Незабываемый

"Я напишу роман на сотню глав,

о том, что ты мне снишься каждый вечер;

Твой грустный взгляд — как острая игла,

твой нежный поцелуй - как залп картечи.

Я нарисую бледное лицо,

худые пальцы, родинки на теле, —

А ты мне грудь напичкаешь свинцом,

и боль нас развенчает, да разделит.

В твоих глазах — осколки дальних звёзд,

что сквозь года не блёкнут, не тускнеют.

Знай: эта страсть — до ужаса всерьез,

и вряд ли совладать смогу я с нею.

Ведь твой наряд узорами пестрит,

а руки пахнут розовым июлем;

--------------------

Но главное — ты у меня внутри,

как между рёбер всаженная пуля..."

Tymanoff

      У этой боли не было смысла, названия, начала и конца. Она просто существовала – зудела, стонала, рвалась, но не исчезала ни на мгновение. И я пытался свыкнуться с тем, что теперь придется жить с ней. Не с Брайаном. С болью по нему… С не проходящей тоской, захлестывающей все остальное, что теперь являлось моей жизнью, ограниченной маленькой комнатой в квартирке, где жила подруга Дафны. Септембер отличали яркие розово-фиолетовые волосы и весьма необременительные взгляды на жизнь. Иногда я почти завидовал – ее сердце было спокойно. А мое затеяло дьявольскую игру, совершенно перестав подчиняться . Хотя… я утратил над ним контроль когда впервые увидел Брайана Кинни в переулке у «Вавилона» пять лет назад. И сразу же понял, что больше ничего не будет по-прежнему.       И снова отчетливо осознал это, покидая лофт перед рассветом. Я шагал в новую жизнь, убежденный, что поступаю правильно. Что так будет лучше для нас с Брайаном - разорвать порочный круг, в который попали, стремясь угодить друг другу. Сделать счастливым не себя – вроде бы древняя, как мир, задача. И простейшая. Исходящая из закона парности, наверное? Но этот закон не учел Брайана Кинни, и решение не сошлось.       Хотя почему же? Оно привело меня в Нью-Йорк, где должны открыться блистательные перспективы. Но пока я мог только открывать альбом для рисования и расфокусированно смотреть на страницы так, словно главная цель – проглядеть в них дыры. А если и рисовал, то только Брайана. Все всегда возвращалось к нему. К насмешливому изгибу рта, пронзительному взгляду, нервно-тонким пальцам. К моим чувствам, от которых не скроюсь даже на краю света.       Брайан не отпускал. Или это я не отпускал Брайана? Смешно, но я искал его в каждом прохожем, бродя по улицам Бруклина в поисках вдохновения. И даже иногда казалось, что кто-то похож на него – мельком, издалека. Но когда подходил ближе, удивлялся сам себе – неужели поверил, что кто-то может быть Брайаном? Кроме самого Брайана. Того, что остался в Питтсбурге и моем сердце.       Но даже этот факт не получалось перенести на бумагу. Я, художник, разучился рисовать – искусство уже не дарило безопасность, лишь, издеваясь, бередило старые раны.       Я потерялся в Нью-Йорке, и не знал, как собрать себя воедино. Потому что самая главная часть меня отсутствовала. А те, что остались, немыслимо рвались к Брайану. К центру моей жизни, к ощущению, что все будет хорошо. К тому, что я есть. А сейчас не получалось поймать собственное «я». Хотя бы для того, чтобы заставить это «я» что-то делать. Хотя бы искать работу.       В двух галереях, где показал присланные мамой картины, владельцы, хотя бы снизошедшие то того, чтобы пообщаться, не читали тот журнал, где меня расхвалил, судя по всему, не самый известный критик. И вежливо отговорились тем, что график выставок расписан на год вперед. И их участники тоже определены, поэтому мои картины взять не получится. Правда, один из галеристов снизошел до того, что посоветовал написать что-то более глубокое и яркое, «отвечающее духу современности».       