Вредная привычка

      Впервые Чан встречает его в мужском туалете на третьем этаже. В том самом туалете с одной перегоревшей лампочкой и тремя сломанными кабинками. С отвратительно тянущим запашком и плохо перебивающим эту вонь освежителем воздуха. С подтекающим пятном на потолке       Наверное, от конденсата.              Чан потирает переносицу: после нескольких напряжённых деньков подряд ему хочется просто разрешить себе однажды утром не пойти на учёбу и выспаться наконец. Но Чан не может.              Он же староста, лучший ученик класса, метящий в престижный университет Сеула.              Именно поэтому Чан раньше всех решает тест по математике, сдаёт его и отпрашивается в туалет. До конца урока пятнадцать минут, и никто особо не заметит его затянувшегося отсутствия. По крайней мере, на это расчёт.              Пачка сигарет, захваченная с собой при выходе из класса, чуть топорщит карман брюк, намекая на содержимое. Чан достаёт одну сигарету, открывает окно и закуривает, стараясь, чтобы весь дым улетал на улицу.              Погода сегодня пасмурная и просто отвратительная: всё небо затянуто тучами и по ощущениям вот-вот начнётся мелкий дождь. Когда первые капли мороси, доносимые ветром, падают на нос и щёки Чана, он хмыкает и выпускает едкий дым изо рта.              Рак лёгких, туберкулёз, закупорка сосудов и много чего другого.              Он облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы, и делает ещё один неторопливый, глубокий вдох. Ноздри расширяются.              Гипертония, заболевания сосудов, пневмония — Чан знает всё это, но ничего поделать с собой не может. Ему очень тяжело, а с сигаретой как будто — полегче.              Кто-то рядом закашливается.              Чан почти подскакивает, моментально туша сигарету и выкидывая её куда-то в окно. Сердце гонится, ускоряет свой ход, краснота пробивается к ушам, а мысли боязливыми жуками расползаются, никак не собираются во что-то дельное. Если это кто-то из учителей — ему конец. Если кто-то из одноклассников или других учеников — мало приятного, но терпимо.              Однако звёзды сегодня сходятся на его стороне: у раковин закашливается какой-то парень, разгоняя вонь никотина перед лицом. Чан с утихающей паникой взглядом впивается в чужое лицо, подмечая грубоватые, но привлекательные черты, достигающие плеч волосы.              Создаётся ощущение, что они уже могли раньше сталкиваться, но только где и почему?              — Извини, — решает взять диалог в свои руки он и пошире открывает окно, чтобы дым быстрее рассеялся. Когда парень наконец откашливается, тишина между ними стремительно наполняется неловкостью. — Можешь, пожалуйста, никому не рассказывать? — просто чтобы что-то сказать, не дать этой ситуации затянуться петлёй на шее.              — Не волнуйся, не скажу, — незнакомец ведёт плечом и подходит к раковинам. Звук потока воды нарушает сложившуюся тишину и сжатые в тонкую полоску губы Чана. Он тоже поворачивает смеситель — горячей воды, как всегда, нет — и тщательно моет руки жидким мылом с нотками яблока: оно должно помочь перебить резкий запах никотина.              Умывает лицо, ощущая как холодные капли на секунду зависают на ресницах, стекают к подбородку и опадают каплями. Мокрой ладонью зачёсывает волосы назад и уставляется на себя в зеркало. Усталое осунувшееся лицо, сухие губы и синяки под глазами, пробивающиеся даже сквозь плотный консилер, который чуть размылся от воды.              — Слушай, — начинает Чан, когда промаргивается, — от меня пахнет?.. — обернувшись, за соседней раковиной он не находит никого и замолкает.              Парня как след простыл.       

