Полуночная смерть

Так иногда со всеми случается — ты зависаешь на чужой кухне. В остальном коттедже грохочет вечеринка, Хэллоуин. Подруга говорит: «Знаешь, а я умею делать Полуденную смерть». Оказывается, что действительно умеет, причëм так хорошо, что несколько порций пролетают незаметно, а потом понимаешь — если сейчас не остановишься, эта штука прикончит тебя к полуночи. Так иногда со всеми случается — потом в пьяную голову взбредает, что надо сварить глинтвейн. Сейчас. Срочно. И вот идëшь на кухню, находишь там бутылку, внезапно, кагора. Всë в целом по плану. Даже специи есть, только вот кто-то особенно умный (и явно со стремянкой) решил поставить коробочку с ними на подвесные шкафы под самый потолок. Саму стремянку, конечно, не оставил. А потолки тут высокие. Приходится лезть на кухонную тумбу ногами. Так иногда со всеми случается — ты зависаешь на чужой кухне. В самом буквальном смысле. Поскользнувшись на чëм-то, зависаешь почти горизонтально над полом, одной рукой держась за дверцу шкафа, в другой сжимая бутылку кагора. Нет. Ладно. Такое случается только со мной. И довольно часто. Падать с тумбы головой об стол не хочется совсем. Премию Дарвина, может, выдадут, но оно того не стоит. Нужно как-то найти опору ногой, выпрямиться, слезть. Или поставить куда-то кагор, схватиться рукой за шкаф, подтянуться. Но это понимает мозг. А тело говорит, что его полномочия всë, спасибо Хемингуэю за идею отличного коктейля, теперь колокол точно звонит по мне. Прямо в голове и очень-очень тревожно. — Занятно, — говорят откуда-то сбоку. — Тебя можно как инсталляцию в музее современного искусства выставлять. Да я сейчас как всë постмодерновое искусство разом. Вычурный, абсурдный, но с глубокой экзистенциальной тоской внутри. Тоской по глинтвейну. — Ты мог бы помочь, — говорю я, потому что голос мужской, а значит, у этого парня в теории должно хватить сил, чтобы меня хотя бы до вертикального положения подтолкнуть. — С чем, с выставкой? Сначала я думаю, что он тоже в дрова. Потом понимаю — нет. Полено здесь только я. А он тварь. Ехидная. Я собираюсь его послать. Передумываю. Собираюсь просить о помощи. Но дверца шкафа надрывно скрипит, и я понимаю — всë. — С похоронами, — выдыхаю я. Музыка в зале поëт: «Catch Me If You Can». Я думаю: пожалуйста? И падаю. Полёта почти не ощущаю, только сжимаюсь рефлекторно, закрываясь от дверцы, которой мне точно прилетит. Грохот. Мир начинает размываться и кружиться. Позвоночник обжигает болью. За ним затылок. Мир останавливается. То есть останавливаюсь, конечно, я. Спина и затылок нещадно ноют, но шея ощущается… хм… не сломанной? Да и паркет подо мной кажется довольно устойчивым, так что это почти успокаивает. Рядом кто-то тихо, но болезненно стонет. Так значит, в последний момент всё же решил проявить милосердие? Чудно. — Я надеюсь, ты цел, — говорю я. — Ну в целом… — начинает неизвестный мне парень, но прерывается, — оу… Прерывается, потому что понимает, что смотрю я не на него, а на бутылку кагора. На тёмном стекле бутылки ни единой трещинки. Я рефлекторно прижал к груди самое ценное и закрыл кагор собой. Можно засчитать как христианский подвиг? Хотя я, в общем-то, не христианин. — Ну и сволочь же ты, — вздыхает парень рядом со мной. Я наконец решаю повернуть голову и рассмотреть его. И, наверно, зря. По крайней мере, пока мы лежим рядом так близко — очень зря. Не знаю, является ли это частью костюма, или он таким родился, но кожа у него белая, волосы тоже, разве что кончики и одна прядь чëлки целиком выкрашены в красный. И вот это уже точно часть костюма. Не знаю, кого конкретно он изображает, но простая белая рубашка и брюки то тут, то там заляпаны живописными брызгами бутафорской крови, слишком яркой, чтобы быть настоящей. Несколько таких брызг добавили даже на лицо. Поэтому под одним глазом у него небольшая красная капля, похожая на слезу. Линзы в глазах, кстати, не красные, а почему-то нежно-фиолетовые и до ужаса реалистичные. Выражение лица у него скорее немного обиженное, чем злое. Поэтому парень больше напоминает ангела, который поранился, падая с небес, чем жестокого убийцу. Из зала вместе с музыкой доносится: «I just got my head down. And I'm a little bit scared tonight». — Есть такое, — отвечаю я этому похожему на ангела парню. — Но ты смотри, это хороший кагор, а я поделюсь. — Я обычно не пью, — сообщает мне он и садится. — А сегодня не совсем обычный день. — Тоже верно, — почему-то его слова звучат немного грустно. Но он вроде как согласился выпить. Я тоже сажусь. А могли ведь и дальше драматично лежать на полу. Думаю, мы неплохо смотрелись. Контрастно. В том плане, что подруга уломала меня на несколько сомнительный костюм. Поэтому я с ног до головы затянут в чёрное. И под «затянут» я подразумеваю узкие чёрные брюки с ремнями на бёдрах и под коленями, корсет с заклёпками, портупею поверх рубашки и широкий ошейник-чокер. Ну и от природы чёрные волосы, затянутые в короткий хвостик на