Окна напротив

— Спасибо, дорогой. Что бы мы с папой без такого золота делали бы. — Мама целует Секби в обе щеки, и это приятно. Он родителей любит, они из него человека сделали, да и в жизни не давали в чем-то нуждаться. Квартира в студенческие годы, да, старенькая и дряхлая, но все лучше, чем общежитие, любая, самая модная одежда, новый телефон, да и не голодал он никогда, наоборот ведь откармливали, а он все равно худущий до костей. — Ну что ты, мам. Мне ведь не сложно вам помочь. — Улыбается нежно Секби, снимая куртку, что одолжил отец для работенки. Не в пальто же холодильник таскать. — Может, останешься на чай? — Матушка все никак отпускать сына не хочет. — Я бы с радостью, но могу на свой автобус опоздать, а он раз в два часа ходит. — Жаль. Ты, мальчик мой, заглядывай почаще. Мы же с папкой скучаем. Ты вон каким вырос уже, а мы о тебя почти ничего не знаем, не рассказываешь. — Нежная мамина рука чуть подрагивает, когда она ласково проводит по щеке сына. Секби любит мамины прикосновения. У нее руки всегда теплые и мягкие, а улыбка полна любви и съедающей тоски. Таких чистых голубых глаз Секби не видел никогда в своей жизни. Ему очень повезло унаследовать их. — Я обязательно приеду на выходных, мам. Вы с отцом, главное, не ссорьтесь. — Нет, Секби не отнекивается, не пытается скорее сбежать. Он хочет остаться на подольше. Ему в пустой квартире одиноко, утром не пахнет мамиными блинчиками с фаршем, вечерами не горит свет во всем доме, не слышно родительского смеха, когда отец вновь подкалывает как-то совсем глупо, но так смешно и по родному. Он вырос. По осени дом не наполняет запах корицы и вина, когда мама готовит синабоны и глинтвейн. Оранжевая, яркая осень окрасилась серыми, дождливыми тучами, Секби больше не собирает маме букет из самых красивых кленовых листьев. А зима давно перестала пахнуть имбирными пряниками, которые Секби разрисовывал, вечно пачкаясь в глазури. Папа всегда разрешал нарисовать что-то у него на лице остатками глазури. Больше они не украшают одну большую елку вместе, Секби не рассматривает старые, стеклянные игрушки времен СССР и не слышит мамино «Аккуратнее с ними, в будущем они будут стоить очень много». В мешке папы, разрядившегося в деда мороза больше не бывает игрушек. Он вырос как-то быстро, глазом моргнуть не успел. Прошлое помнилось обрывками. Пару воспоминаний с самого далекого детства, помним машинку на радиоуправлении, торт с пятью свечами и старый папин полароид, снимки с него все еще хранятся в старых альбомах вместе с машинкой. Но он не помнил ни цвет обоев, ни вкус торта, зато отчетливо помнил мамин смех, когда весь измазался в сливках. Он помнил старую красную KIA, на которой мама отвозила его в школу, почему-то отчетливо помнил, как видел ее в родном дворе, когда мама продала ее соседке. Почему-то он тогда испытывал грусть, словно уходит большая часть его жизни, хотя вот она, рядом, смотри на нее каждый день, только вот в салоне, пропахшем вонючкой-елочкой на зеркале, ты уже не посидишь. И вроде бы хорошо, что на замену старой машине пришла новая, но все равно было не по себе. Дожди все никак не прекращаются. Капли бьют по крышам и окнам днями напролет, и в этом есть своя атмосфера, свое удовольствие. Дождь — вещь достаточно ироничная. Для всех дождь ассоциируется со спокойствием, но при этом создает суматоху. Люди бегут от него в свои теплые дома, дети прыгают по лужам, смеясь громко и звонко, и вряд ли это можно назвать спокойствием. У Секби с дождем философия своя. Обычно он не замечает его, слишком уж суетится в заботах собственной жизни, как и миллионы других людей, но, когда есть время чуть остановиться и вдохнуть грудью свежий воздух, он прогоняет в голове одну и ту же мысль «Пока я чувствую капли на своем лице, я живой». Так с каждой вещью. Стоит ему на мгновение заострить внимание на любой мелочи, таковой она перестает быть. «Пока я чувствую запах кофе, я живой» «Пока я чувствую усталость, я живой», «Пока я чувствую, я живой». Ему приятно в выходной прийти в