paint me red

      — Ори давай, иначе ты не захлебнёшься, — голова Уёна в нескольких сантиметрах от до краёв наполненной кровью ванны, его губы крепко сжаты. Кончики волос мокнут.       — Я не могу начать орать просто так, — шипит он в ответ. — Пасть сама захлопывается. Я больше не человек, помнишь?       — Ну давай тогда искать рычажок, — затылок настойчиво тянут наверх, и Уён выпрямляется, переставая упираться в холодный чугун.        Обманчиво ласково Хонджун обвивает талию рукой, покачивающимися шагами тянет за собой вглубь комнаты. Расстёгивает рубашку, пока к нему разнузданно жмутся ягодицами, гладит, будто что-то прощупывая, и без какого-либо предупреждения выпускает когти прямо под кожу в области солнечного сплетения. Рефлексы приказывают Уёну согнуться, но Хонджун приказывает обратное: удерживая за голову, заставляет её запрокинуть. Заталкивает руку глубже, бесцеремонно раздвигает когтистые пальцы. Какие-то из давно не используемых внутренних органов очевидно пострадали. Заживающая плоть сжимает собой пальцы и немедленно разрывается Хонджуном снова, разгоняя агонию по телу Уёна. Вопреки ожиданиям, тот не кричит, и даже не шипит: выгнул грудь ему навстречу и тяжело дышит по старой привычке, сухо хрипя на выдохе, добавляя тем самым сокращения пробитой диафрагмы к движениям Хонджуна.        — Я тебе сейчас все внутренности перемешаю, — клокочет бархат низкого голоса из-за спины. — Может, всё-таки покричишь для меня?       — Молчишь…— вынимает руку из него, освобождает вторую, цеплявшуюся за загривок. Уён дёргается, чтобы высвободиться — инстинкт самосохранения даёт о себе знать непрошенным гостем, чему он сам не рад. Его тут же останавливают властные прикосновения к торсу, по обе стороны, чуть ниже груди. Ладони Хонджуна расположены симметрично, держат крепко и однократно сжимают рёбра, движением сильным и резким, как удар молнии. Последующими раскатами грома слышится множественный хруст.       — Будем надеяться, что я ничего тебе не раскрошил, — шепчет, насмехаясь, и оставляет несколько борозд укусов на шее.        Из Уёна вырывается скулящий стон, и он опускается на колени. Его лёгкие сейчас будто лопнули, подобно паре воздушных шаров. Тупую боль в заживающей груди перекрывает горячее пощипывание повреждённых рёбер. Он чувствует каждую трещинку, чувствует, сколько сил уходит её заживить. И всё это ощущается необъяснимо прекрасно: язычки пламени боли вихрятся в одном танце с огоньками вожделения, и вместе они выжигают всё вокруг. Уёна планомерно доводят до состояния, когда в голове не останется ни одной мысли, кроме оголтелой похоти, постоянно борющейся за внимание с желанием выжить. Он хочет быть разрушенным настолько, что ещё немного — и его вообще не станет. Исполнить такое желание было под силу господину Киму. И только ему.       Изящный ботинок на невысоком каблуке приземляется своей подошвой на пах Уёна. Руки сами собой сводятся за спиной, неосознанно он выворачивает себе запястье и рычит, запрокинув голову. В расстёгнутой рубашке, истекающий собственной кровью от дыры в туловище, с переломанными рёбрами и чёртовым ботинком между ног. Всё ещё не орёт, чтоб его. Слишком ему хорошо. В связи с этим подошву сменяет каблук.       — С-с-сука… — тихо шипит Уён, прокусив себе губу.       В ответ получает пощёчину. Ничуть не больно, лишь настоятельная просьба замолчать — сейчас Хонджун примет от него исключительно крик. Пока Уён извивается под его каблуком, думает, как же всё-таки заставить его закричать. Нужно быть умнее. Человеческая боль ему приятна. Впрочем, он в этом не одинок. В голову приходит мысль, вероятно, не отвечающая главной цели — заставить сосунка искренне заорать — но тем не менее, очень волнующая. Уён слишком занят своим собственным удовольствием, чтобы заметить перемену во взгляде Хонджуна с надменного на лукавый.       Заострённый носок ботинка ударяет в промежность, прежде чем его владелец снова оказывается за спиной Уёна. Они договорились не отрывать конечности, но прямо сейчас хочется безумно.       — Вставай, — специально торопит и не даёт насладиться сходом волны боли. — Хорошо сделаю. Пожалуйста.       Если Хонджун просит так, это означало, что он действительно сделает хорошо, мастерски. Правда, между делом будет очень и очень больно. Но едва ли это является проблемой. Пока Уён исполняет его просьбу, Хонджун ненароком замечает, как много осталось в нём человечьего. Они даже с колен поднимаются по-разному: Уён зачем-то помогает себе руками.       