затылке. Увидев такой аутфит, про BDSM пошутили даже те люди, которых я раньше считал приличными. — У тебя это… — он тянется к моей голове так осторожно, будто хочет погладить. Нет, не к голове. К тому, что на голове. И поправляет съехавший от падения ободок с кошачьими ушками. С бубенчиком на одном ухе. Моя подруга — садистка и живодёрка. — Это не моё, — сообщаю я. — Ты не такой, да? — усмехается парень. — Я такой, но это не моё. Я нахально улыбаюсь. Он встаёт и протягивает мне руку. Так галантно. Из динамиков всё ещё звучит та же песня: «Take me by the hand». («Возьми меня за руку») Начинает немного напрягать. «But please don't want to know me, Cause I'm a little bit scared of love». У вас там что, медленный танец? Выключите. Иначе я перейду на следующую стадию опьянения, когда начинают драматично реветь на кухне. Абстрагировавшись от песни и встав, я оглядываю кухню. Ну в целом я её не до конца разнёс. Разве что стол с середины комнаты отъехал к стене. И дверца шкафчика теперь валяется на полу с выбитыми стёклами. Шкафчик, кстати, пустой. Я начинаю осматривать соседние навесные, потом нижние, шарюсь по выдвижным ящикам. — Тебя зовут-то как? — спрашиваю я, шарясь по чужой кухне. У меня за спиной тяжело вздыхают. Неужели имя настолько позорное? — Энджел. — А… о-о-о… — нечленораздельно тяну я и снова оглядываю парня с именем Энджел с ног до головы. На лице его настолько скорбное выражение, что с него можно иконы писать. Ну или надгробные статуи ваять в виде плачущих ангелов. — Соболезную, — это всё, на что меня хватает. Фантазия у его родителей явно специфичная. Надеюсь, хоть не религиозные фанатики. — Да ладно, — отмахивается он, — больше, чем на шутки про ангельскую пыль людей обычно не хватает. — А что, из тебя сыпется? — Вот на такие шутки, да. — Туше. «You're never gonna get it I'm a hazard to myself I'll break it to you easу This is hell, this is hell». Начинает казаться, что музыка из зала осуждает меня. Ой да ладно, мы просто разговариваем. «We don't have to talk» Вот и не разговаривай со мной, осуждающий глас музыки. Все шкафчики на кухне оказываются пусты. Хозяин дома явно подготовился к кому-то вроде меня. А это значит — никаких нам бокалов и штопора. Но подобные мелочи меня никогда не останавливали. Я загораживаю бутылку собой и быстро щёлкаю пальцами. Пробка беззвучно выскальзывает. Я сажусь на стол и отпиваю из горла. Сладкое вино приятно согревает горло. Градус после Полуденной смерти понижать бы не стоило. Но кагор оказывается настолько неожиданной находкой, что как-то даже грешно не воспользоваться. Да ещё и Хэллоуин. Забавно. Подвинувшись, чтобы он мог сесть рядом, я протягиваю бутылку Энджелу. У него на лице великое сомнение. Эпистемологическая неуверенность. Только не говорите, что ему всю жизнь внушали, что алкоголь — это плохо, а пить чужой алкоголь ещё и из горла — прямой путь в ад. Впрочем, решив, что со мной стыдно, но весело, Энджел садится рядом и берёт бутылку. И пьёт. Хорошо так, большими глотками. Потом возвращает бутылку мне. Я собираюсь просто пить дальше, возможно, даже молча, потому что ради разнообразия сегодняшнюю ночь я собирался провести без приключений. Но. Но тут сквозь музыку и гул чужих разговоров, я слышу один единственный голос. И у меня всё холодеет внутри. Потому что это голос хозяина дома. Достаточно пьяный, но не настолько, чтобы он не заметил отломанную дверцу, вывернутые шкафы и осколки стекла на полу. Нужно его как-то отвлечь. И выпроводить. При этом бы ещё лицом не светить, потому что меня в этом доме не сильно любят. Объективно фиговый со всех сторон план созревает в голове мгновенно. Многолетний опыт создания бед. — Потерпи буквально минутку, — говорю я, почти прошу, — если что, потом можешь мне въехать. На лице Энджела отражается совершеннейшее недоумение. Светло-фиолетовые глаза удивлённо расширяются. — Что ты?.. Договорить он не успевает, потому что в этот момент к арочному проёму кухни подходят хозяин дома и его девушка. Точнее, всё-таки потому, что в этот момент я целую Энджела, прячась за ним от пришедших. Ну как целую — притягиваю за шею и просто прижимаюсь губами к его губам. Они у него тёплые, мягкие, всё ещё сладковатые от вина. — Ой, — восклицает девушка и глупо хихикает. Не «ой», а сваливайте. У вас совсем стыда нет? Подглядывать нехорошо. Целовать людей без спроса тоже нехорошо, но… Но я всё равно подаюсь вперёд, ещё ближе. Энджел вцепляется в рукав моей рубашки, судорожно, будто боится упасть. Другую его руку я подхватываю и кладу себе на спину. Ногу закидываю ему на бедро. — Ого, — комментирует хозяин квартиры. Какое к демонам «ого»?! Катитесь отсюда! Мне как минимум хочется на них заорать. Но это бы сломало всю конспирацию. Так что приходится застонать. Картинно так. Прямо Энджелу в губы. Грёбаный стыд. Благо хоть хозяин квартиры знает меня в лицо, а не в стоны. Но несмотря на всю эту жуткую атмосферу, я не могу не думать об Энджеле. Я чувствую, как