Thus the Devil said

      Кузов автомобиля подскакивает на кочке, водитель вдавливает по тормозам, и от резкой остановки Хонджун ударяется головой о что-то твёрдое. Он ни черта не видит, но слышит приглушённые голоса, шаркающие шаги, в нос бьёт запах бензина, а всё его тело гудит от долгих избиений. Будь он куском свежего мяса, из него бы сделали отбивную. Раздаётся щелчок замка, крышка багажника открывается. Его ослепляет невыносимо яркий свет фонаря. Он морщится, пытается отвернуться, спрятаться, но четыре сильные руки подхватывают его под мышки и вываливают на землю. От удара воздух выбивает из лёгких, и Хонджун хватает ртом воздух, силясь вздохнуть, но ощущает лишь острую боль в грудной клетке. Он заходится в резком лающем кашле, и наконец-то ему удаётся сделать вдох. В уголках глаз выступают слёзы.       – К реке его, – из ниоткуда и как будто отовсюду раздаётся прокуренный до хрипоты голос.       – Босс сказал, сначала пусть подготовится.       – Да босса здесь нет. Покончим с ним и по домам. Мне остопиздело баранку крутить три часа, чтобы забраться в эти ебеня. Почему нельзя было просто прострелить ему башку? Или глотку перерезать? Нахера эти ритуалы?       – Ты бы рот свой поганый прикрыл, пока следующим не стал. Я так-то съёмку веду для босса, он просил передать запись сразу, как закончим с делом. И если мы не сделаем всё, как он просил, то сами окажемся здесь.       Ответом было напряжённое молчание.       – Ладно, красавчик, у тебя будет час. – Высокий, дребезжащий голос, принадлежавший типу с камерой, приблизился к нему, и чужие пальцы резко схватили его за волосы и приподняли голову. Краем глаза Хонджун заметил объектив камеры, направленной на его лицо. Дышать было всё ещё невыносимо больно, но он постепенно приходил в себя. Прочистив горло, он сплюнул струйку крови, смешанную со слюной.       – Ба, да ты посмотри на себя. Кто бы мог подумать, что ещё утром эта смазливая мордашка усердно работала ротиком между ног босса. Хорошо, наверное, сосёшь. Не хочешь мой попробовать?       Откуда-то сверху раздался гиенистый смех.       – Хотя с котлетой вместо лица ты вряд ли сможешь это сделать как надо.       Рука, державшая его волосы, отпустила хватку, Хонджун полетел вниз, но успел подставить согнутые в локтях руки, чтобы смягчить удар. Долго лежать не пришлось – его снова подхватили и поволокли куда-то. Всё, что Хонджун мог рассмотреть в густом полумраке – это мелькавшие под ним комья земли, пучки травы и камни. Задувал ледяной ветер, покачивая деревья и шелестя травой. Пахло лесной сыростью и озоном. Скоро будет дождь.       – Ребят, может не надо? – голос Хонджуна звучал хрипло и надломлено, но он не умолял, скорее заискивал, – оставьте меня где-нибудь тут. Зачем время тратить, и так уже поздний час, погода паршивая, а дома тепло, вас поди и подруги ждут. Ну или жёны с детишками. Надо вам оно это всё, а?       – Цыц, – шикнул на него тип с камерой, – больно ты болтливый для подстилки.       – Передайте господину Кану, что мне жаль. Я не хотел доставлять столько неудобств и создавать проблем.       – Да заткнись ты.       – Давайте забудем? Дадите мне шанс, отпустите, а я исчезну? Хотите, уеду на Чеджу? А, господин Кан любит там отдыхать. Может тогда залечь на дно в Пусане? Сокчо? Клянусь, вы в жизни меня больше не увидите. К чему такие радикальные меры…       – Закрой. Свою. Пасть. – Внезапно налетевший тип с камерой свободной рукой что есть силы бьёт его по лицу. К тупой боли прибавляется острая. Как будто в голову вбили три гвоздя. В носу свербит, словно Хонджун нахлебался воды. По подбородку что-то стекает. Его губы скалятся в улыбке. Это не может быть концом.       Через некоторое время его палачи останавливаются и ставят на ноги так легко, словно тряпичную куклу. От резкой смены положения тела кружится голова, и перед глазами всё плывёт. Справа и слева плечи Хонджуна до тупой боли сжимают пальцы.       – У босса правило: перед казнью грешник должен покаяться. – Снова начал тот скрипучий голос типа с камерой. – Босс благосклонно разрешает предстать пред ликом бога очистившимся от всей земной скверны. Это самый щедрый его подарок отбросам вроде тебя.       Тип с камерой театральным жестом ведёт рукой, указывая на небольшую, но витиевато украшенную каменной резьбой, старую католическую церковь. Хонджун никогда не видел таких живьём, только на фотографиях. Узкая башня, словно укрытая тончайшей паутиной каменных завитков, уходила ввысь острым шпилем. Церковь была сложена из угольно-чёрного камня, настолько насыщенного цвета, что даже в непроглядной ночи возможно было рассмотреть её очертания. По спине прошёл холодок.       Сильные руки подволокли Хонджуна к деревянной двери, по углам поросшей мхом, и буквально упёрли в неё носом. Он было дёрнулся назад, но между лопаток ощутимо ткнулось что-то тяжёлое.       – Давай без фокусов, – заговорил самый первый голос, который он услышал по прибытии в лес, – у дверей и окон будут люди. От нас ещё никто не сбегал. У тебя шестьдесят минут попрощаться с жизнью, затем мы прикопаем тебя под неприметным кустиком. Или искупаем в речке.       