Как бы то ни было, разнящаяся механика движений не путает его карт, и он пугающе быстро делает то, что задумал. Методичным ударом воистину убийственной силы ломает берцовую, безучастно даёт упасть и не позволяет встать, удерживая беднягу лишь одной ладонью, манерно расправленной на груди. С оттопыренным, мать его, мизинцем. Перестав ощущать сопротивление, переключает внимание на результат своей работы: кость разорвала ткань брюк и выглядывала белоснежным островком посреди чёрной глади.       — Какая неприятность, — ни капли сожаления в голосе, — её надо бы вправить, да?       Уён тяжело жмурится, пытаясь обуздать новый слой нарастающей боли. Такая агрессивная регенерация отнимает слишком много сил, и его ресурсы стремительно близятся к исходу. Хонджун намерен его иссушить, оставить в мгновении от потери сознания, обнажить чувства так, как любым другим способом не получится.        Одна его рука бродит вдоль повреждённых тканей, усиливая пульсирующую боль, передававшуюся от ноги по всему телу. Другая издевательски жеманно вытягивает шнурок завязок его брюк, и Уён, всё ещё с закрытыми глазами, приподнимает бёдра, чтобы помочь освободить себя от лишней одежды, пусть и не полностью. Хонджун подумал о нём слишком уж плохо — Уён держался. Сейчас ему это было даже на руку.        — Думал, кончишь от сломанных рёбер или от моего ботинка.       Такие вещи действительно могли заставить Уёна кончить нетронутым, что приводило Хонджуна в крайнюю форму эгоистичного восторга. Ему нравилось иметь возможность так воздействовать на Уёна. Дело было не во власти или подчинении. Их секс говорил на языке, на котором могли говорить немногие бессмертные.       — Я… я тоже так думал.        — И что же случилось?       — Ты молчал.       — Ох, я исправлюсь, — говорит это с жуткой улыбкой, прокалывая обнажённым клыком подушечку большого пальца, чтобы начать стимулировать ей головку. Спина Уёна выгибается, от голых стен эхом отражается громкий измученный стон, а улыбка Хонджуна становится шире. И коварнее.       — Тебе придётся сделать выбор, Уёни. К сожалению, с тобой может остаться только одна моя рука. Первая может вправить эту несносную кость, а вторая… думаю, ты давно уже заслужил кончить.       — Но если ты отрубишься… — добавляет немногим позже, пока не отняв ни одну из рук. — Десятилетия будешь собирать себя по кусочкам. Богом клянусь. Этими же руками разорву, — сжимает член крепче и, не оглядываясь, безошибочно надавливает на место перелома.       Уён не задумывается ни на секунду:       — Нахер кость.       — Как скажешь, — он разрезает клыком свой палец, чтобы использовать кровь как смазку, но, также не глядя, задевает ногу так, что Уён бьётся затылком о деревянный пол и наверняка оставляет за собой вмятину.       Придвигается ближе и ослабляет завязки своего ворота. У Уёна нет сил на него смотреть, его сознание сейчас — нить накала от ноги до члена, которая вот-вот лопнет. Зато Хонджун любовался упоенно. Видел каждую мысль под его висками, видел, как голод менял черты лица, видел каждый очаг регенерации и то, как она угасала, капля за каплей. Дыра под грудиной практически затянулась кожей и странно собой манила.       — Как думаешь, я смогу выебать тебя туда? — работа над ошибками. Теперь он не замолчит. И сделает всё, чтобы Уён об этом не пожалел.       Тот моментально понимает, что он имеет в виду, хотя хотел бы ошибиться:       — Ёбнутый. Тебе совсем что ли всё равно, какая дырка?       — Ну это же всё ещё ты. Дашь разок присунуть?       Уён молчит. Скорее всего, из последних сил старается оставаться в сознании. Совсем ненадолго хватило. Всё ещё человечишка.       — Давай новый уговор, — похлопывает по щеке, — я поставлю кость на место и немного подвигаюсь. Там. За это ты сам скажешь мне, как хочешь кончить.       Что-то нечленораздельное раздаётся в ответ.       — Да или нет? — терпение Хонджуна подходит к концу, едва успев начаться, и хватка вокруг члена усиливается перед тем, как насовсем прекратить движение.       — Я тебя за это трахну, — хрипит Уён. Надо же, даже в таком состоянии делец.       Их сделки ничем скреплять не нужно, поэтому Хонджун возвращается к голени. Замечает, как его руку на члене Уён сменяет своей. Его приоритеты предельно понятны.       