у него колотится сердце, быстро, почти испуганно. Как от него едва уловимо пахнет вином, а ещё веет чем-то таким странным, холодным и свежим, словно весенний ветер. Мне нравится это ощущение. Нравится этот вкус. Два бокала Полуденной смерти, запитые кагором всё ещё не способствую самоконтролю. Теперь я хочу накричать на Энджела. Не притягивай меня ближе, не раскрывай губ. Не впускай меня. Оттолкни. Пожалуйста. — Пошли, ты видишь, здесь занято, — я едва слышу слова, смутно понимаю значение. Кто их вообще говорит? Я касаюсь языком его нёба. У Энджела правда вкус весеннего ветра, горной лаванды и невысказанной печали, которая гложет его сердце. Всё это дурманит голову хуже проклятой ангельской пыли. Мне хочется выпить его до дна. Я прикусываю его губу. Он будто бы даже не против. Будто бы понимает, что я на самом деле с ним делаю. А я сам понимаю, что я на самом деле с ним делаю? Рука соскальзывает с его шеи вниз к груди, туда, где бьётся сердце. Туда, где оно медленно затухает. Меня обжигает холодом. Чему-то тёмному и жестокому внутри меня хочется узнать, какой же будет на вкус его смерть. Наверно, она ледяная, как горный ручей, свежая чистая, давай, просто не отстраняйся, он, может быть, и не против, ему не больно, ему приятно, никто ничего не узнает, он и так уже почти пуст внутри, а тебе хочется, знаю, хочется, не отказывай себе в удовольствии, ему всё равно недолго осталось. Я отстраняюсь рывком. Отодвигаюсь на противоположный край стола. Словно мгновения назад не вжимался в Энджела так, будто собирался его на этот стол повалить. — Ушли, — только и говорю я, между рваными вдохами, бессмысленно пялясь на свои руки с выкрашенными чёрным лаком ногтями. Мне становится погано. Я давно не ненавидел себя так сильно. «A fallen angel, in the dark Never thought you'd fall so far». Мне хочется убить человека, составлявшего плейлист, а потом себя. — Ты правда настолько их боишься? — спрашивает Энджел. Голос у него такой сочувствующий. Хотя, вообще-то, этот парень должен въехать мне по лицу. «Их» — это, видимо, хозяина дома и его девушки. И нет, не настолько, хотя они та ещё парочка. — Не боюсь. Боюсь, но не их. Я поднимаю взгляд и добавляю: — И прости, я больше так не буду. «Because I'm the devil Who's searching for redemption». Составитель плейлиста долго не проживёт, клянусь. На самом деле обычного «прости» тут маловато, потому что это грубейшее нарушение личных границ. А ещë Энджел мог быть этим… ну, гетеросексуалом. Конечно, фиговый из него гетеро, если что-то изменится после одного поцелуя, но меня всë равно не оправдывает. Энджел улыбается, тепло, мягко. С него всё ещё можно ваять статуи ангелов. А таких, как я, всё ещё стоит сжигать на кострах. «I'm a motherfucking monster Who's searching for redemption» Это не плейлист, а психологическое насилие. — А ты правда на нашкодившего кота похож, даже мило, — он усмехается, — и прощаю. Сегодня я вроде как не против. — Только сегодня? — за то, что в голосе звучит надежда, я готов себя придушить. Да я больше себя близко к нему не подпущу. «And if you want to use me, I could be your puppet». Чёрт. — Только сегодня. И я всё равно чувствую жгучее разочарование. «I wanna be your slave». Выключите это уже кто-нибудь. — Уходишь в отрыв каждое новолуние? — я пытаюсь выдать свою обычную нагловатую улыбку, хотя меня вроде как только что почти отшили (и правильно сделали), а музыка убивает последние остатки самообладания. — Что-то вроде того, — во взгляде Энджела снова эта невыразимая печаль. Я будто опять чувствую на языке её вкус. — Тогда пошли, — я встаю со стола и в ответ на вопросительный взгляд поясняю: — Скрываться с места преступления. Хозяин дома явно не последний раз сюда зашёл. Да и ещë свидетелей толпа. Пора валить, пока не спалили. Я подхватываю с пола рюкзак и прячу в него недопитый кагор. Пробка снова сидит в горлышке так плотно, будто её никто и не доставал, Энджел снова ничего не заметил. — Да не туда, — я хватаю его за ворот рубашки, когда он идёт к арке, ведущей в гостиную. — Но мы же сваливаем. — Мы сваливаем без свидетелей. Потому что, если будут свидетели, они меня сдадут. А после меня убьют за погром чужой кухни. «No, we're not gonna die tonight!» — звучит на последних нотах песни, которую я пропустил почти полностью. Ну хоть что-то позитивное от этого плейлиста за сегодня. Кто составлял эту адскую мешанину вообще? Я распахиваю окно, недолго думая, в него же и выхожу. Благо первый этаж и даже цветочных клумб под окнами нет. Энджел немного сомневается. Он явно из тех, кто привык ходить через двери. Я протягиваю ему руку, потому что, вообще-то, тоже умею быть галантным. Из дома всё ещё слышится музыка: «I'll take you by the hand And I'll show you a world that you can understand» Не так и плохо. «This life is filled with hurt». А нет, показалось. Но рука Энджела всё равно касается моей руки, и он выпрыгивает за мной в окно. Я всё-таки краду лучшего парня с этой вечеринки.