Под лающий смех и улюлюканье дрожащими руками Хонджун тянет на себя тяжёлую, слегка скрипнувшую дверь и заходит внутрь. Его встретил скудно освещённый догорающими в настенных подсвечниках огарками нартекс. За спиной глухо стукнула дверь, и Хонджун подумал о закрывшейся крышке собственного гроба.       Озираясь по сторонам, он неуверенно и подволакивая левую ногу, проходит дальше, минуя ряды скамеек. Всё небольшое помещение освещается белыми и красными свечами разной толщины, их то и дело дрожащее пламя бросает пляшущие тени по серым стенам с потрескавшейся от времени штукатуркой и мраморному мозаичному полу, а высокий сводчатый потолок терялся в густой темноте. В церкви царила гробовая тишина, подчёркиваемая тихим треском фитилей и плавящегося воска и робкими шагами незваного гостя.       Старая и странная церковь, словно вне времени и пространства, должна стать его последним прибежищем на земле. Хонджун прикусывает губу, стараясь сдержать подкатывающую панику и, поёжившись, прячет заледеневшие руки в карманы тонкой толстовки, которая не особо спасала от сырости и промозглости поздней осени. Постояв с мгновение, он садится во втором ряду, напротив кафедры. Взгляд опустошённо гуляет по деревянной скульптуре Христа, распятой на кресте. Ему хотя бы было за что погибать.       В голове настойчиво бьётся мысль, что совсем скоро он тоже умрёт. Он больше никогда не увидит родных, не обнимет друзей, не прогуляется по улочкам родного Сеула, больше никогда не выпьет любимый капучино с мятным сиропом, не поест сырный рамён с кимчи, который любила готовить его мама, не сходит в кино или на концерт любимой группы. Больше не будет ничего родного и привычного, только небытие и забытие. Внезапно простые, повседневные вещи кажутся невероятным сокровищем, которое он не ценил и которое совсем скоро потеряет навсегда по своей глупости.       От стен отскакивает и затем разносится по всему помещению короткое «ха-ха», и Хонджун заходится в приступе неконтролируемого истерического смеха. Он запрокидывает голову, зажмуривается, но сдержать рвущиеся наружу эмоции не в силах. Его смех прекращается так же внезапно, как и начался, словно его кто-то выключил. Он чувствует приступ тошноты, и его наверняка бы вырвало прямо сейчас, если было бы чем, он не то что не ел, даже не пил очень давно, но голода или жажды он не ощущал. К горлу подкатывает горчащий ком, который никак не получается сглотнуть. Он не может поверить, что его путь окончится так быстро. Хонджун совсем не хочет умирать. Жгучие слёзы чертят тонкие дорожки по щекам и капают с подбородка. Он громко всхлипывает и содрогается всем телом. Ладони с силой сжимаются в замок, локти опускаются на спинку впереди стоящей скамьи, лоб прижимается к большим пальцам, губы в бреду взывают к богу. Он никогда не был верующим человеком, просто не задумывался об этом, но сейчас готов был поверить в кого угодно, в любое чудо, которое помогло бы избежать незавидной участи.       Он был обычным человеком, ни грешником, ни праведником, не убивал, не воровал, не употреблял, выпивал умеренно и в компаниях, никому не желал зла, просто жил свою маленькую жизнь, так почему? За что его так жестоко наказывали? Его интрижка с боссом какой-то преступной группировки была пустяковой шалостью, всё происходило по обоюдному согласию. Когда всё начиналось, он вообще не знал, кем был этот тип. Просто в его взгляде было какое-то дьявольское притяжение, что Хонджун не устоял. К тому же, он то сам проявлял инициативу, то был недоступен и холоден, а Хонджун страсть как любил вызовы и сложности. И повёлся на эту игру, обернувшуюся в итоге петлёй на его шее, хотя поначалу ему вообще казалось, что это всё по-настоящему. Доигрался.       Хотелось сорваться и бежать. Выбить окно, растолкать этих тупоголовых громил и бежать на другой конец страны, а ещё лучше – из неё. Чтобы его не достали. Чтобы больше никогда не испытывать то, что он испытал за последние несколько дней. Хонджун поднял голову и осмотрелся. Ряды тёмных деревянных скамей, колонны, свечи без подсвечников, которыми он мог в случае чего отбиваться, каменная кафедра, крест. По окнам с цветными витражами, изображающими, вероятно, библейские сюжеты, накрапывал мелкий дождь, оставляя на стекле царапины.       Взгляд замирает в правом углу, где клубилась тьма, и ему секунду назад привиделось движение. Хонджуну показались очертания фигуры. Нечто высокое, на тонких ногах, согнутых назад, с непропорционально длинными руками и цепкими пальцами. Сверкнула пара ярко-красных искр, и он зажмурился. Воспалённый паникой мозг подбрасывал ему странные видения. Он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, ощущая, однако, в царящем запахе плавящегося воска, какие-то иные, смутно-знакомые ноты. Когда он вновь открыл глаза, то в углу, где ему причудилось нечто странное, действительно кто-то стоял. Фигура сделала шаг из темноты в полумрак. Это оказалась монахиня в чёрно-белых одеждах. В неверии Хонджун уставился на неё и весь подобрался. Монахиня приближалась к нему.       