Где? Не было денег на аренду студии. Сбывались предупреждения о том, что Нью-Йорк – жестокий город, который перемелет тебя в жерновах иллюзий так быстро, что не успеешь понять. Впервые за последние годы я не верил в свой талант и перспективы. Наверное, потому, что рядом не было Брайана, который развеивал все сомнения – с ним и в голову не приходило, что что-то может не получиться.       А сейчас я впервые пожалел, что не послушал Брайана и не закончил ПИФА – мог бы устроиться администратором в галерею, или художником в рекламное агентство, или, за неимением лучшего - учителем рисования. Даже сходил на пару собеседований, но там посоветовали в следующий раз прийти с дипломом, подтверждающим мою квалификацию и успехи в изучении институтской программы. Все рушилось… И возможности выбраться из обломков, обеспечиваемых обстоятельствами, я не видел…       Но, похоже, видела Септембер, с которой мы иногда пили кофе и смотрели телевизор в гостиной. На днях, посмотрев на меня как-то странно, передавая пакет с попкорном, она внезапно предложила: - А может, тебе вернуться в Питтсбург? - Предлагаешь сдаться?       Хотелось не то расхохотаться, не то разрыдаться. Признать поражение? Приползти на коленях к Брайану, расписавшись во всех неудачах разом? Признать, что ни на что не способен? - Нет, - ответила она, подтягивая колени к груди и напоминая этим Дафну. – Просто прийти в себя, нарисовать новые картины, разобраться с личной жизнью, может быть, получить диплом, а потом вернуться и бороться за место в искусстве. Тогда у тебя будут на это силы.       Она была права. Пока их не было – все уходили на то, чтобы просто вытаскивать себя из кровати в спальне, больше похожей на шкаф, и заставлять себя что-то делать. И не думать о Брайане.       А сегодня не было и самой Септембер – улетела в Атланту на свадьбу сестры. И не разбавляла своей болтовней гнетущую, издевательскую тишину. Но, может быть, именно эта тишина и поставила точку, подсказав мне, что делать? И к черту все!       Звонок в дверь отвлек от занятия, которому я предавался с лихорадочной скоростью, боясь передумать. Испугаться. Не поверить… Я открыл дверь автоматически, даже не задумавшись, что приходить ко мне некому.       Это невозможно. Такого даже в кино не бывает. Мираж. Игра больного воображения. И тихое «я люблю тебя, Солнышко» словно послужило кодовым словом, паролем, включающим неведомую кнопку у меня внутри. Я снова почувствовал жизнь. Жар бегущей по венам крови. Понял, что я есть. И запрыгнул на руки Брайана, который, подхватив крепкими рукам, зарылся лицом в мои волосы. - Я как раз собирал вещи… Чтобы вернуться к тебе. – Это все, что я мог выдавить, вдыхая родной запах и чувствуя, что сейчас от счастья разорвется сердце. - Ну, я оказался дальновиднее, - произнес Брайан, втаскивая меня в квартиру и ногой захлопывая дверь. Этого мгновения мне хватило, чтобы мысленно пожелать сестре Септембер, Эйприл, счастливой семейной жизни. - Всего на час, - усмехнулся я, почувствовав под ногами старый протертый ковролин, и тут же снова обнял Брайана. Чтобы удостовериться в том, что он никуда не исчезнет. - Может, потому, что я старше и умнее? - А как же дать мне возможность совершать собственные ошибки? – ввернул я прежде чем снова уткнуться в грудь Брайана. - Совершай. Только в Питтсбурге. - Согласен. Но я хочу вернуться в Нью-Йорк, потом, позже… Знакомое упрямство не желало сдаваться. Я должен стать художником! - Я никогда не попрошу тебя отказаться от мечты. Наверное, я тоже эксперт в области ошибок, если позволил тебе творить всякую хуйню. - А я позволения и не спрашивал. Только… Септембер вернется через три дня. Может быть, Питтсбург нас подождет? - Если ты покажешь, где спальня…