***

      Первую неделю после этого события Чан боится, что его сдадут, но ничего подобного не происходит. Жизнь возвращается в привычную рутину: занятия до самого вечера, потом репетитор и поздний ужин дома. Прорешивание типовых вариантов под режущей глаза настольной лампой, когда родители уже укладываются в постель.              Чан староста класса, и он должен быть одним из лучших, самым ответственным, чтобы оправдать свою должность.              Чан староста класса, и ему кажется, что он не выдерживает. И тогда между сухими губами вновь оказывается сигарета.              Чан ненавидит сигареты и себя за одной, но всё равно продолжает и то, и другое — курить и дальше влачить своё существование на последнем году старшей школы.              Когда сумерки сгущаются на улице, сквозь приоткрытое окно на пол приземляется пожелтевший листик. Чан вертит его меж пальцев и затягивается. Это отвратительно, лёгкие дерёт, но уже привычка — въелось в руки, в пряди волос, мозг.              Откуда-то раздаётся покашливание, и Чан проклинает себя, оборачиваясь. Выдыхает — тот же самый парень заглядывает через приоткрытые двери в опустевший класс. Он что, со встроенным датчиком на нарушителей школьного устава?              — Воняешь, — сообщает и толкает дверь чуть в сторону, проскальзывая внутрь. Шаги его едва уловимы, и на ногах вовсе не школьная обувь, а стоптанные кеды с повязанными на лодыжках шнурками. Ноги тонкие-тонкие — палки. Он многозначительно прибавляет: — На весь коридор.              Чана застаёт лёгкая растерянность, и он поскорее избавляется от сигареты, смыкая губы в извиняющуюся улыбку.              — Прости, спасибо, что сказал...              — Джуён, — подсказывает Джуён и доброжелательно щурит глаза. Они у него округлые, почти щенячьи.              Чан пожимает его руку — холодную, с паучьими пальцами.              Резко обдаёт ощущением единения, спокойствия: Чан чувствует — Джуён свой и точно не сдаст его. Почти мальчишеская, шальная улыбка тянет бледные губы.              — Пойдём, — Чан похлопывает по чужому плечу и выходит в ярко освещенный коридор. До индивидуального занятия по математике пять минут, но учитель всегда опаздывает, так что ничего страшного не произойдёт.              Оглядывается: в полутёмном классе за спиной остаётся только Джуён. Молчаливый тонкий силуэт. В полутёмном классе за спиной из освещения — только моргающая лампочка над доской. Тусклая.              Раз — и она погасает, оставляет класс в кромешной темноте. Один лишь свет уличных фонарей робко просачивается сквозь широкие окна. Чёрно-тонкий силуэт исчезает. Чан выдыхает, промаргивается.              Два — лампочка наконец загорается. Образ Джуён вновь чётко прослеживается. Он улыбается и в несколько шагов догоняет Чана, выходя из класса:              — Куда мы?              — До автоматов.              Они доходят до конца коридора и сворачивают. У лестничного пролёта два автомата с едой и напитками — популярное место у старшеклассников.              — Ты хочешь меня купить, хён? — Джуён уставляет свои щенячьи глаза на Чана и чуть склоняет голову.              — Да, — он выдерживает взгляд, а потом кивает на автомат. — Выбирай, что хочешь.              Джуён как будто подсвечивается изнутри и прилипает к стеклу:              — Я хочу всё.              — Не наглей, — Чан, уже ожидающий такого ответа, улыбается.              На весь пустующий этаж раздаётся шуршание яркой обёртки от дынной булочки. Джуён кривится, когда Чан предлагает ему купить сэндвич — «там же овощи».              Полупустая пачка сигарет в кармане смята вспотевшими пальцами. Чан скользит подушечками по гладкой упаковке, тактильно считывает надпись «курение убивает», а ниже — выведенное курсивным шрифтом название марки.              Когда Чан выходит из своих мыслей, на другом конце коридора раздаются гулкие шаги — наверное, его учитель математики.              — Мне пора... — начинает Чан, вставая со скамьи, но замолкает. Рядом — уже опустевшее место и только пустая обёртка из-под булочки. Он вздыхает и выкидывает её в урну неподалёку, прежде чем зайти в класс с тихим извинением за опоздание.       

