С волками жить — по-волчьи выть

      Есть в мире хорошая пословица: не долбись в дверь тому, кто долбит. Почему-то о ней никто не знает, и это, чёрт возьми, несправедливо. Это всё-таки про личные границы и уважение. Быдло.       — Люпин! На площадку! — злой голос их бригадира сопровождается ещё двумя ударами в дверь, после чего наконец приходит спокойствие, момент для которого уже упущен.       — Блять!       Он раздражённо всплескивает руками, и так тщательно им скручиваемая на конец смены самокрутка выпадает из рук, рассыпаясь по столу. Никакого комфорта на съёмках. Он, конечно, лукавит, у него с этим самым комфортом лучше, чем у кого-либо из актеров, не считая, наверное, старшее поколение, поскольку каст у них собрался достаточно именитый. Ощущение, что для этого проекта выдернули всех мастодонтов, не покидало неэкранного Люпина уже длительное время. Впрочем, большинство причисляло к ним уже и его, а кто он такой, чтобы отказывать. Приходится соответствовать. Ему двадцать семь, у него блестящая актёрская карьера, множество наград и даже две номинации на Оскар. Он первый в своём роде, кто удостоился подобного, да и в принципе первооткрыватель среди оборотней, настоящий кумир и самородок. Его имя то и дело мелькает в таблоидах, фото не сходит со страниц изданий, в общем, влажная мечта каждого, кто только находится в начале пути. Римус всем сверкает улыбкой, с любовью рассказывает о своих коллегах по съемкам, пока карманы греет сразу два чека, один из которых спонсирован вторым. Гонорар у него всегда заметно выше, потому что толерантный Голливуд, где царит равноправие и любовь, может ссать в уши всем, а потом доплачивать за инклюзивность, благодаря за сотрудничество и подписывая сотню бумаг о неразглашении. Впрочем, Римус не жалуется, благодаря этому его безбедная жизнь становится ещё лучше.       Переделать косяк у него уже не получается, поэтому он, раздраженный незавершённым ритуалом, идёт на грим и костюм обретать товарный вид.       — Что, Люпин, сегодня снова на высоте? — стоит ему только зайти на объект, в него летит язвительная подколка от Сириуса, уже в полном обмундировании цедящего какую-то дрянь из трубочки.       — О, иди нахер.       Хочется, если честно, рявкнуть посильнее, но для этого у них будет сцена. О, эта сцена нечто. За неё они точно получат Эмми или Золотой глобус, в этом Римус уверен на все двести процентов. Каким бы несносным их старший Блэк не был, работал он на славу, всё-таки, здесь собрались сливки киносообщества. Такими темпами они перебьют тупые комиксные франшизы с миллиардом камео. Оговоренная оплата тешила самолюбие. Поскорее бы закончить со съёмками, по крайней мере, хотя бы с этим блоком. Отдохнуть бы.       Сириус подрезает его, чтобы пойти прощально полобызаться с Джеймсом, и нос прожигает яркий запах, одновременно похожий на какофонию и самое органичное сочетание. Рука невольно тянется к носу. Римус ненавидит своё волчье обоняние за такую детализацию, потому что это относительно терпимо в обычной жизни, но не когда ты находишься в котле, полном варева, которым является площадка. Он начал нюхать, когда ему было девятнадцать, сначала потому что дорвался до богатой красивой жизни, а потом нашлась благоговейная причина продолжить — его нос переставал в какой-то момент что-либо чувствовать, даруя ему временную, но свободу от внешнего мира и самого себя. Разве это не прекрасно? Сначала это не приносило никаких негативных последствий, пока не всплыло несколько скандалов, в которых он, лицо золотой молодёжи, был замешан в состоянии полного нестояния. Примерно в то же время его агент начала с ним череду бесконечной ругани насчёт его поведения и страхования его драгоценного носа. Он не помнит, чем это всё закончилось, потому что ему тогда было насрать. Но, кажется, страховка где-то всё же валяется. Возможно, пару дорожек он снюхал и с неё.       Римус смотрит на то, как общаются Поттер и Блэк, и бесится, хрустя пальцами. Несмотря на популярность и профессионализм, с ним не так уж и стремились завести дружбу. Он умело играл душу компании, когда приходилось, люди в ответ умело притворялись, что им интересен именно он, а не его деньги или лохматая проблема, и в этом самом притворстве он завяз как в киселе. Хотя, конечно, к своей репутации он и сам приложил руку, мало кому охота общаться с неуравновешенным нервным наркоманом с проблемами с агрессией и доверием. Проще обойтись парой любезных слов для приличия и составить компанию тем, кто по-приятнее и надежнее. Например, Сириусу.       