Не менее методично по сравнению с нанесением перелома, вправляет кость и облизывает рану, выпуская побольше яда. Уёни заслужил. Опускается к его грудине. С мясом отдирает кусочки кожи вокруг ран, пока Уён надрачивает себе, уже практически насухую.       — Подготовлю, как смогу, — бормочет он, решетя клыками кожу вокруг. Своего рода анестетик.       Запускает руку, в этот раз высвобождая когти уже внутри. Без впустую сосущего силы открытого перелома, Уён под ним значительно оживился и возобновил свои измождённые стоны. Музыка для его ушей.       Хонджун обещал себе трепаться без умолку, но теперь не может выдавить из себя и слова. Он никогда не делал ничего подобного, отчего его мышление в мгновение сделалось примитивным и туннельным. А он наивно полагал, что его больше нечем удивить.       — Приподнимись.       Достаёт член наперегонки с регенерацией Уёна, толком не раздевается и побыстрее пристраивается. Когда входит в плоть, издаёт такой громкий стон, какой сам от тебя в жизни (и по её окончании) не слышал. Тело будто вытянулось в струну оголённого нерва. Двигается медленно, чувствует, как регенерирующие ткани хаотично обхватывают его головку и выталкивают из Уёна. Сейчас он не может помешать этому когтями, да и не хочет: встречное движение приятно. Входит совсем неглубоко и толкается бездумно, затерявшись в собственных мыслях, пока его темп не сбивают сокращения, источник которых он определяет лишь несколькими секундами позже. Он совсем забыл про Уёна, который между тем кончил от того, как он трахал его внутренности. Решает, что нужно остановиться, и вынимает с немногочисленными словами:       — Блять. Пиздец, — нависает на вытянутых руках и пытается собраться с мыслями, смотря невидящими глазами перед собой.       — Помнишь, что ты мне обещал? — поднимает голову Уён, не давая опомниться. Позволяет себе мстительность и возвращает должок, но взгляд его заворожённый и некотором роде почтительный.       — Помолчи.       — Ладно, — отвечает наигранно безразлично и выбирается из-под Хонджуна, чтобы взять его член в рот. Поваливает его на пол, и тот поддаётся легко. Заметно, что правая нога выполняет движения значительно хуже. Уён прекрасно знает, какой он на вкус, но это всё ещё безумно возбуждает. Не чувствуй он пульсирующей дыры меж его рёбер, он бы не поверил в то, что произошло только что.       Тем не менее, у Хонджуна несовпадающие планы.       — Завязывай.       Губы непослушно смыкаются вокруг головки, язык слизывает кровь, предэякулят и частички своей ткани.       — Ты оглох? — откидывает от себя как пушинку, однако её приземление лишено всякой грациозности.       — Сегодня я хочу кончить там, — кивает в сторону ванны, — с тобой на моём члене. И только так.       — Ты… трахнешь меня прямо там?       — Иначе для чего она здесь стоит. Но это надо заслужить. Ты так и не закричал, помнишь?       Зашнуровывает брюки, пока медленно, крадущимися шагами, подходит к Уёну. Тот выглядит совсем потерянным, чем малость раздражает. Недобрая улыбка возвращается:       — Рассчитываю на твоё сотрудничество.        Играючи сползает по стене и разводит ноги шире, достигнув пола. Хлопает по бедру и смотрит на Уёна. Простая команда. Он занимает своё место, и Хонджун плавно тянет за плечи, позволяя откинуться на себя. Правая рука соскальзывает и ведёт по ткани рубашки до запястья. Кончиками своих пальцев следует по фалангам.        — Покажи мне свои коготочки, — не чувствует и толики усилия под своими пальцами, и это злит, — не забывай, кто тебе их дал.       Уёну, кажется, впервые за их сегодняшнюю игру страшно. Он наконец понял то, что понял Хонджун несколькими минутами ранее. В горле застревает ком — ему всё ещё тяжело сделать это самостоятельно, будучи не спровоцированным инстинктом. Такой оттенок собственного бессилия ему совершенно не по вкусу.       — Помоги, — шепчет он умоляюще, искренне надеясь, что Хонджун поймёт его правильно. Он совершенно точно не сможет сделать над собой такое усилие, не сейчас, но он очень хочет выполнить то, о чём его просят.        — Ничего без меня не можешь.       — Да, хён… — он на пару секунд теряет связь с реальностью, и его голова совершает бесконтрольный кивок.       — Забыл, что я сказал… — шипит Хонджун ему на ухо. — Прощаю в последний раз, потому что ты покладистый сегодня.        Подставляет ему своё запястье и придерживает длинноволосую голову. Говорит одно, но делает немного другое. Любит.       — Кусай.       — Можно?        — Давай же.       