***

— На самом деле я нормальный, — говорю я, и звучит это жалко. Потому что это самая откровеннейшая ложь за всю мою жизнь. Мы идём по коттеджному району таким уверенным прогулочным шагом, будто у нас есть деньги здесь жить. Прохлада октябрьской ночи, пахнущая свечами и прелыми листьями, выветривает из моей головы Полуденную смерть. Но у меня всё ещё есть кагор. Бутылка кочует из рук в руки и пустеет довольно медленно, потому что нам обоим начинает нравиться этот маленький ритуал. Мимо нас идут люди в костюмах. Кто-то смеётся, размахивает котелками со сладостями. Кто-то несёт с собой фонари, и их оранжевое свечение делает сумрак вокруг ещё гуще и туманнее. Кто-то косится на нас неодобрительно. Одна пожилая ведьма даже погрозила нам метлой. Но я ей поулыбался, а Энджел просто посмотрел этим своим взглядом скорбящего ангела, и она смилостивилась. — Нормальные люди не висят на чужих шкафах, — возражает Энжел. Нормальные люди. Ага. Смешно. — Я пытался не упасть. — В любом случае. Ты ненормальный. Но с тобой нескучно. Я усмехаюсь. Гордо. Даже торжествующе. — А это ты ещё со мной в игры по сетке не играл. — Настолько хорошо играешь? — Нет, обычно я тупо лажаю и смешно с этого горю. Энджел смеётся. И смех у него тоже тёплый, тихий и искренний. Мне хочется сказать ещё что-нибудь глупое. Нести любой бред, прилюдно позориться, только бы он ещё раз засмеялся. Сбоку что-то пролетает. Шорох колёс, шум мотора. Я отскакиваю в сторону быстрее, чем успеваю понять, что происходит. Звон разбитого стекла. Тёмно-красное пятно растекается по асфальту. У меня внутри всё скручивается. Что-то давит на рёбра. — Эй! Я вздёргиваю голову и чуть не ударяю Энджела затылком в подбородок. — Ты как? Да никак. Наполовину вишу у него на руках. Вроде и не падаю, но и нормально не стою. Пялюсь на растекающуюся по асфальту лужу вина так, будто это моя собственная кровь. Кагор встретил бесславный конец. Нажмите «F», чтобы отдать честь. — Машины, — выдыхаю я, выходит подозрительно похоже на злое шипение, — ненавижу. Какой-то придурок решил, что пролететь по узенькой улице на полной скорости будет весело. Лично я думаю, что весело было бы вывезти его в этой машине в лес. Распиханного по разным пакетам. — Тебя не задело? — обеспокоенно спрашивает Энджел, так будто машина, промчавшаяся в полуметре от меня, могла реально мне навредить. — Всё нормально, — заверяю я его, неимоверным усилием воли заставляя себя выбраться из его (не)объятий. — Просто правда ненавижу машины. Неудачный опыт общения. Мягко говоря. Энджел не расспрашивает, но не потому, что ему всё равно. Он опять смотрит этими своими нечеловеческого цвета глазами, и взгляд его будто говорит: «Я понимаю то, о чём ты молчишь». И вот из-за таких взглядов мне хочется просто свернуться у него на коленях и остаться так до конца времён, потому что… «'Cause I love you for infinity», — поёт из ближайшего раскрытого окна. Скоро я начну ненавидеть музыку. Я не влюбляюсь с первого взгляда. Я вообще больше не влюбляюсь. Не после того, как руки того, кого я любил, нежно переломали меня, разорвали на части и выбросили. Но это правда похоже на влюблённость. И я даже позволю себе немного поиграть в любовь. Но только сегодня. А потом мы больше никогда не встретимся. Я не позволю себе и думать о том, чтобы подойти к Энджелу даже на километр. Вообще из города исчезну. И социалки его искать не буду, чтобы не залипать на его фотографии. Самому Энджелу это никак не повредит, но у меня ещё есть гордость. (Продержится она дня два. Боги, если у него есть инста, полная селфи, я стану верующим.) «All I know, all I know loving you is a losing game», — тихо напевает проплывающая мимо нас девушка в костюме мёртвой невесты. И вот сейчас как нельзя кстати. — Слушай, я ведь так и не узнал, как тебя зовут, — говорит Энджел. И я хотел бы сделать вид, что это не вопрос. Продолжить дальше идти сам не зная куда, по пустеющим улочкам. Шутить о глупых клише Хэллоуиновских ужастиков и о том, что в конце мы оба умрём. — Меня все по-разному зовут, — отвечаю я. Точнее пытаюсь уйти от ответа. — Как хотят, так и называют. — У мальчика нет имени? — Энджел иронично приподнимает бровь. А я уже и забыл, что в нём есть не только христианская добродетель. У мальчика есть имя, но… назвать я его всё равно не смогу. — Что