Тот был чистый мальчик с обложки, который всего добился сам (не без участия влиятельных покровителей), у него была обворожительная улыбка и дурацкая история на любой жизненный случай. Если бы ещё были популярны бойзбенды, его отобрали бы с руками, потому что он и пел отменно. Несмотря на то, что он был по жизни острой на язык занозой в заднице, с ним почти никогда не было проблем, он сходу влетал в любую задачу, слушал режиссёров чутко, грамотно вносил правки и работать с ним было одно удовольствие. Даже Римусу. Потому что на сцене Сириус не был тем засранцем, на сцене он был охренительно хорош, и, наверное, Римус бы даже мог запасть на него ради быстрой рабочей интрижки, которую они будут вспоминать на совместных попойках с улыбкой. Но на это не было ни единого шанса, впрочем, может и к лучшему. Люпин, конечно, всё равно на всякий случай подгадил им обоим на десерт, чтобы точно ничего не сложилось за пределами съемочной площадки, предложив после первого пула накуриться, прекрасно зная, что Блэк ненавидит наркоту в любом виде. Да и несложно было бы догадаться, когда тот до сих каждый год делает памятные посты о брате, умершем от передоза. Перестраховаться вместо того, чтобы трахаться, отличная идея.       Их сцены часто были похожи на спарринг и это держало в тонусе, помогая снимать накопившееся напряжение. В кадре оно превращалось в то самое, которое называют сексуальным, и им повезло, что они уже перешли к съёмкам событий после Хогвартса и им не прилетит репортов ни от представителей школы, ни от общественности за сексуализацию несовершеннолетних. Римус, может, и был мудаком, но такому тоже старался препятствовать, прося свою подругу по ликантропии и кино Кьяру Лобоска вычитывать все поступающие ему сценарии. Она, хоть и составляла ему компанию в вечерних покурах, подходила к делу с ответственностью, которой ему порой не хватало самому. Тем не менее, он всё ещё был востребованным актёром, а сейчас весьма успешно играл свою противоположность, значит, и с планом всё по плану.       — Чё такой кислый, волчонок? Не дали откиснуть как следует, выгоняют работать? — Поттер, по всей видимости, уже ушёл, раз Сириус решил забивать собой пространство вокруг него. В нос снова ударяет поместь естественного запаха, табака, укладочных средств и какой-то немыслимо пышный флёр туалетной воды или чём там этот пижон душится. Кто вообще выливает на себя столько, никакой жалости к окружающим. Римус морщится, показательно делая шаг назад, скрестив руки на груди в нерасположенной к беседе позе. Сириус улыбается и делает шаг вперёд.       — Ты лучше не языком помойным своим чеши, а текст повторяй, — он утомился на прошлой смене, когда они раз десять переписывали один дубль из-за идиотских оговорок Блэка.       — А ты повторять не хочешь, душнила?       — А мне его учить не надо.       Он клацает зубами в самодовольное лицо Блэка и идёт в кадр, чтобы снова почувствовать габариты локации. Они репетировали здесь, но сейчас всё пройдёт совсем иначе. Он слышит, как вслед ему летит какое-то невнятное отправление в пешее эротическое путешествие, к которому он привык, но то, как до него доносится совсем негромкое «чёртов оборотень», сказанное кому-то, кого Сириус сейчас разведёт на small-talk, заставляет затормозить и сжать челюсть посильнее. Это гневное клокотание он не спутает ни с чем. Римусу не впервые справляться с таким, как и не в первый раз чувствовать себя облитым помоями после констатации факта его природы. Количество уничижительных комментариев, что он прочитал за свою карьеру, не имеет письменного обозначения, ему говорили это в сети, ему говорили это в лицо, а потом повторяли за спиной. И будут говорить дальше. Ему давно пора с этим смириться и игнорировать, как игнорирует толпы фанаток Сириус, но он никогда не сможет. Его душит злоба и ненависть ко всем, кто позволяет себе такие вещи, и нет, он умеет смеяться над собой, любит волчьи стендапы, которые тоже вышли на новый уровень, но тем, кто говорит это без задней мысли и уж тем более с целью искреннего оскорбления, никогда не понять, что он чувствует. Им неведомо ничего из того, что ему довелось пережить, и уж тем более они никогда не узнают, каково это, каждый месяц чувствовать себя вывернутым наизнанку, а потом идти и улыбаться камерам, зная, что ни один из уколов обезбола не поможет ни сейчас, ни через пятнадцать минут, ни когда-либо вообще. Римус заставляет делать себя дыхательную гимнастику, как учил его психотерапевт, зная, что и от неё никакого толку, но это уже привычный порядок действий, ещё один ритуал, помогающий быть в норме. Только сегодня всё идёт не так, как должно.       