***

      Кашель, кашель, кашель — он преследует Чана повсюду, стоит ему только где-то закурить на территории школы.              Хрипы, почты задыхающиеся вздохи — иногда Джуён кашляет слишком пугающе, и Чан начинает подозревать в нём астматика. Закуривать в таком случае — себе дороже, он же не хочет получить обвинение в убийстве человека.              Ли Джуён — попытка найти его имя в рейтинге учеников не увенчивается успехом: он явно не возглавляет список, но и в конце отстающих не числится.              Когда Джуён снова закашливается, Чан по какой-то инерции тушит сигарету об себя и почти не шипит от боли. Только выбрасывает окурок и споласкивает руку под холодной водой. Этот жест остаётся не замеченным, или только так кажется.              — Ты такой напряжённый, — говорит Джуён, и Чан тяжело вздыхает: он и сам это прекрасно знает.              Поднимает взгляд на тощую бледную фигуру — сегодня меж губ Джуёна зажата палочка от чупа-чупса, а сладкая конфета чуть оттягивает левую щёку.              Чан усмехается:              — Мне кажется, туалет не лучшее место для еды. — Тем более тут так воняет, просто ужасно. Чану хоть нос до сих пор забивает резь никотина, но Джуёну ведь нет.              — Знаю, — Джуён кивает и вынимает сладость изо рта. — Я пришёл на запах сигарет. Думал, что встречу тебя.              — Хотел снова отругать и поучить жизни?              — Да нет же, — он пожимает плечами. — Просто поговорить. Мне скучно.              Они проводят половину урока на подоконнике в туалете. Почти не разговаривают — действительно, просто сидят. Джуён болтает ногами, достаёт откуда-то из карманов брюк сосательную конфету в прозрачной обёртке, предлагает Чану. Тот отказывается.              В мужском туалете на третьем этаже почти всегда пусто, потому что тут сломано три кабинки. В мужском туалете на третьем этаже подтекают трубы: ритмичные звуки капающей воды нарушают царящую тишину, а ещё полнят ржавую лужицу под раковиной. По навесным квадратикам потолка ширится и растекается пятно неизвестного происхождения — конденсат, наверное. А ещё тут стоит неприятная почти до рвоты вонь. И сладкий-сладкий ароматизатор, плохо справляющийся со своей задачей.              Мужской туалет на третьем этаже вообще негласно на ремонте и сюда ходят только в экстренных случаях. Или чтобы покурить, как Чан. А Джуён...              Почему он здесь?              Джуён тихо-тихо мычит мотив какой-то полузнакомой песни и бросает взгляды на Чана. Штанины брюк его в сидячем положении чуть приподняты, оголяя лодыжки, повязанные шнурки кед. Иногда их коленки соприкасаются, и Чана пронзает невнятными мурашками.              Джуён любит смотреть не только на Чана, но и пристальным взором изучать отвратительный туалет, пока они сидят у открытого нараспашку окна — чтобы хоть немного дышать свежим воздухом, очевидно.              — Как ты думаешь, почему здесь так воняет? — из раза в раз спрашивает его Джуён. Чан пожимает плечами: он уже воспринимает эту фразу, как подводку к предстоящей шутке.              — Не знаю. Мне кажется, сюда даже уборщицы не заходят, раз туалетом никто не пользуется. Видишь у раковины грязный след от обуви? Это я его оставил две недели назад.              Джуён улыбается:              — Видишь то пятно на потолке? — и поднимает взгляд к пятну, точь-в-точь расплывающемуся над самой крайней кабинкой, над которой даже свет не горит.              — Вижу, — кивок.              — Я для себя решил, что там труп. Поэтому так и воняет, — и Джуён прям-таки светится от гордости за своё гениальное предположение.              — Как мило, —Чан присвистывает. Он думает, что вонь обусловлена обычным запахом общественного мужского туалета, который плохо и редко убирают, но опровергать теорию Джуёна, которая звучит в разы интереснее, не хочется.              И так тянутся недели.              Влюбится в их посиделки оказывается совсем несложно — проникнуться тишиной и спокойствием между ними, полюбить полукасания и чужой сладковатый запах конфет, прожечь на подкорке памяти острый профиль Джуёна: нос с горбинкой, выступающий подбородок, очерченные скулы. Джуён — бледная-бледная скульптура периода античности и древнегреческих богов, любовно вырезанная умелым мастером из грубого камня.              Джуён — прогульщик с непослушным нравом и длиной волос не по уставу, сидящий рядом-рядом и заглядывающий каждый раз Чану в глаза, когда они заговаривают о чём-то.              Чан старается меньше курить: ради себя в первую очередь — пытается убедить кого-то он. Но это не правда — для Джуёна, конечно.              Из них, наверное, выходит странная парочка: Джуён явно младше с вечным хрустом конфет на зубах, а Чан измотаннее, мрачнее с незажжённой сигаретой меж пальцев.              