ту кофейню, где он подрабатывает бариста, как посетитель. Взять кофе, усесться рядом с окном, вдохнуть согревающий аромат, дать себе мгновение насладиться умиротворением, ведь где-то там, за окном, бегают люди, погруженные в свои заботы, а он тут, кофе пьет, и спешить ему некуда. Вкус клюквенного чизкейка приятно остается на языке, стоит зачерпнуть его десертной вилкой. В меру сладкий, немного кислый. Творожный сыр приятно и ненавязчиво тает на языке, и он снова живой. Секби любит работать в этой обстановке, доставать планшет с чехлом-клавиатурой, разбирая очередного клиента. Обычно люди, слыша, что тот юрист, первым делом спрашивают: «Мама сказала поступать?», но нет. Секби сам любил это дело, сам выбирал ВУЗ, сам ходил на каждую пару. Ему было искренне интересно. В окно напротив него стучатся, и Секби вздрагивает, поднимая голову, а там, во всю лыбясь стоит недавний знакомый и рукой машет. И снова встреча в том же районе, что и в первый раз. Видимо, тот и сам недалеко от сюда то ли работает, то ли чем-то другим занимается. Когда испуг проходит, Секби легонько улыбается краешком губ и манит к себе жестом, зовя войти, а тот лишь кивает в ответ. — Не помешаю? — С тихой, приятной усмешкой произносит мужчина, подсаживаясь на барный стул рядом. — Нет, конечно, я как раз почти закончил. Ты тут какими путями? — Секби убирает планшет, закрывая чехол, и рукой обхватывает кружку уже подостывшего кофе. — Помогал коллеге на работе. У нас там внезапно мероприятие организовалось, так что приходится дорабатывать даже в свой выходной. Я световиком работаю, только недавно стажировку окончил. — Звучит интересно. Я подрабатываю бариста тут, а так, в основном удаленно провожу юридические консультации. Ну знаешь, документы, иски и прочее. Так что, если вдруг понадоблюсь, можешь обратиться ко мне. — Секби подмигивает, но сам же смеется с этого жеста и его, как ему казалось, глупости. Он считал, что кокеткой ему быть совсем не суждено. — Ох, так ты юрист? А что делать, если у меня кое-что украли? — Хайди бровь вскидывает, подперев рукой голову. — Смотря что, в зависимости от ценности предмета. Ты помнишь, кто это был? Хотя бы примерно описать можешь вора? Вообще, тебе стоит обратиться в таком случае в полицию, подать заявление… — Секби сразу напрягается, брови хмурит. — Ну… — Хайди перебивает Секонда, улыбаясь хитро — У этого вора были каштановые волосы чуть выше плеч, завораживающие голубые глаза, обворожительная улыбка, и ужасно приятный голос, такой, что в транс вводит, когда его слушаешь. Он украл мое сердце. И Секби ужасно стыдно, что он попался на такую глупую уловку, однако подкат оценил, заплывая краской и с тихим смехом заправляя волосы за ухо. Ему редко делали комплименты, редко с ним флиртовали, так что и смущался он легко. И что ответить, он тоже не знал. — Чтож, кажется, я видел твоего вора, он просил передать, что украденное возвращать не собирается, но может взамен предложить свое. — Единственное, на что хватило его. Он не проходил курсы пикапа, с рождения тем более не обладал навыками, однако оставить Хайди без ответа было бы преступлением. Во взрослой жизни все же есть свои плюсы, нечто, схожее с детским — понравиться друг другу легко, и, в отличии от подросткового периода, с отношениями все проще. Чем взрослее ты становишься, тем легче относишься к симпатии. С детством роднит то, что ты можешь просто сказать: «Он мне нравится», как в садике подбежать к маме с девочкой под ручку и назвать ее женой. Но вот что отличает детство от взрослости — осознание различия между любовью и симпатией. И если ты осознаешь, что твое чувство — симпатия, отношения воспринимаются, как опыт, и в случае, когда вы с объектом симпатии не сходитесь в интересах, вкусах или характерах, отпустить его легко. Чего не скажешь о любви. Любовь — это нечто большее, нежели кратковременный интерес. Если в любви ты осознаешь, что вы не подходите друг другу, это зачастую больно. Конечно, есть люди — исключение из правил, кто отпускает легко, но Секби себя