Звучит команда, крю сползается со всех краёв площадки как тараканий рой, и Римус поднимается по лестнице на мостик. Там должна начаться ссора в доме Блэка. Последняя их с Сириусом ссора перед тем, как тот загремит в Азкабан.       — Мотор идёт!       Они начинают немного загодя, дублируя реплики прошлого куска. По сюжету Джеймс только-только покинул дом, оставив этих двоих выяснять отношения без него, и теперь между ними висит прогорклое напряжение, полное недоверия и недомолвок. Сириусу тошно от присутствия некогда близкого человека. Римусу тошно от самого себя. Они долго говорят одними взглядами, едва ли внятными, насквозь прерывистыми, неловкими, словно нет этих долгих лет дружбы и привязанности. Это неозвученное и недосказанное травит душу, а нарастающий конфликт внешнего и внутреннего только подливает масла в огонь. А Сириус, он же как спичка, вспыхнет сам и загорится мир. Сценарий не говорит это прямым текстом, но, может, это негласное доказательство, что Сириус и есть мир, только для одного человека. В начале этой сцены нет слов, но она громче рок-концерта, на котором не так давно, но словно уже в другом времени, героям удалось побывать, радуя себя как в последний раз. Они ведь и правда не знают, что это был на самом деле их последний раз.       А потом они начинают говорить, и это оглушающе. Они глушат себя, они глушат друг друга, они слушают, но не слышат. Они говорят об одном, но разными словами, и совершенно не понимают друг друга, хотя раньше достаточно было только подумать одними мыслями на двоих. Пропасть между ними растёт с каждым сказанным словом, их тянет в разные стороны, разрывая что-то внутри. Римус, герой, мог бы сравнить это с болью в груди, когда рёбра лезут наружу перед обращением. Они делают друг другу больно, режа без ножа, и сначала от этого хочется скулить, но вскоре всё переходит ту грань, после которой уже ничего не исправишь, и тогда уже хочетя рычать. Из сожаления вырастают, как поганки, подозрения, разочарования и то, о чём раньше даже думать было абсурдно. Но оно здесь, выливается друг на друга, словно их новая цель задеть посильнее. Сценаристы очень постарались над этой сценой, прописав каждое слово так, чтобы оно ощущалось иголками под ногтями. Римус на взводе уже собирается покинуть чужой дом, спускаясь по лестнице, потому что всё-таки это ему стоит остановить безумие, он же благоразумие в их разваливающейся компании, но в спину летит то, что для него страшнее непростительных. Он влетает обратно на мостик чужими ногами, где Сириус стоит так, словно не перечеркнул сейчас всё, что у них было.       — Что ты, считаешь меня предателем? — глаза Римуса пышут болезненным гневом, когда он оказывается вплотную. — Думаешь, это я готов сдать Поттеров Лорду, да? Я же оборотень. Грязный, уродливый, мерзкий, проклятое животное, которое даже в цирк не возьмут. Мы только и можем, что предавать, верность же осталась собакам.       Сириус уже инстинктивно пытается взять Люпина за предплечье. Тот перехватывает руку и прижимает Блэка к ограждению поясницей.       — Вот как оно, да? Годами врать мне в лицо, говорить, как ценишь меня, как тебе повезло с другом, какой я замечательный и добрый. Ты врал, сукин сын, и не краснел, — Римус шипит, пихая Сириуса ладонью в грудь, из-за чего тому приходится вцепиться в ограждение. — Говорил мне, как я важен. Как я нужен. Тебе нужен.       Они оказываются напрямую лицом к лицу. У этой сцены будут дубли с крупными планами, чтобы было видно всё, что написано в их глазах. У Римуса это горькое разочарование, предательство, злость и то, что, возможно, принадлежит не совсем ему. У Сириуса это сомнения, обида и растерянность вперемешку с раздражением на самого себя, потому что неопределённость всегда бесит.       Жаль что ни он, ни его актёр не знает, что факты иногда бесят и бьют ещё сильнее.       Из-за близости запах ощущается острее, раздражая рецепторы. Наверное, если бы в их мире существовала анти-амортенция, она концентрированно пахла бы Сириусом. Тот бы ухмыльнулся, сказав, как ему это льстит, и этой ухмылкой хотелось бы протереть ближайшую твёрдую поверхность. Желательно, посильнее, со всей душой. Римусу показывали намётки на грядущие проекты, и ему так обидно, что до арки, когда Сириус сбежит из Азкабана, а Римус будет преподавать в Хогвартсе, они доберутся не раньше, чем через пять лет, хотя, если брать в учёт неадекватную скорость современного производства, может ждать и не так долго. Там бы в сценарное полнолуние они бы поцапались от души, и, наверное, это было бы даже лучше, чем секс. Впрочем, они никогда не узнают.       