Избавляться от привычки курить — мучительно. Это как бороться против самого себя, против въевшихся ядом рефлексов. При стрессе хочется почувствовать горечь на губах и огонь в лёгких, но он только достаёт сигарету и долго-долго мнёт её, потом начинает отрывать по кусочку, крошить меж пальцев, вспарывать ногтём внутренности.              Кашель Джуёна прекращается, а ломка Чана по никотину — нет.              Возможно, он бы и смог отпустить губительную привычку, если бы осень не начала клонится к холодам, а экзамены — подбираться к горлу.              Когда Чан уже четвёртый день подряд задерживается в школе до шести вечера, чтобы подтянуть грамматику английского, ему становится плохо. Он просто смотрит на толстенный сборник с заданиями перед собой, смотрит на перечёркнутые ответы и хочет плакать. И пускай экзамен вместе с грамматикой английского катятся к чёртовой матери.              — Подумай ещё над этим заданием, у тебя три ошибки. И если я не успею вернуться, приступай к следующему, — говорит рядом учитель, хмыкнув, и Чан послушно кивает. Ему хочется не плакать, а — рыдать, впадать в бесконечную истерику.              Учитель подхватывает кошелёк со своего стола и удаляется из класса, оставив Чана, как прилежного ученика, в одиночестве разбираться со своими ошибками и учится на них. Наверное, он пошёл купить сэндвич и холодный чай в автомате, чтобы съест их в учительской за болтовней с другими задержавшимися коллегами.              Когда чужие шаги отдаляются, Чан уже не видит ничего перед собой. Он соскакивает с места и вылетает из класса, забегая в уже такой знакомый мужской туалет на третьем этаже. Ощущения выворачивающихся мышц не проходит, а только усиливается с каждой минутой. Из-за вони начинает скручивать желудок и подкатывать ком тошноты к горлу. Чан умывается ледяной водой из-под крана, зачёсывает мокрой ладонью чёлку назад и смотрит на свои выраженные круги под глазами. Воздуха всё равно как будто мало: он бросается к окну, по пути наступив в ржавую лужицу у стены и выругавшись. Распахивает насколько возможно, чтобы сделать глубокий вдох.              Морозный воздух резко врывается в лёгкие, обжигая ноздри и носоглотку. Совсем скоро должен пойти звенящий снег — это чувствуется.              Чан нащупывает в кармане сигарету и почти истерично сжимает её в пальцах, упираясь лбом в ледяное стекло.              Грубо стриженные ногти больно-больно впиваются в ладонь.              Нет. Нельзя, чёрт возьми.              Джуён, Джуён, Джуён... Ему срочно нужен Джуён, обладающий каким-то заразительным умиротворением временами.              И Джуён появляется: он ступает, как всегда, неслышимо, но приносит с собой сладковатый запах, перебивающий неприятную вонь в уборной.              Джуён скользит мягко-мягко и забирает раскрошенную сигарету из ослабевших рук Чана, чтобы выкинуть её в урну.              — У тебя есть конфеты? Мне срочно надо что-нибудь съесть, — немного неловко признаётся Чан, пытаясь скрыть своё отчаяние и накатывающую истерику. Кажется, сосательные конфеты — неплохая замена раковой палочки во рту, когда только бросаешь курить.              И если в остальные дни у Джуёна на дне карманов всегда находилось что-то сладкое, то теперь он лишь разводит руками, жуясь и выдувая несуразный пузырь жвачки.              Он облизывает бледноватые губы и встречается взглядом с Чаном. Почти смеётся, шутит над его горем, когда говорит с улыбкой:              — Хочешь, вместо этого поцелуемся, хён?              Чан морщится, хочет выплеснуть накопившееся раздражение, но затем вдруг — выдыхает, кладёт ладонь на чужое плечо. И тянет,              и, действительно, целует.              Их первый поцелуй выходит внезапно, буйно, со вкусом выдернутой чеки из гранаты. Джуён улыбается, Чан — злится. Его вообще сложно вывести из себя, но это день постарался на славу. Фраза Джуёна — окончательное усилие на спусковом курке.              Их первый поцелуй выходит грубовато, неумело. Выходит сладко: со вкусом клубничной жвачки во рту Джуёна.              Чан зарывается пальцами в чужие чуть вьющиеся волосы, перебирает их, немного оттягивает.              Когда они отстраняются, губы Джуён красные, опухшие. У Чана, наверное, точно такие же.              В этот день они говорят даже меньше обычного, больше — целуются. Сидят на подоконнике и делят один долгий нескончаемый поцелуй, или же — бесчисленную череду коротких, когда они едва-едва разъединяют губы. Джуён улыбается и спрашивает его в эти секунды: «Как ты думаешь, почему здесь так воняет?». Но Чан не хочет слушать очередную шутку про труп в туалете, не хочет обсуждать неприятный запах, и поэтому — притягивает, целует, любит...              Чан безбожно опаздывает: он не успевает до прихода учителя, но оправдывается плохим самочувствием. Ему не особо верят, но и устраивать разборки ни у кого нет сил.              