Кусает осторожно, пока Хонджун совсем незаметно покачивает его, уткнув нос в макушку. Уён этого не вспомнит.        Даёт ему ровно столько крови, чтобы привести в чувство, не больше. Но и этого достаточно, чтобы вместе с клыками Уён выпустил когти. С его рефлексами было презабавно играть. Как заводная кукла. Даже не хочется учить его их подавлять.       — Ну что? — Хонджун перебирает своими пальцами пальцы Уёна, так, будто это струны.       — Что?       — С каким прощаемся?       — А есть разница?       — Может, тебе какой-нибудь больше остальных не нравится. Отрастишь новый.       — Любой. Быстрее, — выпаливает Уён и, жмурясь, стискивает зубы.       Хонджун хватается за выбранный коготь, тянет изо всех сил, но тот остаётся неподвижным — обретённое после обращения не так податливо. Он мог только представить, насколько это больно: сам он терял лишь клык в сражении, и именно это привело его к умозаключению, которое он испытывал сейчас на Уёне.        Вырванный коготок в ладони Хонджуна достался ему ценой заметно ослабевших мышц предплечья, но игра стоила свеч: Уён ещё не закончил набирать бесполезного воздуха в легкие, как его голова оказалась окунутой. Крик тотчас сменяется чем-то, напоминавшим попытки вдохнуть. Пузырьки воздуха быстро прекращают тревожить собой поверхность, и Хонджун также резко отдёргивает Уёна от ванны.       Уён осознаёт, что закричал, лишь ориентируясь на последовавшие за этим действия Хонджуна: он не слышал собственного голоса, не ощущал себя в пространстве — адская боль застелила всё. Кажется, на пару мгновений он потерял связь со всеми органами чувств до единого: он остался один, в лишенном света вакууме боли.       Откуда-то издалека горло разрывает давно позабытое ощущение, и оно тянет за собой обратно в реальность. Он не кашлял лет сто. Но теперь эти сокращения приносили удовольствие наряду с дискомфортом: что-то чужеродное терзает его изнутри, но поскольку это кровь, поверх хаоса самоощущения растекается сладость, дающая силы чувствовать боль сильнее. Замкнутый круг. Он снова опускается на колени. Долго не использовавшаяся дыхательная система находится в агонии коллапса. Его лицо алое от крови, и краем глаза он замечает, что Хонджун смотрит на него, облизывая клыки. Вертит в руках его чёртов коготь.       — Ах. Сука. Ким Хонджун, — сквозь облегчившийся приступ кашля смеётся Уён, и, оказавшись рядом, притягивает к себе за волосы. Вгрызается поцелуем. Кусает первым, но Хонджун не отстаёт, и через мгновение их кровь перемешивается у них на языках. На лице Хонджуна появляются красные разводы, по его сжатым пальцам течёт кровь с волос Уёна, окрашивая манжеты его блузы багряными пятнами. Начинает облизывать его лицо, нет-нет, но задевая клыками и оставляя порезы. Уён давно запустил руку ему между ног, но действовать хоть сколько-нибудь сосредоточенно становилось всё сложнее. Вампирская кровь вперемешку с человеческой бьёт ядерным взрывом по рецепторам, кипятит жилы, опустошает голову и глушит рефлексы, добавляя ворох ощущений к тем, что и так разрывали сознание и тело Уёна.        Когда Хонджун, намеренно или нет, распарывает себе нёбо о чужие клыки, Уён в моментном экстазе теряет равновесие, и хоть Хонджун машинально подхватывает его, собственная забота тут же постылеет — надо было дать упасть, это не вопрос жизни и смерти. Отталкивает его от себя, оставив кусочек губы в своих зубах.       — Совсем отупел, — авторитет хищника поколеблен, и теперь он в ярости.       По шее Уёна стремительно бегут струйки крови, он все ещё немного дезориентирован и больше всего хочет продолжить поцелуй. Злоба Хонджуна сейчас его совершенно не заводит. Тот же сплёвывает в сторону и даёт знать, что великодушно даёт фору. У Уёна против него ноль шансов: он медленнее, моложе, двигается как человек, и его слишком легко отвлечь.       — Давай, побегай от меня, — окунает палец в кровь и манерно дегустирует, дразня прикосновениями к губам. Свежая. Ни одного антигена, сладкая. Уёну такая нравится больше. Он очень постарается затолкать её ему в каждую доступную щель. Его глупая глотка — только начало. Пусть Хонджун самолично и воспитал его наглухо отбитым садистом, но, если бы в нём этого изначально не было, ничего бы такого не происходило и сейчас.       — Нахер иди, — яростные чёрные глаза смотрят исподлобья. Не боится. И играть не хочет. Пусть так.       — Выхватишь сейчас.       — Весь дрожу.       