Рассеянный жёлтый свет выделил бледное лицо с алыми губами, длинный тонкий нос, прямые брови. В левом ухе покачивалась серёжка в виде цепочки с россыпью крошечных шариков. Монахиня остановилась в паре метров от него, на её красивом лице застыло спокойствие, а тёмные, с красноватым отблеском, глаза равнодушно смотрели на его вжавшееся в скамью тело.       – Кто ты, дитя моё? – Монахиня заговорила нежным баритоном. Так это мужик в женских шмотках? Либо перед ним какой-то извращуга, либо кукушка Хонджуна совсем отъехала. Беглый взгляд на шею странного типа отметил острый кадык. Заметив движение, Хонджун опустил глаза ровно в тот момент, когда складки чёрной мантии разошлись, явив на сумрачный свет свечей белоснежную рубашку, кожаный корсет на шнуровке, крепко обхватывавший тонкую талию и длинную чёрную юбку, из глубокого разреза которой виднелась нога в чёрном блестящем чулке. У Хонджуна глаза на лоб полезли.       Но всё же, решив, что перед ним реальный человек, а не его бредовая галлюцинация, он с трудом оторвал взгляд от корсета и быстро облизнул пересохшие губы. Как-либо объяснять самому себе увиденное он больше не пытался, его несколько раз хорошенько приложили лицом об пол, и голова до сих пор гудела как колокол после удара.       – Я Ким Хонджун, – его горло болело после удушья, поэтому голос по-прежнему подхрипывал на некоторых гласных, – а ты… вы…       – Пак Сонхва.       – Господин Пак, спасите меня. Они убьют меня меньше, чем через час. Пожалуйста. Я вас умоляю. Спасите.       Хонджун сорвался со скамьи и упал коленями на шахматные клетки пола, он отвесил глубокий поклон, практически ударившись лбом, и схватился за край мантии. Монах он, прихожанин со странным вкусом или просто какой-то извращенец – Хонджуну было без разницы, он был не один, а значит шансы на спасение были уже не нулевыми.       Чужая рука коснулась лица, прохладные пальцы нежно мазнули по щеке и замерли на челюсти. Подушечка большого пальца бережно стёрла крупную слезу. И в этот миг все бушевавшие эмоции, весь страх, тревогу и отчаяние словно выключили нажатием кнопки. Сердце больше не колотилось о рёбра, дрожь не сводила мышцы судорогой, дыхание выровнялось. Ему давно не было так спокойно, словно тело держалось в водяной невесомости солоноватого моря. Хонджун загипнотизировано смотрел на Сонхва. На алых губах появилась лёгкая улыбка.       – Кто ты такой? Ты ангел?       Такой вопрос рассмешил загадочного незнакомца. Его смех эхом отразился от каменных стен.       – Конечно нет. Ты видишь нимб и крылья?       Сонхва отступил на шаг и снял с себя мантию, оставшись хоть и в непривычной, но всё же мирской одежде. Мантия легла на спинку скамьи, Сонхва сел в первом ряду, повернувшись лицом к незваному гостю.       – И речь вообще не обо мне. До конца твоей жизни полчаса. Ты в глуши, во всеми забытой крошечной церквушке, снаружи – толпа головорезов. Твои действия? На что потратишь время?       – Ну, я, – Хонджун снова замялся, бегая взглядом по церковным уголкам и отыскивая хоть что-то, чем он мог бы отбиваться или защищаться, – мне нужен план, как выжить. Вообще я думал, ты мне поможешь. Здесь есть, где спрятаться? Может, в исповедальне? Хотя, нет, там они будут искать в первую очередь. Может, есть какой-то подвал? Погреб?       – А если не найдёшь, где спрятаться?       – Буду защищаться.       – Ты один и явно в не самой лучшей форме, судя по количеству синяков и ссадин. Долго ты не протянешь.       – Тогда я умру, сопротивляясь.       – В мучительной боли? Медленно, но неотвратимо. В страданиях. Это, по-твоему, очистит твою душу?       – А что прикажешь делать?       – Смирись. Прими свою судьбу.       – Просто позволить им убить себя?       – Так будет проще для тебя. Они уже наигрались с тобой, дорога и ожидание их утомили. Они захотят покончить с тобой быстро. Не кажется тебе, что так будет легче?       – А если я не хочу? Почему какие-то мафиозные утырки должны решать, сколько мне жить и когда умирать?       – Стал бы ты жаловаться, если бы тебя сбил автомобиль? На дорогах происходит много смертей, – Сонхва устроил локоть на спинке скамьи и подпёр лицо тыльной стороной кисти. Хонджуна пронзал спокойный холодный взгляд, от которого он не знал, куда скрыться, прогуливаясь между рядами, рассматривая внутреннее убранство церкви, но непременно возвращая своё внимание к кофейным глазам. Собеседник явно игрался с ним, но на лице не было и признака наслаждения от загона жертвы в угол, скорее нечто зловещее, чему Хонджун не мог дать определения.       – В таком случае, я бы даже не осознал, что умер. И не знал бы, когда именно это произойдёт.       – Тебя могло сбить не насмерть, а, допустим, у тебя был бы тот же час медленно умирать в палате, и в таком случае ты бы не знал, сколько тебе осталось. Стал бы ты сопротивляться?       – У меня была бы надежда выжить.       – А сейчас у тебя разве нет этой надежды? Ещё есть немного времени, в настоящий момент тебя не убивают.       – Но и повлиять я на это никак не могу.       – Верно. Об этом я и говорю. Не можешь повлиять – смирись и прими.       – А ты? Ты ведь можешь мне помочь?       – Каким образом? Я просто случайный встречный. У меня ни ружья, ни ножа. Да и на мастера боевых искусств я не потяну. Говорю же, смирись, ты должен сегодня умереть, даже если не хочешь этого.       Хонджун замолчал и отошёл к одному из витражных окон. Мягкий свет свечей мерцал в разноцветных стёклышках. Это были какие-то библейские сцены, но Хонджун понятия не имел, что они изображают и значат, он рассматривал крошечные белые лица, по которым с обратной стороны стекали капли дождя, создавая впечатление, словно смиренные лики святых роняли крупные слёзы и скорбели о его несчастливом конце. Но сам он жалеть себя отказывался, он должен найти способ выжить.       – Тогда я хочу уйти на своих условиях.       – Самоубийство – это грех.       – А я не католик.       – И как ты наложишь на себя руки? Подожжёшь себя свечой?       – Ты можешь убить меня.       – Опять на меня стрелки переводишь. Хочешь повесить грех на меня?       – Ты, знаешь ли, как-то не похож на служителя церкви.       – Раз не священник, значит, могу запятнать себя?       – А как же помощь близкому? Избавить от страданий?       – Ты сейчас страдаешь?       – Если учесть, что меня несколько часов избивали и пытали, то, да, я страдаю.       – Сопротивляешься до последнего? Если примешь неизбежность смерти, тебе станет легче. Перестанешь так метаться, искать выход, биться головой о пуленепробиваемое стекло.       – То есть, я должен умереть и без вариантов.       – Без вариантов.       Снова повисла тишина, подчёркиваемая едва различимым треском фитилей и глухим накрапыванием дождя. Хоть он и был спокоен, мозг отказывался принять и смириться с предстоящей смертью. Виски начало давить, появилась головная боль. Он и правда словно бьётся головой о что-то непробиваемое. Легче не становится, но всё-таки осознание безвыходности ситуации начинает проклёвываться. Не без помощи его странного знакомого.       – У тебя найдётся курить?       – Это самое малое, что я могу для тебя сделать, – голос Сонхва вновь звучал мягко и вкрадчиво, словно обволакивал. Хонджун ловит брошенную ему пачку сигарет и как-то упускает момент, откуда тот их достал. – Огоньку?       Хонджун в ответ промычал, зажав губами фильтр. Сонхва поднёс одну из свечей, озарив тёплым светом бледное лицо своего визави. Хонджун прикурил, выпустил носом первую тонкую струйку дыма и заглянул в лицо собеседника. Убранная в сторону свеча бросала на его точёное лицо густые тени, ещё сильнее выделяя острые углы и плавные линии. Особое внимание привлекали его губы со слегка ассиметричными уголками и словно очерченной линией верхней губы. Его ещё с самого начала поразила красота Сонхва, он даже не мог поверить, что такие люди бывают, но вот он стоит перед ним, из плоти и крови. В свете пламени он заметил, что глаза у Сонхва не кофейные, как казалось раньше, а красные с тонким жёлтым ободком вокруг зрачка.       – Последняя в жизни сигарета – особый кайф, – Хонджун затягивается с таким удовольствием, словно в жизни не курил ничего лучше, хотя это были обычные «Лаки Страйк», какие он курил постоянно.       – Под конец всё ощущается острее?       Хонджун выпускает дым и кивает.       – Ты готов умереть?       – Всё ещё нет, но, кажется, до меня дошло, что это неизбежно.       – Смирился?       – Сейчас докурю и точно смирюсь, – Хонджун издал смешок, но губы его не дрогнули.       – Сопротивляться не станешь?       – Похоже, в этом нет смысла. И ты прав, если я не буду брыкаться, они быстро меня прикончат.       – Пойдёшь со мной?       – Пойду. Стоп… Что?       – Ты смирился и перестал сопротивляться, и теперь я легко завладею твоей душой. Только скажи «да».       – И ты убьёшь их?       – И я убью их всех, а тебя заберу с собой.       – Зачем?       – В бессмертном существовании есть один существенный минус – бесконечное одиночество. А ты мне показался интересным. К тому же, ты в моём вкусе.       – Так, погоди. Пранк вышел из-под контроля. Ладно, я готов был подыграть, что ты убьёшь всех мафиози, но вот этот пассаж про бессмертие даже в бреду я… Воу, это что ещё за нахер?       Сонхва поднялся со скамьи и встал в центральном проходе. В миг его тело удлинилось, конечности стали угловатыми и высушенными как у мумии, ноги вывернулись назад, как лапы дикого зверя. Бледная кожа лица посерела, скулы заострились, а волосы стали белоснежными, в которых виднелись пляшущие искры, как от потревоженных угольков костра. Череп прорезали две пары чёрных рогов, глаза пылали жёлтым, алые губы искривились хищным оскалом, обнажившим огромные заострённые зубы. Тело монстра обвивали ветки можжевельника, источавшие морозно-пряный аромат.       Хонджун попятился назад, пока не упёрся спиной в оконную раму. Горло сдавливает от ужаса, он едва может вздохнуть. Перед глазами начинает плыть, представший демонический облик выглядит нечётким, смазанным. Увиденное слишком похоже на кошмарный сон, только проснуться он вряд ли сможет. Его прошибает озноб, дрожь проходит вдоль позвоночника, руки мгновенно становятся влажными. Сущность надвигается, и Хонджун, отвернувшись, зажмуривается и прикрывает голову скрещенными предплечьями. Секунды тянуться вечностью, он ждёт нападения, удара, но ничего не происходит. Он даже не слышит ни звука, кроме своего прерывистого шумного дыхания. Когда он убирает руки, ужасающее видение рассеялось. Перед ним стоял привычно выглядящий Сонхва, вот только на лице осталась самодовольная ухмылка, а под подолом юбки промелькнул кончик хвоста.       – Понравилось? – Он склоняет голову на бок, рассматривая испуганного человека. Ноги Хонджуна подкашиваются, и он грузно падает на пол. – Какой впечатлительный. Ты думаешь, что это страшный сон, но я страшнее любого из твоих кошмаров.       Восстанавливая дыхание, Хонджун сжимает на груди толстовку и замечает, как бешено колотится сердце. Он неуверенно поднимается с пола, борясь с желанием выбежать из проклятой церкви прочь. Холодные капли пота стекают от затылка по спине, а в коленях такая слабость, что он продолжает держаться за скамейку, ощущая, как в разных частях тела от нервного напряжения подрагивают мышцы. Наконец совладав с собой, он сглатывает сухой ком в горле.       – Тебе нужна моя душа?       – Конечно. Скажешь «да» и отправишься со мной. Скажешь «нет» – я тебя не трону, но вот твои приятели из мафии прикончат.       Мысли в голове путались, но время поджимало, да и терять ему, кроме своей жизни было нечего. Ответ напрашивался сам собой.       – Прежде, чем я скажу своё «да», могу я прояснить кое-что?       – Конечно.       – Ты сказал, что я интересный, но ты толком не знаешь меня. Да и я самый обычный человек, без особых талантов и способностей, а ты какой-то адский демон. А я… а я даже не верил во всё это, в высшие силы, потусторонний мир или загробную жизнь. Почему я?       – А почему не ты?       – Так я твоего мнения спрашиваю.       – Ты не прав, что я не знаю тебя. Я знаю о тебе всё. И знал ещё до того, как ты переступил порог моего временного обиталища. И этого мне достаточно.       Шестерёнки в голове поворачивались со скрипом, как плохо смазанный часовой механизм. Не сказать, чтобы он всегда был особо сообразительным, но сейчас те небогатые запасы энергии на анализ происходящего и на построение причинно-следственных связей были почти на нуле. И всё же Хонджун догнал, хоть и поздно, что ранее демон проговаривался, давая понять, что знает о нём больше, чем мог бы знать обычный посторонний человек. Сейчас это обрело смысл, но в какую-то дьявольщину верилось с трудом. Но пока у него не было причин не доверять своим глазам. Он видел чётко и ясно ту тварь, какой на самом деле был этот утончённый и чертовски красивый парень. Да уж, чертовски.       – Раз ты знаешь обо мне всё, тогда какой смысл? Ты сказал, что тебя тяготит твоё одиночество, но разве его интересно проводить с тем, кого знаешь вдоль и поперёк? Людям, например, в других нравится непредсказуемость. А если ты знаешь моё прошлое, видишь будущее, знаешь мои тайны и секреты, все глубокие переживания и тёмные желания, что ещё ты хочешь от меня получить?       – Меня-то ты не знаешь, я могу многое рассказать.       – Опять же, это то, что я от тебя получу, а не наоборот.       – Зато ты будешь слушателем моих историй.       – А если ты мне надоешь и я сбегу от тебя?       Сонхва повёл плечом.       – Конечно сбежишь. И я даже примерно прикидываю, когда. Но ты вернёшься. Через некоторое время.       – С чего такая самоуверенность?       – Если я заберу тебя с собой, то сделаю бессмертным. Ты будешь жить вечно, а все твои близкие – нет, ты будешь видеть, как они стареют и умирают у тебя на руках и бла-бла-бла, ты и сам знаешь, какие недостатки несёт вечная жизнь. Тебе захочется стабильности и предсказуемости, тебе будет нужен тот, кто тебя поймёт. И ты вернёшься ко мне.       – А остальные демоны? Ты наверняка не единственный. Если я уйду к кому-то из них?       – Предполагаю, что ты найдёшь общий язык со многими из них, но твоё нутро вернёт тебя ко мне. Между нами особая связь. Не сейчас, конечно, но как только я получу твою душу, она установится. Я стану особенным для тебя, а ты станешь особенным для меня.       – И сколько в твоём арсенале таких особенных?       – Ни одного.       – Да ну?       – Ну да. Обычно демоны просто собирают души, либо помогая смерти вести свою жатву, либо забирая тех, кого они лично довели до греха. Демоны хоть и считаются эдаким извращённым видом ангелов, падшие души и всё такое, но обычно демоны не спасают. Хотя я знаю несколько наших, кто сделал примерно то же. Только спасали они не ради себя, а ради пополнения демонического войска, то есть, забирали в своё непосредственное подчинение самые чёрные и порочные людские души и постепенно превращали их в одних из нас. А ты, как ты и сказал, самый обычный человек, демона из тебя не выйдет.       – Так что, после того, как ты заберёшь меня, я буду подчиняться тебе?       – Я могу подчинить себе твою волю, сломить твой дух, но тогда всё моё предприятие потеряет всякий смысл. Хоть прямо сейчас я могу подчинить твоих друзей, что ждут тебя снаружи с ножами и пушками. Я точно так же могу заставить их следовать за мной до скончания веков, но это совсем не то, что я хочу. А хочу я, чтобы ты пошёл со мной добровольно.       