таковым не считает. Обычно ему тяжело даются разлуки, потому он и не окружает себя большим количеством людей. Он толком и не знает, откуда это пошло на самом деле. Да и ему без того было вполне комфортно. Ему не нужна большая компания, скорее наоборот, ему хорошо в окружении маленьком, чтобы его хватало на всех. — О чем задумался? — Голос Хайди возвращает из размышлений. Сначала взгляд концентрируется на его бесконечно теплой улыбке, потом на глазах, внимательно наблюдающих за ним. Они у него интересные. Слово вертится на языке, но все никак не вспоминается. — Да так, о своем. Прости, я, бывает, часто ухожу в себя. — Смеется Секби и вновь тянется к уже успевшему остыть кофе. — Люди, которые большое количество времени проводят в размышлениях, зачастую бывают самыми интересными собеседниками. Я не тот, кто много думает, обычно слова выходят из моего рта прежде, чем я успеваю подумать, но мне всегда было интересно, что происходит в головах тех, кто часто остается наедине с собой. Наверное, мир в таких головах красочен и привлекателен, раз есть причины там оставаться на подольше. ‐ Не всегда. — СекБи выдыхает как-то печально, стуча пальцами по кружке с кофе. — Зачастую оно действительно так, когда речь идет о мечтателях, но есть и философы, и там мир не столь ярок, сколько глубок. Такие люди часто погружаются в себя и просто… тонут. И. ты не пойми неправильно, но твои… — Он показывает пальцем на собственные глаза. — Гетерохромия. — СекБи щелкает пальцами, прошептав тихое «Да, точно» —Передалась от бабушки. — Улыбается Хайди, но взгляд отводит. — Это выглядит… необычно. Я бы даже сказал красиво. — Ох… — И Хайди на секунду замирает. Внутри что-то стукнуло. Разлк. Второй. И улыбка снова сияет на его лице. — Спасибо. А ты? Ты мечтатель или философ? — Я? Я что-то среднее. Думаю о том, насколько мечты могут быть реальными. — Он почти смущенно заправляет прядь каштановых волос за ухо. — На самом деле я много о чем думаю. Но стараюсь не злоупотреблять. Реальный мир гораздо интереснее выдуманного, если к нему правильно относиться. — И что ты думаешь на счет реального мира? — Ну… Вопрос очень обширный. Если говорить, как философ, то мир наслаждается своей красотой нашими глазами, на то мы и созданы, чтобы познать его разным, как и с лучшей, так и с худшей стороны. В том, наверное, и заключается смысл жизни. Но если сказать, как мечтатель, то мир — это бесконечное пространство, не имеющая границ. И следуя теории бесконечных вселенных, наша существует, чтобы создать свою историю, не похожую и похожую на другие. И Хайди слушает взахлеб. Голову подпирает, смотрит с интересом и совсем не понимает, как человек с подобными мыслями в голове может так много молчать? У Хайди нет времени думать о чем-то столь бесконечном, в ином случае он бы, в попытках поделиться своими мыслями, говорил без конца. Они выходят вместе, садятся на метро вместе, говорят о разном, и расходятся лишь у подъезда, когда СекБи скрывается за дверью дома. То чувство сложно описать. Сердце трепещет, и щеки кроет румянцем. Улыбка от чего-то глупая, и взгляд все норовит упасть вниз. И остается лишь смущенно сжать руку на груди в попытках успокоить сердцебиение. И день становится действительно хорошим. И домашние дела становятся делать все проще, когда он отвлечен на странные мысли о чужом флирте, о приятном голосе, о случайных встречах. В таком темпе всё делается на автомате, почти не задумываясь. Он выходит на балкон, держа в руках тазик с большой горой только постиранной одежды. Раньше как-то не было времени ее постирать, поэтому ее скопилось много. Он забрасывает ткань на веревку и цепляет прищепками. И, наверное, глупо постоянно бросать взгляд в окно напротив. И глупо искать того, кто так же будет ждать его взгляда в ответ. Но он не ждет. Он только выходит на балкон, держа за руку не его. И СекБи замирает. Внутри что-то трескается, когда чужие глаза все же находят его, голубые. И СекБи прячется за влажным покрывалом, ощущая, как ветер пробегает холодком по спине.