Спина с треском ударяется о стену, оставляя расползающийся трещинами след. Пальцы смыкаются на шее, и Уён рычит утробно, так, чтобы Хонджун чувствовал кожей эту вибрацию связок. Нравится. Хватка становится сильнее. Уёну не нужно дышать, но момент, когда его пятки отрываются от земли, творит с его мозгом что-то невероятное: будто фантомное кислородное голодание подарило ему предсмертный делирий. Не занятой асфиксией рукой, Хонджун проводит когтём по левому запястью Уёна, оставляя тонкий и ровный надрез, словно воспользовавшись канцелярским ножом. Обильная кровопотеря обеспечивается тем, что едва ранка затягивается, коготь проводит по слабому месту снова. Но у Уёна в голове сейчас осталось ровно две мысли, и обе они заключались в том, что сейчас ему непередаваемо хорошо.        Если он не хочет довести до очередного обморока, Хонджуну стоит остановить хотя бы одну из пыток прямо сейчас. Позволить довести себя до состояния в шаге от непоправимых последствий, уничтожить и подобие инстинкта самосохранения — самый красивый жест, который он мог себе вообразить, но он также накладывал ответственность. У Хонджуна её перед Уёном всегда было больше, с первого дня их встречи, даже когда наступала очередь Уёна доминировать.        Так и сейчас, пока сознание Уёна сузилось до существования в виде одного нейрона, бесконечного треплющего центр удовольствия, жизнь покидала его незаметно от него самого. Состояние редкое, ювелирно достижимое и сладкое до невозможности.       Хонджун перестаёт истязать запястье. Не спускает глаз с лица Уёна, который будто достиг нирваны. Каждый раз такой. Прекраснее не бывает.       Размыкает пальцы постепенно. Придавливает своим телом к стене, без лишних слов давая прийти в себя. Теперь можно заняться чем-то менее возвышенным. Эту струну ему сегодня больше не задеть.       Приходится приложить усилие, чтобы не ласкать длинных вороных волос. Вместо этого, без какого-либо определённого умысла складывает палец ему на губы, немного водит, а затем надавливает, на что в ответ получает глубокий укус. Уён добросердечно оставляет мясо болтаться на кости.       — Член ты так же кусать будешь? — подыгрывает, откликаясь на смену настроения.       Уён перемещается за спину Хонджуна и оставляет ещё один укус на ушной раковине: клыки легко пробивают хрящевую ткань насквозь. Плотно сжимает зубы и мотает головой из стороны в сторону. Руки тянутся к шее.       — Я оболью его кровью, — шепчет в растерзанное ухо, — и буду лизать, как леденец, покусывая твои яйца. Будешь долго не кончать — оторву одно.        Хонджун скрипуче стонет, пока Уён толкается в него, схватившись за кадык. Жаль, что не сможет выпустить когти прямо сейчас.        — Укушу его прежде, чем он в меня войдет. Трахнешь меня своей кровью? Любишь рвать мне жопу, так что наша кровь перемешается уже внутри меня.       — Блять, Уён…        Спины Хонджуна касается что-то странное. Тяжёлое, холодное… херов пистолет. Где он его, чёрт возьми, спрятал? Каждая область тела Уёна была в поле его зрения, под его руками. Проведённый, он улыбается.       — На колени давай, — не в силах скрыть ликования в голосе, Уён становится перед ним, целясь ровно меж бровей. Одного беглого взгляда достаточно, чтобы понять — заряжен серебром. Хонджун повинуется.       — Соси.       Противится и, будучи недвижимым, смотрит с вызовом. Напрашивается. Оголтело.       — Я выстрелю блять, если стараться плохо будешь, — Уён присаживается на корточки, чтобы сообщить дальнейшую информацию поближе, — и выебу в оставшуюся дырку.       Аргумент убедительный. Хонджуну приходится приподниматься на коленях, чтобы насадиться поглубже. От мысли, что Уён может выстрелить в любой момент, член подёргивается, и он, заглатывая всё сильнее, смотрит в опустевшие от голода глаза.        Уён не мог перехватить контроль в этой игре честной борьбой, но, к счастью, он и не был сторонником таких методов. Господин Ким на коленях был восхитителен, а заполучить его было ой как непросто.       — А может, мне выстрелить тебе между ног, м? — надавливает стволом наперекор движениям Хонджуна, намеренно лишая ритмичности. — Заживать будет так долго, что ты смиришься с ролью моей дырки. Знаю, что ты более ебливый, чем гордый.       Хонджун сводит ноги в поисках хоть чего-нибудь.       — Подтверждаешь мои слова.       Уён видит, как из глаз напротив постепенно пропадает фокус. Складочка меж бровей портит его идеальный лик. Хонджуну становится тяжело держаться даже на коленях, и Уён не может отказать себе в удовольствии понаблюдать за тем, как силы его покидают.       — Ты правда ничего не почувствовал? Вся кровь от головы отлила? — отводит пистолет, надувает губы и сводит брови, дразня бессовестно. Ему удалось провести господина Кима, удача невероятная. Он скорее думал о том, куда ему затолкают смазанный вербеной пистолет, едва Хонджун почувствует знакомый запах или, на худой конец, вкус.       — У того, чтобы принимать небольшие дозы, есть свои недостатки, да? — осмотрительно отталкивая оружие подальше, располагает голову Хонджуна на своих коленях. Он не нуждался в мягкой поверхности, но человеческий уклад мыслей забронзовел во многих аспектах его поведения. — Совсем перестаёшь их замечать.        Хонджун прикрывает глаза, не разводя нахмуренных бровей и последнее, что он видит — довольную улыбку Уёна над собой.       — Моя очередь, — шепчет тот немного устрашающе.       Целует безвольные губы, голодно исследует обмякшее тело — забирает сам всё то, что ему не давали. Старается не думать о том, что в каком-то смысле он действует аморально. Об этом они не договаривались.        Спуская со своих колен, задирает запачканную кровью блузу. Играется с сосками, осторожно кусает и тут же слизывает всю проступившую, малость отравленную, кровь. Заводит руки наверх и, не отпуская запястий, беспорядочно кусает тут и там, иногда грызёт подольше. Он непременно упустит момент, когда яд перестанет действовать, и Хонджун начнёт притворяться. Ему проще и приятнее поддаваться, списывая это на внешние обстоятельства.       Пока Хонджун не имеет возможности его остановить, делает разные невинности, обездвижив его скорее номинально. Дожидается, пока глазные яблоки задвигаются под веками. Это происходит очень быстро.       — Доброе утро, дурачок.        — Ты хорош, — бормочет, противясь онемевшему языку.       Понимая это, Уён врывается в его рот поцелуем и кусает за язык. Это отзывается необычной, заторможенной, морозной болью. Несмотря на затуманенное сознание, Хонджун обещает себе подарить когда-нибудь такую же в ответ.       Уён скрещивает ноги, сев на пол за головой Хонджуна, и притягивает под локти не совсем поддающееся тело себе на грудь. Стягивает с него молочно-шёлковую блузу и сбрасывает свою рубашку. Соприкосновение обнажённой кожи всё ещё будоражит.  Рывком подтягивает ещё ближе к себе и шепчет:       — Выпускай коготки. Умнее меня, сам справишься.       Уён прав: Хонджуну выпустить когти многого не стоит, даже в таком состоянии. Он мог только вообразить, какого контроля над собой это требовало. Тем ценнее, что такое совершенное существо сейчас в его власти, во власти дурака, который по сравнению с ним всё ещё наполовину человек. Хонджун повинуется, а значит, скорее всего, в рассудке, и теперь блефует.        — Спасибо, — властный тон Уёна приторно сладкий, ехидный, в отличие от скрипучего баса Хонджуна, скрежещущего поджилки.       Берёт за запястье, придерживая своими пальцами его указательный. Направляет к груди. Жалеет, что не имеет возможности заглянуть в глаза. Царапает ареолу и срывает рычащий стон с любимых губ.        — Отрежем?        В ответ еле слышный скулёж. Приносить боль у него получается явно лучше, чем принимать. Уён чертит прямую линию под соском, надавливает сильнее и начинает вести вверх.       — Не хнычь, господин Ким. Я не собираюсь засовывать туда свой член.       Хонджун злобно шипит, несколько раз дёргается с угасающей силой, чтобы вырваться. Самое животное состояние, до которого Уён его доводил. Примерный план действий моментально послан к черту, теперь он хочет выжать из этого максимум. Вывод о том, что яд прекратил действие, был однозначно скоропалительным.       Вскакивает с места, прихватывая за макушку, и следующим движением обеспечивает рандеву края ванны с затылком Хонджуна. Ему нужно было сотрясение. Оно ощущалось выбивающим землю из-под ног калейдоскопом вестибулярных ощущений. Кровь пускать боялся: не имел виртуозного опыта Хонджуна — тот мог определить, насколько сыт Уён, по скорости движения его зрачков.        — За тобой сегодня вообще много проёбов. Не находишь? — зачерпывает немного крови и, присев, брызгает ей на лицо неестественно развалившемуся перед ним телу. Даёт карусели, подхватившей сознание Хонджуна, немного топлива: он жадно и жалко слизывает капли со своих губ.       — Кончил я сам. Не от твоего члена. А ты дал наебать себя. Дважды. Даже дырку свою выторговал. Не слушаешься меня. Огрызаешься, — отчитывает, смакуя каждое слово, с разочарованной издёвкой. Такое Хонджуну и надо. Там, где Уёна нужно было ударить посильнее, Хонджун предпочитал удары по чувству собственного достоинства.        — Ты распинался, что выебешь меня прямо там, а сам в полубессознанке обкончаешь штаны сейчас, — пусть он не мог вычислить запас его жизненной силы, другие аспекты ему поддавались значительно лучше.       Его пассажу аккомпанирует нарастающий рык, с которым Хонджун давно пустил когти в собственные ладони, до того его разозлил Уён. У него не осталось ни контроля над ситуацией, ни контроля над своей человечностью, даже его возбуждение от него не зависело. Малолетний сучонок отобрал всё.        Если это животное его не трахнет, Уён себе этого не простит.        — Исправиться не хочешь? — раздвигает ноги лежащему на спине Хонджуну. Тот не вполне осознанно подгибает их и придвигает ближе к себе. Позволяет до себя дотронуться.       Внезапно Уён ощущает, что может подать импульс к кончикам своих пальцев. Делает это быстрее, чем успевает обдумать. Четыре крошечных клинка впиваются в пах Хонджуна. Один точно вонзается в член, и, кажется, парочка задела мошонку. Ждёт реакции, чтобы понять, отдёрнуть ладонь или продолжить. Раз уж отравление в сделку не входило, он вполне мог поплатиться за это оторванной рукой. По направлению взгляда считывает, что их мысли развиваются в схожих направлениях.       — Если руку мне сейчас отхерачишь, они останутся внутри, — сокращает кисть, направляя когти внутрь подобно крюкам.       Всего в одном случае на миллион можно указать Киму Хонджуну на ошибку и выжить. В случае, если вы — Чон Уён. Который в данный момент улыбался самой довольной беззубой улыбкой и немного пошевеливал пальцами, ожидая хоть какого-то ответа. Речь должна была уже давно вернуться, видимо, сказать нечего.        — Кто ещё отупел. Меня тебе сопли подтирать совсем не тянет, — ходит по охерительно тонкому льду в попытках расшатать застывший стазис.       — От болтовни ты тут один кончаешь, — возвещает хриплый голос, пока коготь перерезает сухожилие за сухожилием, и пальцы Уёна раскрываются веером, освобождая от себя Хонджуна, — забыл своё место.       Пока Уён, нахмурившись, поддерживает препарированную руку, чтобы веточки соединительной ткани срослись верно, Хонджун выпутывается из окровавленных одежд. Он всё ещё нетвердо стоит на ногах: с паутинок нейронов испарился не весь яд. Именно это состояние он боится упустить. Наконец он играет с Уёном в одной лиге, и тому по силам своевременно регистрировать его перемещения. Жаль, что сейчас ему совершенно не хочется этим заниматься. Он даже приличия ради сопротивляться не будет. Даёт грубо ухватить себя, и его голова беспечно болтается, вторя тому, как Хонджун швыряет его в сторону ванны. Смягчает руками приземление, но остаётся согнутым параллельно кровяной глади и призывно выгибает спину. Чувствует близость крови порами, а близость Хонджуна — всеми своими внутренностями. Сатин брюк трещит в ночной тишине. Хонджун гулко шлёпает. С когтями. Ведёт ими через всю ягодицу и за жалобными стонами слышит скрежет когтей о чугун. Не своих. Надо же. Пустая фаланга должна ныть нестерпимо. Заламывает Уёну руку, и, неестественно выворачивая плечевой сустав, подносит палец без когтя к своим губам. Его кончик превратился в огромный рубец, отблёскивавший своей странной текстурой в темноте. Кусает, что не приносит ни малейшего облегчения. Настолько, что Уён готов снова заорать. Он не понимает: его пытались пожалеть или снова измывались.        Лишённым прежней безукоризненной грации рывком Хонджун погружается в ванну и так же неуклюже тянет Уёна за собой. Пол вокруг покрывается багрянцем, как и бронзовая кожа вампиров. Кровь выталкивает немногим сильнее воды, но они оба это чувствуют. Голодным и физически измученным им тяжелее игнорировать среду вокруг себя, и в этом есть своя прелесть: будто тысячи рук оттягивали их друг от друга. Уён без помощи и указаний становится на четвереньки. В первую очередь потому, что устал смертельно, и лишь во вторую потому, что так лучше чувствует Хонджуна в себе. Тот не заставляет себя ждать и входит без какой-либо подготовки. Одна из прелестей регенерации, пусть и заметно подуставшей, — член можно загнать сразу и на полную длину. Кровь извне не требовалась.       