значит имя? — вопрошаю я, — Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет. Может, и хорошо, что кагор не допили. Потому что у меня по стадиям опьянения после Шекспира обычно идёт Бодлер — «Мы ляжем, как в гроба, в глубокие диваны» и вот это вот всё. — Ты в международном розыске, что ли? — шутит Энджел или говорит серьёзно понять сложно. — Я правда произвожу такое впечатление? — Порча чужого имущества, домогательство, кража и распитие алкоголя в общественных местах — и это последние полчаса. Продуктивный у меня вечерок! — Последние два часа, — поправляю я, быстро достав из рюкзака смартфон и глянув на время. Мы, значит, полтора часа по улицам бродим. Даже и не заметил, как время пролетело. На заставке экрана блокировки Тринадцатый аркан — Смерть в чёрных доспехах на белом коне. На фоне её чёрного флага белые цифры. — Без двадцати полночь. Энджел замирает. Его лицо будто становится ещё на несколько тонов белее, на нём застывает выражение чистейшего ужаса. Глаза смотрят в пустоту невидящим взглядом. — Беги, — голос Энджела теряет всякое выражение. — Ты типа оборотень и в полночь в волка превращается? — усмешка выходит нервной. — Нет. Всё хуже. Ветер становится холоднее. Он больше не пахнет свечами, тыквами и листьями. Только сладковатой удушливой гнилью. Фонарь, под которым мы стоим, начинает мигать. Все тупые клише из фильмов ужасов перестают казаться смешными. Часы на экране смартфона показывают полночь. — Пожалуйста, беги, — Энджел не просит, он умоляет. Так отчаянно, будто от этого зависит моя жизнь. Не дождавшись, пока я приду в себя, он бросается в сторону парка, растворяясь в темноте аллеи. Я вдыхаю гнилой воздух. И медленно начинаю понимать, что происходит. Почему Энджел сказал мне бежать. И я бегу. За ним прямо в темноту умирающего октября.

***

Парк тёмный, большая часть фонарей не горит. Я хорошо вижу в темноте, но ближе к земле натянуло туманов. А свою любимую переносную противотуманку я оставил дома. Без шуток, у меня реально есть противотуманный фонарь. Вот настолько плохо с видимостью в этом городе. Но сейчас я несусь сквозь октябрьскую ночь вслепую. Задыхаясь от запаха гниения и оскальзываясь на влажных листьях, я стараюсь не потерять Энджела. То ощущение наступающей весны, которое он будто носил у себя внутри. Но влажный холод стирает его следы, пробирая меня насквозь. — Энджел! — кричу я, сам не зная, на что надеясь. — Здесь опасно! Давай я просто заберу тебя отсюда! А я могу? А мне точно хватит сил? Та тварь, которую я чую, она идёт за Энджелом? С одной я справлюсь, но они любят сбиваться в стаи. Часть меня говорит бежать и спасать только свою шкуру. Но эта же сама часть ранее хотела сожрать Энджела, поэтому я с ней больше не общаюсь. Я замечаю серый силуэт между деревьев. Это точно не Энджел. Но он… оно явно бежит к Энджелу. Я несусь в ту же сторону. Поскальзываюсь на листве. Падаю. Впервые радуюсь перчаткам без пальцев. Руки о камни не разодрал. Вскочив, я осматриваюсь, пытаясь найти ту тварь, которую преследовал. Ну и ту тварь, которая меня фактически бросила. Нахожу обоих. Одинокий фонарь ярко освещает одиноко стоящий красный клён. Прислонившись к его стволу, стоит Энджел. Точнее, тварь, впившись в плечо зубами, буквально вжимает его в дерево. У гуля серо-жёлтая кожа и сгорбленное, будто выкрученное постоянной болью тело. У него острые когти и узкая морда, отдалённо напоминающая человеческое лицо. У него острые зубы, и они сейчас глубоко в плече Энджела. Я застываю поражённый. Но не действиями твари, лицом Энджела — на нём безразличная отрешённость. Его невидящий взгляд смотрит куда-то сквозь меня не замечая. Ему будто бы всё равно. Он не сопротивляется. Просто ждёт, когда это кончится. Просто ждёт, когда его наконец убьют. Во мне поднимается ярость. Как вообще можно так относится к своей чёртовой жизни?! Тварь отбрасывает от Энджела. Её складывает пополам, сминает, как бумажную фигурку, и откидывает в темноту. Судя по звуку, размазывает по дереву. Я ужасно зол. И злость течёт по венам чистым огнём. Несколько зелёных блуждающих огоньков вспыхивают рядом со мной, разгоняя темноту. — Они такого же цвета, как твои глаза, — это первое, что говорит Энджел, когда я подхожу ближе. Он слабо поднимает здоровую руку и дотрагивается до одного из огоньков. Тот его, конечно, не обожжёт. Хотя мне очень хочется со злости вцепиться Энджелу в палец. Я собираюсь наорать на него. От злости и выброса магии в голове и перед глазами немного плывёт, поэтому я не сразу понимаю, что что-то не так. Что всё не так. Одежда Энджела пропиталась кровью почти полностью.