И снова: бесконечные варианты, типовые здания, решения, решения и ошибки.              А потом...              Джуён исчезает.              Он не появляется ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, и Чан начинает всерьёз волноваться.              Они никогда не договаривались о следующей встрече и всегда сталкивались по молчаливой условности почти в одной и то же время — пустой туалет и только они вдвоём.              И вдруг — Джуён не приходит, когда Чан заглядывает в уборную в их привычное время, чтобы увидеться.              Но они никогда не договаривались, и это вдруг ощущается слишком остро.              Может быть, Джуён заболел?              Чан пытается остудить свой пыл этой мыслью, но исчезновение Джуёна всё равно никак не выходит из головы. И тогда приходит время действовать: поиграть в детектива и выяснить — кто такой Джуён вообще.              Он снова возвращается к рейтингу учеников, но проведя перед ним добрые двадцать минут и так и не найдя нужное имя, бросает это занятие. Действует радикальнее: заглядывает в кабинеты классов, спрашивает у своих многочисленных знакомых, не знают ли они Джуёна. Таким образом, Чан находит в школе целых трёх Джуёнов, но ни один не оказывается нужным, не оказывается его.              Чан отчаивается. Он начинает расспрашивать учителей и врёт что-то несуразное про совместный проект и забытый кошелёк. Но те лишь разводят руками — никакой Ли Джуён на данный момент не числится в их школе.              С кем именно он, чёрт возьми, целовался, с кем общался всё это время?              С кем, если Ли Джуёна попросту не существует?..              У Чана на носу экзамены, но на сердце лишь тревога, горький привкус недосказанности. Джуён ведь вообще не говорил ему ничего такого, даже намёка не давал на пропажу... Чан напрягает память, пытаясь вспомнить вскальзывающие слова из чужих губ:              «Хён... Как ты думаешь, почему здесь так воняет?»              «Не знаю»              Он застывает, покрывается холодком изнутри и не дышит почти. Только слегка-слегка.              «Видишь пятно на потолке?»              Чан срывается со своего места: бормочет только еле внятно учителю про больной живот и вылетает за дверь класса.              На улице сгущается день, перетекая в ноябрьский вечер. Через две недели они пишут экзамен, к которому готовились все три года.              Чан вваливается в мужской туалет на третьем этаже.              «Вижу»              Подходит вплотную к сломанной кабинке в углу. К той самой, над которой расползлось пятно. Сглатывает и тянет за ручку. Опускает крышку унитаза. Встаёт на неё.              И поднимает взгляд вверх.              «Там труп»              Чан напрягается и сдвигает вбок навесную плитку потолка. В нос тут же ударяет тошнотворный запах; из дыры в потолке на пол падают жирные белые личинки насекомых, опарыши. Чан сгибается пополам, его рвёт.              Кажется, он нашёл Джуёна.              И источник гнилостной вони заодно.       

***

      «Несчастный случай»              «Дети просто игрались»              «Это было преднамеренное убийство»              «Или, может, далеко зашедший буллинг?»              Говорят многое и долго, и громко.              Чан не хочет углубляться в детали и пытается держать себя в стороне, хотя его любят облеплять в коридоре и расспрашивать-расспрашивать-расспрашивать...              Громче, конечно, плач родителей, хотя этому уделяется всё же второстепенное внимание. Они благодарят Чана за то, что он нашёл их сына, но такая благодарность — себе дороже. Зарезаться бы от неё, откупиться и забыть.              На свежую могилу Джуёна Чан приносит конфеты и клубничную жвачку. Госпожа Ли шмыгает в платочек и сипло говорит, что это были его любимые. Чан почти отвечает: «Я знаю», но сдерживается. Чан вообще Джуён знать никогда не должен был — между их классами разница три с лишним года.              В начале декабря Чан сдаёт экзамен и последний раз заходит в школу. По всем канона он должен быть счастлив, но на душе почему-то тяжело, мрачно. За окном метёт метель. Вечереет.              Чан поднимается на третий этаж по пустынному коридору и осторожно обходит заграждения, не пускающие к мужскому туалету. Он игнорирует и табличку на двери: «Не входить. Ведётся ремонт».              Внутри как будто всё так же — только бетонная пыль и снятые наполовину потолки, немного строительных материалов. Вони нет. Только запах ароматизатора.              Чан подходит к окну, достаёт из кармана смятую сигарету и закуривает.              Выпускает дым.              Впервые за долгое время никто позади не заходится в кашле от никотина.              И самое страшное, что              Чан знает почему.