в ванну и морду смешную укладывает на бортик, и давит то, как растягиваются губы в вещи, что люди обзывают улыбкой. — Хватит брызгаться. Имей манеры, Лололошка, — отчитывает, как строгая няня барского ребёнка, и лохматый пёс притихает, поджимая в воде хвост. Пригревается, опускается в воду, мочит шерсть в крупных колтунах и головой встряхивает. — Всё, красавчик, давай обратно. Тут на твоё тело вороны смотреть не будут. Волк снова смотрит, с осуждением. Джон лишь закатывает глаза, складывая руки на груди и выжидает. — Тебе нравится, если я смотрю. Я же знаю. Если бы волки могли закатывать глаза, Лололошка точно бы это сделал. Мутная от ароматных масел вода скрывает половину — но даже так видно, как удлиняются пальцы, исчезает шерсть со спины, груди, а морда снова приобретает миловидные человеческие черты. Они с Джоном чертовски похожи — иронично, конечно. В фольклоре (особенно дешёвом бульварном) волки и вампиры друг с другом не дружат, что уж говорить о том, чтобы быть похожими на разлучённых близнецов. Они похожи настолько, что отличать их можно только по ушам и шрамам. У Джона шрамов никаких нет, на теле уж точно — только едва заметные на руках от химикатов. Он был одним из первых, кто на его веку занимался химией. Ло же грубый, весь исчерченный белым и красным — зажившим и свежим. Широкий вдоль живота, множество по рукам и плечам, какие-то рваные, какие-то зашитые умелой рукой — Джон явно что-то умалчивает о своём прошлом. Ло тихо рычит напоследок, подтягивая ноги к груди, и поднимает взгляд щенячий на вампира — просит о том, чтобы ему помогли — после волчьих лап управляться с руками тяжеловато. — Ну что ты, горе луковое? Забыл как разговаривать уже? — Беззлобно посмеивается Джон, подходя ближе и усаживаясь на стул рядом. Ополаскивает водой грязного волка, аристократическими пальцами прочёсывает всклокоченные волосы, носом вздёрнутым тянет сладкий эфирный аромат и жасминовое мыло. Тяжело противиться кровавому инстинкту, когда от волка тянет мускусом после охоты и собственными ароматными маслами — Джон ему и не собирается противиться. Тянется ближе, грубовато хватая за подбородок, голову отворачивает и довольно утыкается в шею, лижет холодно, аромат собирает и по языку его перекатывает с самой сытой улыбкой. Ему даже кровь не нужна, он упивается тем, как в момент тяжелеет дыхание Ло, как он сопит волчьим носиком и поскуливает от того, как не может противиться вампирскому очарованию. Даже если не вампирскому — Ло совсем не против. — Джон... — Тихо выдыхает хрипловатым, севшим от долгого воя и лая голосом, уши жмёт к голове, прячет свою дрожь. — Хороший мальчик, — хвалит Джон куда-то в изгиб шеи, касаясь благородно сначала губами, а затем грубо — клыками, впиваясь в тело и прокусывая манящую кожу. Волк не смеет сопротивляться — он льнёт ближе, фырчит, позволяет тонкой струйке крови стечь на грудь и живот, исчезнуть в воде, а Джону — её слизать, насладиться терпкой кровью, испробовать Ло на вкус. Джон не просит — берёт, если хочет. А Ло не спрашивает — отдаёт, когда это нужно. И явно доволен каждой каплей крови на чужом языке. На вампирском: «Я тебя люблю». На волчьем: «Я тебе бесконечно предан». У волков тяга — на яркое и бесконечно далёкое… Но и у луны тоже бывают свои любимые волки.