Настоящей, не бутафорской кровью. Я поднимаю взгляд на его плечо. Оно разодрано. В ране застряло что-то белое. Я думаю — обрывок ткани. Потом понимаю — я вижу его кость. Наверно, на моём лице отражаются те паника и безнадёжность, которые я чувствую. Потому что Энджел мягко улыбается, качнув головой. — Всё так, как и должно быть. Так всегда случается. Что он вообще?.. Я понимаю, что его рубашку раздирают длинные алые полосы, оставшиеся от когтей гуля. Будто раны на плече мало. Как он до сих пор может стоять? Говорить? Тут же ни шанса выжить. Темнота сбоку от нас перестаёт быть непроницаемой. Свет фонаря выхватывает один серый силуэт за другим. Что ж, я знал, что эти твари поодиночке не ходят. Пока они медлительны, но как только решат броситься… Мне всё ещё хватило бы скорости удрать, но Энджел… Я просто не могу позволить, чтобы его разодрали на куски. — Всё-таки стоило тебе бежать, — говорит он, меланхолично оглядывая толпу гулей. — Я и побежал, — фыркаю я. — Не за мной. — Ты не уточнял. Энджел усмехается. Кость, просвечивающая через рану, его не сильно волнует. Зелёный огонь, вспыхнувший на влажных листьях, тоже его особо не впечатляет. Так, заинтересовывает немного. Стена пламени отрезает нас от тварей. Но они уже почуяли кровь, и надолго это их не остановит. — Это их не остановит, — повторяет мои мысли Энджел, — но ты мог бы сбежать. — Закрой рот и сконцентрируйся на регенерации, — советую я. Не нужна тишина, чтобы придумать, как не сдохнуть. Мне не впервой, но я не любитель. К несчастью, и не стратег тоже. Моя универсальная тактика «бей и беги» буксует на втором пункте. — Обещай сильно не пугаться, — просит Энджел. «Ты вряд ли сможешь напугать меня ещё сильнее, ангелочек», — ответил бы я, но меня колотит так сильно, что говорить сложно. Поэтому я просто киваю. И как же я ошибся. Тень под ногами Энджела задрожала. Сначала я думаю, что мне кажется. Потом я думаю, что лучше бы мне показалось. Тень, тянущаяся от ног Энджела за пределы освещённого круга действительно шевелится. Она будто становится глубже, объёмнее. Она течёт, как река, впадающая в море. Темнота вокруг нас была этим морем. Она вся приходит в движение. Мой огонь захлёбывается в ней и гаснет. Гули бегут к нам. Пытаются побежать. Тьма сносит их. Накрывает точно стая голодного воронья. Она раздирает их на части. Выворачивает. Переламывает. От того влажного хруста, что исходит от пожираемых темнотой тварей, меня мутит. Энджел виновато отводит глаза. Весь его вид говорит: «Ну да, я знаю, что оно стрёмное, но… оно же полезное, да?.. Отвернись, пожалуйста». Но я не могу. Я смотрю, как тьма сжирает тварей без остатка. И исчезает. То есть тени за пределами фонарного света никуда не делись, но это уже обычные тени, а не… это. — Что это вообще, — я проглатываю все ругательства, которые лезут на язык, — было?! — Не знаю точно, — Энджел пожимает тем плечом, из которого не торчит грёбаная кость, — думаю, оно просто всегда было со мной. Я тихо ругаюсь. Вид Энджела делается ещё более виноватым. Но почему он не призвал это сразу? Почему позволил твари отодрать от себя жизненно важный кусок? Я собирался спросить это у него. Но Энджел падает на колени, как подкошенный. Я едва успеваю подхватить его и прислонить спиной к клёну, чтобы он не упал лицом вниз. Вряд ли в его состоянии именно это окажется критическим, но… — Ты колено разодрал, — говорит Энджел, глядя на мою ногу. И правда. Ткань на одном колене порвалась и по краям была заляпана кровью и грязью. Я даже не заметил. — Я буквально вижу твою кость, а тебя волнует это? — меня всё ещё трясёт. — Кость? — удивляется Энджел. Он скашивает взгляд. — Ох, и правда… Говорит он так, будто это не более, чем досадное недоразумение. Мне хочется дальше общаться с ним только матом. Но может, он всё-таки не человек? Не обычный человек как минимум? Может, я смог бы… — Просто ничего не спрашивай и не сопротивляйся, — говорю я, почти приказываю. И подаюсь ближе. Я могу забирать энергию, но могу и возвращать её, если захочу. Если