С талии пальцы поднимаются выше по спине, отставляя за собой полосы подтёков, и, когда они касаются рёбер, Уён рефлекторно дёргается. Незаметно для самого себя, но до Хонджуна доходит отклик его тела. Достигнув плеч, тянет на себя. Уён поднимается, и толчки становятся медленнее. Ощущая, как у него отнимается плечо, еле различимо проговаривает:       — Не смей мне сейчас ничего ломать. Я вырублюсь.       Хонджун притягивает его сильнее, принимая весь вес тела на себя, и слышит такой сладкий стон, что в его голове серебряной молнией проносится страх сломать Уёна. Буквально. Будто под ним снова человек. Эта глупость отрезвляет мгновенно. Теперь он двигается осторожнее, прижимая к себе одной рукой, пока другая смазывает член Уёна кровью.        — Не теряй сознания, — видит и чувствует, как обескровлено обмякли мышцы, — останься со мной. Кончим вместе.       Уён хочет уцепиться когтями за бедра Хонджуна, чтобы прижаться ближе, но руки не слушаются, бессильно падая, легонько задев кожу. Его намерения поняты, и поэтому Хонджун прерывает размеренный ритм их движений дополнительным толчком, когда он уже до конца в Уёне. Тот всхлипывает каждый раз, когда Хонджун так делает. Наверняка даже глаза уже открытыми не держит.       Заниматься сексом вампиры могли бесконечно долго, но, когда попутно приходилось уговаривать тело отвлечься от попыток себя восстановить, затягивать не хотелось. В Хонджуне силы оставалось немногим больше: отравленная кровь разъедала жилы и ощущалась как крошеное стекло. Уён на славу постарался уравнять их позиции.       — Если ты отключишься, я всё равно продолжу тебя трахать, знаешь? А когда кончу, распорю тебе живот прямо там, куда упирается мой член, — шепчет, слушая, как всхлипы сменяются протяжным скулежом. Он и сам уже переходит на рык. Ускоряет движение руки, а сам замедляется, описывая тазом волны. Неглубоко прикусывает трапецию, будучи не в силах себя удержать.       — Тебе не стоит терять сознание рядом со мной, Чон Уён. Потому что тогда я сделаю с тобой всё то, что твоё слабое тельце не может выдержать. И я знаю, что ты будешь жалеть. Жалеть, что это почувствую только я.       Хонджун дирижирует их оргазмами и кончает всего парой мгновений позже Уёна: не самое сложное, что он делал за сегодня. Из-за тотального истощения оба кончают сухо, и пустые судороги бьют резью, добавляя горькое послевкусие этому облегчению.       Зализав оставленную им рану, проводит языком по шейным позвонкам и укладывает Уёна, расположившись напротив него. Тот по привычке часто и путанно дышит, откинувшись на стенку ванны. Запрокидывает голову и закрывает глаза. Всё тело зудит и щёлкает электричеством от соприкосновения с кровью, это же заставляет горло и клыки ныть; ни одно из увечий, подаренных Хонджуном, не зажило до конца, и все они пульсировали, требуя энергии на восстановление, которую было неоткуда взять. А поверх этого в плаксиво непослушном теле рокотали волны оргазма.       — Должок забрать не хочешь? — Хонджун растирает кровь по своей правой руке, и Уён, смотря скорее сквозь него, не может понять, зачем он это делает. Вопроса он будто и не слышал вовсе.       — Эй? — смена интонации обращает на себя внимание.       — Не-а. Потом.       — Ляг тогда.       — Чего?       — Ляг. Ты вздрогнул так, будто что-то срослось неправильно. Или вообще не срослось.       — Мне не нравится, как резко ты от всего освобождаешься, — говорит так, будто сам не держал его на мушке меньше часа назад.       — В данный момент мне немного всё равно на это. Мне тебе отломки на место ставить, в случае чего.        — Когда ты это заметил?       — Какая разница? Ляг.       — На пол? Серьёзно?       Уён вынуждает себя заставить, и Хонджун с радостью ему подыгрывает, вытаскивая из ванны: он сейчас лёгкий и податливый, как тряпичная кукла. С них обоих ручьями льётся кровь, разрисовывает собой тела и пол под ними. Не перенося своего веса, Хонджун садится поверх бёдер Уёна и пальпирует еле ощутимыми прикосновениями, ребро за ребром, пряча заботу за сосредоточенностью. Уён лежит под ним в забытьи, ему сейчас абсолютно плевать на свои трещины и потенциальные отломки.       — Думаю, всё в порядке, — целует в солнечное сплетение. Не всю заботу удаётся спрятать. В первую очередь, от самого себя.       — Где ты научился так прицельно кости ломать? — мурлычет Уён из полудрёмы, вспоминая события этой ночи. Его руки висят на спине Хонджуна и едва ли гладят.       — Часто дрочил на справочник по анатомии.