Сонхва медленно, почти крадучись, прошёл мимо кафедры в проход и зашёл за спину Хонджуну. Тот хотел обернуться, чтобы не терять демона из вида, но тело перестало его слушаться, оно внезапно онемело. Краем глаза он заметил, что прежде дрожащее от любого дуновения или движение пламя свечей стало гореть неестественно ровно. Но не успел он как-то прокомментировать это, как одна чужая ладонь легла ему на талию, проскользнув под безвольно висящей рукой, а другая мягко легла на шею справа. Слева тёплые губы коснулись мочки уха, пустив мурашки по коже. Дыхание Сонхва и его речь отправляли по телу вибрирующие волны удовольствия, которые оседали тяжестью в паху. Хонджун с силой зажмурился, но, так и не сумев двинуться, снова открыл глаза и с трудом облизнул пересохшие губы.       – Ты хотел сказать, добровольно-принудительно. Выбора-то у меня нет.       – Отнюдь. Ты либо умрёшь от рук мафии, либо пойдёшь со мной.       – Выбор очевиден.       – Не скажи. Ещё недавно я подселил тебе мысль, что нужно смириться с фактом смерти, заставил сдаться. Ты фактически мёртв, будущего среди живых у тебя нет, и ты с этим согласился.       – Очевидно, ты это сделал для того, чтобы когда ты сказал мне о возможности спастись, отдав тебе свою душу, я согласился на это.       – Какая разница, что я сделал, если это сработало. Тебе уже не терпится пойти со мной, но я чувствую, что некоторая толика сомнений у тебя осталась. Я не стану тебя принуждать. Ты всё сделаешь сам.       – Что для этого нужно? Какой-то кровавый ритуал?       – Почему сразу кровавый. Я могу предложить кое-что поинтереснее. Доступ к душе через подчинение тела.       Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, к чему клонит демон. Происходящее по-прежнему выглядело, как бредовый сон, но даже самый яркий и правдоподобный сон Хонджун не смог бы спутать с реальностью. Свет свечей, ранее замерший, снова качался и подрагивал, неровные тени плясали по прохладному помещению церкви, как чёрное пламя, как будто темнота полыхала. Его взгляд остановился на распятии. Он всерьёз собирался отдаться демону перед ликом Господа. Губы скривились в ироничной усмешке, но тут за спиной раздались сильные глухие удары в дверь, и сердце Хонджуна ухнуло в пятки.       – Тихо. – Скомандовал Сонхва, и церковь вновь погрузилась в почти осязаемую и довольно пугающую тишину, такую, что Хонджун смог услышать ток крови в собственных жилах. Страх разгонял кровь по его жилам, он чувствовал, как полыхает шея и щёки, но ладони по-прежнему оставались ледяными. Не будь он обездвижен, его тело бы затрясло. Его время вышло, но демон, вероятно, смог остановить время, чтобы провести необходимый ритуал.       – Я, – голос Хонджуна надломился, он сделал над собой усилие и сглотнул. – Я отдаю тебе свою душу в обмен на спасение.       – Я нравлюсь тебе? – Неожиданно начал Сонхва, обойдя Хонджуна и встав перед ним, – конечно, я мог бы заставить тебя хотеть меня, но это не так интересно, весь ритуал потеряет свой смысл. Предпочитаю, чтобы он прошёл по обоюдному согласию.       Хонджун сдержал нервный смешок, но на губах всё равно появилась ухмылка.       – Ты дьявольски красив. Но не могу поверить, что демон топит за обоюдность.       – Насилие, пытки, изощрённые убийства – это одно, а изнасилование другое, – сказал демон, как будто это что-то объясняло. – Большинство демонов не гнушаются этим, но мне это неинтересно.       – О, у демонов есть мораль?       – Это не мораль, а принцип. Я же говорил, что хочу, чтобы ты пошёл со мной добровольно. В ритуале нет смысла, если я возьму тебя с силой.       – Не возьмёшь. Я согласен.       Почувствовав, что контроль над движениями снова вернулся к нему, Хонджун вплотную подошёл к демону и, приподняв голову, коснулся его губ своими. Поцелуй вышел осторожным, целомудренным, словно у пары под венцом. Руки легли на тонкую талию Сонхва, ощупывая плотный корсет, их тела прижались, и Хонджун уже более уверенно поцеловал Сонхва, тут же ощущая, как тот разомкнул губы, углубляя их поцелуй.       – Я надеюсь, ты не превратишься в свою демоническую сущность в самый ответственный момент.       – Если только ты это не захочешь, – Сонхва вскинул бровь.       – Нет, спасибо, предпочитаю твой более человеческий вид.       Их губы снова смыкаются друг на друге, поцелуй пахнет малиной, язык вяжут лёгкие терпкие нотки. Хонджун обнимает Сонхва крепче, со странным удивлением отмечая, что тот не отличается от обычного человека по своему теплу и податливости. Одна ладонь остаётся на пояснице демона, другая поднимается по груди к плечу, оглаживает кончиками пальцев выступающую ключицу и касается шеи. Хонджун без понятия, что дозволено, а что под запретом, поэтому решает проверять границы на практике. Подушечка большого пальца гладит тонкую кожу шеи, ощущая, как пульсирует жила. Удивительно. Казалось бы, демон – мёртвая сущность, то, чем душа становится после смерти, но ощущения такие же яркие и приятные, как от прикосновений к обычному человеку. Хонджун касался его неуверенно, прислушиваясь к реакциям, но сам демон не делал ничего, кроме как двигал своими губами вдоль его и ласкал язык.       – Знаешь, ты не особо помогаешь, – недовольно фыркнул Хонджун в губы Сонхва.       – Ты просто так сосредоточенно меня трогаешь, не хотел мешать, – в красно-жёлтых глазах плескалась хитрость, – прощупываешь границы дозволенного?       – Ну типа ты-то наверняка уже знаешь, что, где и как мне нравится, но я не знаю, что нравится тебе.       – Ты хочешь доставить мне удовольствие? – Сонхва снова выгнул свою идеально очерченную бровь.       – В этом вся суть? Взаимное удовольствие.       – Ты хочешь доставить демону удовольствие? – Не унимался Сонхва.       – Сейчас ты для меня человек. От тебя исходит тепло, у тебя есть пульс, бьётся сердце. Думаю, ты даже способен испытывать эмоции в такой форме, я прав?       – Прав, – ответил демон с мягкостью в голосе, взял Хонджуна за запястье, перевернул ладонью вверх и прижался губами. Глаза остались открытыми и сохраняли с человеком контакт.       У Хонджуна участился пульс. Он ожидал, что сейчас будет какая-то животная страсть, что демон разорвёт на нём одежду и овладеет им грубо и без церемоний, но похоже ошибся. Он по-прежнему не понимал, почему демон вёл себя с ним так, но искать логику в поведении потусторонней сущности, казалось, не было никакого смысла, и он решил полностью отпустить контроль. Его последний секс на этой Земле. И он намеревался взять от него всё.       Хонджун делает то, что хотел сделать ещё когда только увидел Сонхва. Ладонь скользит в разрез длинной юбки и касается бедра. На нём и правда чулки. Хонджун хмыкает, оттягивает край на силиконовой резинке и отпускает с характерным щелчком. Сонхва отрывается от его ладони и смотрит, сведя брови, так, что Хонджун удивляется, что не сгорел под таким взглядом на месте.       – Тебе что, двенадцать?       – Мне двадцать два. – Заметив опять поднятую бровь, Хонджун добавил. – А что, мне стало интересно, колготки это или чулки.       – Узнал? Это что-то меняет?       – Конечно меняет. Я хочу, чтобы ты трахнул меня в них. Вернее, не снимая их.       – Твой фетиш?       – Честно, даже не думал, что он у меня есть. Не доводилось, знаешь ли, встречать мужиков в чулках.       – Надо было ходить в гей-клубы, – Сонхва вскинул подбородок, – сколько Уён тебя туда звал.       – Так ты что, один из мальчиков гей-клуба? Типа хостесс?       – Когда-то им был. Прислуживал в доме одного богача, разносил напитки, закуски, танцевал для него и его похотливых гостей за жильё, еду, какую-никакую безопасность. Я был детдомовским ребёнком, но сбежал и попал в такой публичный дом.       – Тебя принуждали? – Хонджун даже растерялся от такой внезапной откровенности демона перед, собственно, сексом.       – Ну… Мне везло больше, чем другим, потому что я был любимчиком хозяина. Он пользовался мной сам, но другим не давал. Он даже был неплох в постели, не брал меня с силой, мог разогреть и подготовить. Но это не спасло его от того, что когда я стал демоном, то нашёл его, отрезал его член, засунул ему в задницу, а яйца запихал в глотку.       От спокойного тона Сонхва Хонджун почувствовал холодок на коже. Видимо после мести ему стало проще воспринимать пережитый опыт. Или прошло уже слишком много времени с тех пор, Хонджун не знал, когда именно жил Сонхва. Или всё-таки демоническая природа взяла вверх и стёрла его чувства, оставив только поверхностное проявление эмоций. Хотя Хонджуну казалось, что Сонхва не притворялся и действительно мог чувствовать многое. Или же ему хотелось в это верить.       – Так что мы в чём-то похожи. Ты ведь трахался с боссом мафии тоже не от большой любви.       – Сначала был азарт. Я просто увидел красивого парня в клубе, захотел с ним познакомиться и хорошо провести время, но он оказался не так прост. И затянул меня сначала в игру, потом в свой бизнес, и вот я уже помогаю ему отмыть деньги или сбывать наркотики. Так что я едва ли могу назвать это любовью. Ну и трахался он отменно, к слову.       – Охотно верю, – Сонхва расплылся в хищной улыбке.       – И как мы так перешли от чулок к твоему прошлому?       – Потому что кто-то слишком любопытный.       – Так это я виноват, получается.       – Ага, сбиваешь тут весь настрой, щёлкая резинкой моих чулок.       – Ах да, чулки… А поясок на тебе? Или резинок достаточно?       – Ты хочешь мне под юбку залезть или что?       – А можно? Я так спрячусь, и никакая злая мафия меня не тронет. И умирать не придётся.       – Придурок, – Сонхва рассмеялся, а Хонджун во все глаза смотрел, как демон искренне веселился. Может, в нём всё же больше человека, чем демона? – Ты окажешься под моей юбкой только при одном условии.       Хонджун хмыкнул.       – Это приглашение?       – Ну попробуй.       – Ну попробую.       Долго упрашивать не нужно, да и на провокации он поддавался прекрасно, поэтому Хонджун мгновенно оказался на коленях. Ткань с шорохом отодвигается в сторону, являя бледную кожу, контрастирующую с чёрным цветом чулок, пояса, поддерживающего чулки, на нём не было, а ещё он был без белья.       – Каков бесстыдник.       – Может мне жарко.       – Сейчас ноябрь.       – Ты ведь заметил, что мы находимся в церкви. Тут довольно тепло. И столько свечей горит.       Всё ещё не впечатлённый Хонджун пожал плечами и нырнул обратно за ткань. Рот наполнился слюной. Губы прижимаются к горячей коже, нос почти утыкается в пах, от Сонхва исходит тонкий аромат можжевельника, смешанный с запахом горячей человеческой кожи, язык ведёт дорожку выше, и Хонджун захватывает головку приоткрытым ртом. Он умело сосёт, иногда приглушённо постанывая и ощущая, как в собственных штанах начинает твердеть. Член в его рту ощущается тяжёлым, постепенно наливающимся и заполняющим собой свободное пространство. Хонджун втягивает щёки, крутит головой, плотно обхватывая член губами. По подбородку стекает слюна. Он увлёкся. Сонхва загнанно дышит и его пальцы крепко впиваются в спинку скамьи. Хонджун не видел его лица, но до его ушей долетали тяжёлые вздохи.       – Встань, – раздался приглушённый голос сверху.       Хонджун на секунду замер, потому что ему решил, что ослышался и Сонхва не просил его прерваться. Но плеча коснулись. Когда он поднялся на ватные ноги, его повело, в коленях осталась тупая боль от стояния на камне. Его взгляд встретился с поплывшим взглядом Сонхва. Глаза были почти чёрными. Он всё так же тяжело дышал, а алые губы блестели от слюны. Пальцы решительно притянули голову Хонджуна за очередным поцелуем, и на этом моменте он потерял связь с реальностью. Его накрыло волной жара, словно каждая клетка тела наполнилась раскалённой лавой. Губы Сонхва. Его ладонь на его солнечном сплетении. Тепло от прикосновения. Горячее тянущее ощущение в паху. Пульсация. Только ощущения и эмоции, больше ничего не имело значения.       Дурман немного прошёл, когда он оказался с разведёнными ногами перед одной из скамеек. Его свободные джинсы валялись в стороне, он остался в одной толстовке, которая даже наполовину не прикрывала его ягодиц. Кожу холодил лёгкий сквозняк, но обжигали прикосновения. Скользкие пальцы Сонхва кружили вокруг входа, иногда надавливая на него и проникая внутрь на фалангу. Демон прижимался грудью к его спине, целовал шею и, услышав придушенный вдох Хонджуна, переключился на мочку уха. Его тело прошибла дрожь. Он чувствовал осторожные покусывания, посасывания, как Сонхва осторожно тянул зубами его серьгу в форме кольца. Щёки пылали от жара, губы приоткрылись, впуская и выпуская разгорячённый воздух, который сложно поджигал его лёгкие. Когда язык демона широко прошёлся за ухом, у него закатились от удовольствия глаза, и он тут же ощутил напряжение сзади.       Крупная головка члена толкнулась внутрь. В коленях Хонджуна появилась слабость. Он так хотел, чтобы Сонхва трахнул его грубо и резко, хотя никогда не был любителем «жести», но его так плавило от ощущений, что хотелось попробовать что-то новое. Что-то безумно острое. И похоже его желания были уловлены. Сонхва сжал его бёдра ладонями и бесцеремонно насадил на свой член. Хонджун задрожал и удержался на ногах только потому, что опирался всем своим весом на старую скамейку, которая звучно скрипнула по полу от резкого движения. Он сложил на спинке руки и уткнул лицо в сгиб локтя. Толчки начали набирать скорость, и небольшое помещение церкви наполнилось влажными шлепками, приглушёнными всхлипами и стонами Хонджуна и тяжёлым дыханием Сонхва, опаляющим его ухо. Это было невероятно горячо и интенсивно. Возбуждение обжигало и плавило, толчки становились быстрее, движения хаотичнее. Хонджун понимал, что долго держаться не сможет. Одна за другой начали тухнуть свечи, тьма сгущалась и поглощала церковь, реальность скручивалась и размывалась, завершая ритуал. Пропали блики на стёклах с витражами. И последнее, что видел Хонджун прежде, чем провалиться в раскалённую тьму – грустный в своём смирении лик деревянного Иисуса.       Наполненный влажностью воздух развевал его волосы, прочёсывая пряди. Он прикрыл глаза, подставляя лицо освежающим потокам воздуха. И чувствовал себя невероятно живым. Его тело ощущалось лёгким, последние остатки боли исчезли, от ран и синяков ни следа. Губы расплылись в улыбке. Он давно так хорошо себя не чувствовал. Плеча коснулись, и он тут же открыл глаза. Свет полной луны расцвечивал чёрные локоны Сонхва серебряными нитями. Он был прекрасен как произведение искусства, как самая искусная мраморная статуя.       Демон кивнул подбородком в сторону беспроглядно чёрной церкви, витиевато украшенной резьбой, словно вне времени и пространства прорывавшую своим сюрреалистичным присутствием лесной пейзаж. Небольшая поляна, покрытая короткой пожухлой травой, в проплешинах которой чернела напитанная влагой земля, почти вся была залита кровью. Тела его мучителей валялись в неестественных позах. Взгляд Хонджуна упал на мерзкого типа с камерой. На его лице застыла маска ужаса, и Хонджун решил не представлять, что тот мог увидеть перед смертью. Поодаль от него валялась разбитая камера.       – Идём, – его замерзающей ладони коснулась тёплая рука Сонхва и потянула его в сторону леса.       Теперь он спасён.