отдам ему всё, что у меня вообще есть, то может быть… Меня за это не похвалят, но придумаю что-нибудь. Его рука накрывает мои губы раньше, чем я успеваю что-то сделать. — Не поможет, — говорит Энджел. — Я не искусственное дыхание собрался делать, — огрызаюсь я. — Знаю. Я всё-таки кусаю его пальцы. От какой-то глупой бессильной злости. Несильно. Просто чтобы он понял, как меня бесит то, что он умирает. Мне не нравится. Перестань. — Ты всё-таки правда похож на кота. Его рука скользит по моей щеке, тянется к ушкам. Моим настоящим кошачьим ушам, а не дурацкому ободку. Пальцы легко и бережно гладят ухо. — Говорил же, что я такой, но те уши были не мои, — я улыбаюсь. На самом деле хочется разрыдаться. Я чувствую, как угасает его жизнь. Куда медленнее, чем у простого человека, но она всё равно утекает. Я хотел бы вцепиться в неё, удержать. Но она легче и бесплотней весеннего ветра. — Я правда вижу твой хвост, или это от потери крови? — Энджел немного щурится, ему, кажется, правда становится всё сложнее меня видеть. — Это реально мой хвост, — киваю я. Он мечется из стороны в сторону, и я никак не могу его успокоить. — Если учесть, что твой корсет вшит в брюки, то… как? О, то есть, что корсет вшит, он там на кухне прощупать успел. — Это что-то вроде иллюзии или проекции, называй как хочешь. — Красивый, — выдыхает Энджел. — Хвост? — И хвост, и ты. Он прикрывает глаза. Мне снова так больно, будто мне рёбра ломают. — А теперь уходи, — голос Энджела не громче шёпота, — не нужно тебе… видеть… Его белое лицо искажается от боли. Видимо, до этого он как-то сдерживал её. Я прислоняю пальцы к его вискам. Боль течёт от него ко мне. Она обвивается вокруг рук колючей проволокой, вгрызается в кожу, лижет кости. Но мне не привыкать. А Энджелу становится легче. — Кто ты на самом деле такой? — почти беззвучно говорит он. — Просто бродячий кот, который потратил свои девять жизней не на того человека. А потом побоялся умирать и согласился служить ведьме, собирая для неё чужую энергию. Вот как-то так, всё моё дурацкое существование в двух предложениях. — А ты? — Да так, никто… — синеватые губы Энджела трогает едва заметная улыбка. Он снова смотрит на меня своими глазами цвета горных лавандовых полей, — просто дурак, укравший чужую смерть. И теперь она гоняется за мной… нагоняет. Его глаза тускнеют. В них отражается тёмное беззвёздное небо. Смартфон выскальзывает из моего кармана и включается. Тринадцатый аркан на экране блокировки тоже больше не кажется забавным. Прямо на чёрном флаге всадника-скелета горят четыре белых ноля. Полночь. Ноябрь настал. Но Энджела здесь больше нет.

***

Я никуда не ушёл. В этом было что-то ужасно глупое и ещё более нездоровое, но я просто не знаю, что делать. Я не могу оставить его. «Он труп, придурок, ему на-пле-вать!» — орёт моя противная тёмная сторона, но я всё ещё с ней не общаюсь. Позвонить в полицию? «И объяснять, что это не ты ему кусок плеча отгрыз, а тёмная тварь. Ой точно, для полиции их не существует». Поискать контакты его семьи в смартфоне? «Алло, здравствуйте, ваш сын тут кровью истёк, приедьте, заберите, пожалуйста, пока разлагаться не начал». Жалко, что голос в собственной голове нельзя придушить. «Это только таблетками лечить, приятель». Я ничего не придумал. Просто свернулся у его ног прямо на мокрых холодных листьях. Мне снова хочется быть котом, а не кем-то более высокоорганизованным. Мне хочется просто прожить всю жизнь рядом с Энджелом, пусть даже в качестве дворового кота, которого он гладит иногда по дороге до универа. Мне бы хватило этого. Правда. Я, кажется, действительно влюбился в него. Выброс магии и израсходованная под ноль энергия дают о себе знать, и я засыпаю. Мне снится, что я лежу на прелых листьях, но меня больше не трясёт от холода. Мне снится, что заря медленно пробирается в парк. Листья окрашиваются золотистым, розоватым и алым. Деревья начинают отбрасывать полупрозрачные фиолетовые тени. Мне снится тепло Энджела. Снится, что его пальцы перебирают мои волосы, осторожно касаются ушей. Мне снится, что все последние несколько лет моей жизни были лишь бредом сбитого машиной и издыхающего на обочине чёрного кота. А потом мой будильник поёт: «May the angels Bow down for you And lay their feathers Beneath your feet». Мне сложновато сказать, чем я