Снова какой-то текст Сириуса, который можно уже даже не слушать, если ты учил реплики за партнёра, Римус щурится, тяжело дыша, и хватает за грудки, приподнимая. Он знает, что его силы хватит не только на это, но по сценарию этого достаточно. По сценарию.       — А может, мне и правда стоит примкнуть к нему, м? Раз в мои благие намерения не верят даже близкие. Хотя они, пожалуй, совсем тогда недалёкие. Думаю, мои мозги пригодятся на тёмной стороне больше, — они почти нос к носу, Римус переходит на шипящий шепот. — Это применение получше, чем тратить свой потенциал и время на домашние задания для тех, кто решает их не делать. А зачем? Лунатик поможет, он всегда помогает. Он прикроет, на него можно всё свалить. У него же больше нет друзей. Да и не будет. Куда он денется? Он же оборотень, хотя с ним и так никто не общался бы. Глупый, глупый Люпин, тебя никто никогда не ждал. Тебе никто не верит, потому что ты животное, зависимое от цикла луны. Ты неудобный, ты дикий, ты не поддаёшься контролю, если тебя не накачать зельем, но оно такое дорогое, ты снова приносишь одни неудобства, Римус!       Он не ощущает, как его рука сжимает всё сильнее чужую рубашку, поднимая выше, а каждый звук становится всё более рычащим. Сириус смотрит на него непонимающе и с беспокойством, но из роли не выходит. А Римус уже не ощущает почвы под ногами. По крайней мере, не собой.       У него была мечта стать тем, кто прорубит дорогу оборотням в кино. Он с детства рвался на сцену школьного театра и смеялся над собой, когда ему снова давали роль серого волка в сказке Шарля Перро. Он с гордостью рассказывал о себе новым знакомым, а потом получал сообщения в духе «чувак, не стоит говорить об этом так, ещё и при встрече». Он всю жизнь посвятил тому, чтобы доказать, что не хуже остальных, он практически зубами выгрызал себе место в театральной школе, он слушал сотни отказов даже на самые маленькие роли в рекламе. Его в последний момент сняли с показа их курсового спектакля, который казался апогеем его творчества, сообщив, что придёт важный критик и продюсер и «лучше дать показать себя тем, кому есть, куда идти дальше». Ему прямым текстом сказали, что у его не было ни единого шанса. Пока один добрый мужчина, знакомый их художественного руководителя, не увидел его на репетиции и чуть на месте не забрал его, назвав остальных идиотами, которые не видят, что своим давлением они создали алмаз и собственноручно вымазали его сажей. Он толкнул его по знакомству в фестивальный фильм, попросив дать главную роль мальчишке-оборотню, и они вместе перевернули индустрию. Это была настоящая революция, полный фурор. Мечта стать тем, кто прорубит дорогу оборотням в кино, сбылась, так и вышло, только Римус как и был особенно зверушкой, которую препарируют взглядами, так и остался. Возможно, стало даже хуже.       Он знает, что один из их режиссеров не переносит его на дух, поскольку с ним много проблем и никакой стабильности, и он был изначально против настоящего оборотня на площадке, но головная дирекция настаивала на том, чтобы оборотня играл не обычный человек, чтобы он знал, что чувствовать, чтобы жил в кадре, а не играл. Что ж, спасибо им, но не от всего сердца. Периодически Римус чувствует только сожаление, что не откинулся в нужное время, обеспечив родне отличные доходы. Впрочем, у него подходящий возраст, главное, успеть до следующего дня рождения.       Римус не врал, когда сказал, что ему не нужно учить текст, потому что то, что вываливается из него, это только его. Этого не написали бы даже их прекрасные сценаристы, которые могли только догадываться о том, что может быть в голове у оборотня на недостижимом уровне восприятия. Это его волк, уставший быть подавленным очередными колёсами и зельями, и он просится наружу.       Сириус, тоже не по тексту, тянется к палочке, но она бутафорская. Его осталась в гримвагене.       Нос пробивает новым ароматом. Римус больше не слышит резкий парфюм. Он слышит только страх.       — Отпусти… — Сириус шепчет одними губами, но у волка хороший слух. А ещё волк хороший, когда его вежливо просят.       Руки отпускают рубашку. Грохот, оглушающий весь павильон, не приводит в чувство. Тело Сириуса, лежащее где-то снизу декорации, обрастает людьми и штатными колдомедиками.       Римус не слышит команды «стоп».       Снято?