мотивировался, когда решил, что мне будет прикольно просыпаться под это. В любом случае я подскакиваю. И сбрасываю что-то с головы. — Ты правда поставил это на будильник? — Ой заткнись, — фыркаю я, — нормальная песня. А потом до меня доходит. Рядом со мной сидит Энджел. Живой Энджел. Всё ещё бледный. Всё ещё в одежде насквозь пропитанной кровью. Но он дышит. И плечо в просвете разодранной рубашки абсолютно цело. «I’m healing, I’m growing, I’m loving» — поёт будильник. Я вырубаю его нафиг. — Дай мне минутку кое в чём убедиться, — прошу я. И впиваюсь зубами в ладонь. Клыки без проблем пробивают кожу. Больно. Кровь идёт. Значит, не сплю. Тогда какого чёрта?! — Ты должен быть мёртв, — говорю я. — Прости, — лицо у Энджела снова виноватое. Мне в голову приходит много мата. Очень много мата. — Не извиняйся за то, что ты жив, — я вдыхаю, глубоко. Выдыхаю. Становится получше. Чуть-чуть. — Просто объясни всё. Энджел задумывается. — Я правда забрал чужую смерть. Думал, просто умру, но вместо этого вроде как проклял сам себя. И сразу рассказать об этом не могу. Всё начинает обретать смысл. — Так ты постоянно умираешь, — поражённо говорю я, — и возрождаешься. — Каждое новолуние что-то или кто-то смертельно ранит меня ещё до полуночи. В полночь я умираю. — И воскресаешь на рассвете. Даже мне — вообще ни разу не человеку, прислужнику ведьмы, — сложно поверить, что нечто подобное существует. Но я видел действие проклятия своими глазами. — Это всегда настолько… — мне сложно подобрать достаточное слово, — настолько охерительно стрёмно и трешово. — Это ещё так, на шесть из десяти, — хмыкает Энджел. Он тактично ждёт, пока я проматерюсь. — А на десятке что, Хель приходит и спрашивает какого демона ты выбрался из Хельхейма, не дождавшись Рагнарёка?! — Ну почти, — Энджел отводит глаза. Боги, пожалуйста, пусть это будет шутка! — Послушай, можно странный вопрос? — осторожно спрашивает Энджел. — Давай, удиви меня. — Ты можешь выпить так много энергии, чтобы убить? Зачем ему?.. О, кажется, я понял. Лучше бы не понимал. — Могу. Только не говори, что ты хочешь предложить… …мне убивать тебя каждое новолуние. — Нельзя? О нет, Энджел умеет делать грустные глаза брошенного под дождём голодного побитого неизлечимо больного щенка. Трёхногого. И без хвоста. Ну нет. Нет. «Почему нет? — тут же влезает моя тёмная сторона. — Только подумай, ты можешь быть с ним до конца жизни. А потом ещё раз до конца. И ещё сотню раз. Можешь целовать его. И получить бесконечный источник энергии. Да и Энджелу так лучше. Ты, конечно, ведьминская шлюха, но всё лучше, чем такое вот». Звучит это на удивление логично. Кроме части про ведьминскую шлюху. Мне необязательно заходить дальше поцелуев, а это шлюшеским поведением не считается! «О да, оправдывайся. Давай». Кажется, я слишком долго молчу. Энджел так и передумать может. — Можно, но… я не гарантирую, что это будет совсем безболезненно. Ни для тебя, ни для меня. Потому что мне правда придётся тебя убивать. А я этого не хочу. Но правда в том, что без тебя я чувствую себя мёртвым, а ты… «…ты жизнь в холодный труп вампира вдохнёшь лобзанием своим!» Нет, я уже слишком трезвый для Бодлера. — Ничего страшного, я всё стерплю, — Энджел улыбается так счастливо, будто я только что согласился не убивать его каждый месяц, а по миллиону долларов привозить. «It was a bad idea», — поёт мой второй будильник, но я вырубаю его мгновенно. — Может, теперь скажешь, как тебя зовут? Или у тебя правда нет имени? — Есть, — я грустно улыбаюсь. — Но я не могу его назвать. Я отдал его ведьме. Так что зови меня, как хочешь. Я отзываюсь на всё, что не считаю обидным. Энджел снова задумывается. — Салем? Я усмехаюсь. Ну спасибо, что не «Куро» или «Ди Си». — Пойдёт. Я встаю, отряхиваюсь и подаю Энджелу руку. В то, что его ладонь тёплая, всё ещё немного не верится. — А теперь давай сваливать отсюда. — Без свидетелей? — Да, потому что ты выглядишь как герой тупого хоррора. — Ты, честно говоря, немногим лучше. — Видишь, мы подходим друг другу. Энджел улыбается. Мой внутренний голос говорит, что я молодец и хорошо воспользовался ситуацией. Я всё ещё немного себя за это ненавижу. И тону в любви к Энджелу. Но мы ведь правда подходим друг другу. Наши проклятья словно были созданы для того, чтобы однажды встретиться и наконец уничтожить нас.