Ведьма без ковена

      Она ведьма без ковена — ей можно.       Агата Харкнесс (она же бесчувственная и кровожадная) — женщина, всё своё существование осознанно посвятившая смерти (не той, о которой вы подумали). Ведьма без ковена, правил, законов и принципов позволяла себе всё и не спрашивала жалкого разрешения у совести, потому что была убеждена, что её не существует. В её мире нет места любви, состраданию, печали, горечи или скорби — в её мире только кровь, только бой, выживание, выгода и смерть, которую ставить нужно было на первое место.       У неё нет союзников точно также, как нет и противников. Всё для неё лишь грязь под ногтями и пыль под ногами, надоедливо застилающая путь, выложенный раскалёнными камнями. В её руках сосредотачивалась вся магия этого мира, всё её нескончаемое могущество, вся сила и коварство, на которое ведьмы по природе своей не должны быть способны. Агата была исключительной — ведьма, убивающая других ведьм, чувствуя от этого экстаз похлеще любой из земных прихотей. По её венам всегда текла лишь концентрированная ненависть, лишь озлобленность и отвращение, что жгло глаза тем, кто на неё взглянет. Смотреть же на Харкнесс было опасно — если той не понравится то, что она увидит во взгляде напротив, то голову отрубит и бровью не поведёт.       Она была злая.       Хитрая, опрометчивая, целеустремлённая, отчасти завистливая, ядовитая и мстительная, но в основном — непобедимая. Вкус поражения был ей неизвестен и она понятия не имела, что оно из себя представляет. Всё всегда происходило лишь по взмаху её утончённой руки и вечно веером разложенных, потемневших от магии пальцев: фиолетовый цвет разрастался в геометрической прогрессии, проникая в сердца и души излюбленных ею жертв. Наблюдать за увяданием людей женщине нравилось, но истинное удовольствие она получала, когда магия переливающимися лозами перетекала в неё саму, безгранично наполняя внутренний сосуд безудержной мощью.       Харизма у неё была крышесносная, сбивающая с ног, и тут ни прибавить, ни отнять. Народы веками задавались вопросами, мол «она родилась такой?» или «откуда в ней это?», и даже собственная мать на дух свою дочь не переносила, убеждая себя и всех остальных в её бесконечной бессовестности. Агата лишь вслед этим присказкам смеялась и скалилась во все зубы, показывая острые, как бритва клыки. Ногтями она отметины на коре деревьев оставляла и оповещала ближайшие деревни, что «я пришла по ваши души» и с неизменной забавой в глазах наблюдала, как общины под крики и слёзы разбегаются в разные стороны. Мучения стали её своеобразным фетишем, который она ни от кого не скрывала и стремилась к его изощрённости. Здесь даже не пытки, а слава её собственного имени и дрожь, которую оно вызывает приносили той удовольствие — ей нравилось быть самым страшным кошмаром для тех, кто видит мир в розовом цвете. Агата Харкнесс же для всех его превращала в фиолетовый, который впоследствии стал синонимом неминуемой, грядущей и в любом случае догоняющей тебя смерти.       Её манеры стали для людей отражением зла: вскинутые брови, вечный оскал, безумный блеск в глазах и растрёпанные волосы характеризовали человека, как сумасшедшего, даже умалишённого, с явными потайными умыслами и червоточиной внутри. Именно Агата, именно эта ведьма представлялась в воображении такой, а истинный её облик пугал ещё больше, заставлял прятаться в угол и на коленях умолять помиловать. Все знали, что пощады от неё можно не ждать, но свято верили в ту запрятанную частицу светлой души Харкнесс, которой на самом деле в ней не было. От этих бесконечных выдумок болела голова, и злость кипела в теле больше, чем прежде.       В ней, помимо неконтролируемой ненависти ко всему живому, было ещё что-то манящее, что привлекало каждого её увидевшего, что притягивало липкими лозами и заставляло хотеть изучить. Рука порой автоматически тянулась к телу ведьмы в желании дотронуться хотя бы до одежды той, на себе прочувствовать мощь физически ощутимой злости, воплощённой как-то в реальность. В её глазах не блестел огонь, не танцевали черти и даже не сверкали звёзды: в её небесно-голубых очах сгущалась непроглядная, ядовитая тьма, в них было лукавство, обман и предательство, сосредотачивалась хитрость и уловка, неподдающаяся объяснению. Может в этом и был феномен Агаты Харкнесс? В её столь противоречивых глазах и облике, граничащим между жизнью и смертью? Она вся была одной сплошной гиперболой наряду с противопоставлением, и это являлось не изюминкой, а целостностью всего её существа.       Нездоровая мания к изощрённым, неповторимым и оригинальным убийствам укоренялась в ней с каждым годом, взращивая излюбленную кровожадность. По-собственнически она проходилась по высохшим телам, втаптывала прах в грязь и плевала на трупы, да так, чтобы оставшиеся пока что выжившие это видели. Ей нравилось, когда её исключительную личность замечают, а после распространяют повсеместные слухи, которые опровергать было бесполезно. Наоборот: Агата, бывало, сама шептала разные мерзости про себя, испытывая наслаждение от вездесущего страха во взгляде слушателя. Влиять на умы было приятно и, в последствии, стало для женщины необходимостью.       Ей нравилось, когда её ненавидят, когда питают к ней самые неблагочестивые чувства и имя произносят лишь тогда, когда проклинают или молят о пощаде. На лице у Агаты сразу появлялась коварная улыбка, расползающаяся до ушей и обнажающая острые клыки, а в глазах не было ни капли обиды или непонимания: лишь бесконечное довольство собой, мазохистское удовольствие и садистская мания величия, молящая о продолжении. Ей в лицо говорят «я не верю тебе, презираю, испытываю отвращение и хочу, чтобы ты умерла», а Харкнесс в ответ на это бесчеловечно улыбается и глазами сверкает, мол «продолжай». Она удовлетворённо вздыхает на это и молча соглашается с каждым словом, губы в возбуждении облизывая и пальцы от нетерпения заламывая. Нет, в её голове это не воспринимается унижением, наоборот: это то или иное восхищение, помимо которого ей ничего и не нужно.       Самооценка её, конечно, в стороне не дремала: она восхищалась собой, восхваляла каждое своё слово, действие, мысль и порыв, а перед зеркалом позировала и восторгалась этим донельзя симпатичным лицом. На то она и ведьма: имея при себе обворожительную красоту и сногсшибательную харизму, она привлекала людей, заманивая их в капкан безобразия и греха. О, грешить она любила, буквально дышала всяческими нарушениями моральных и нравственных принципов, что презирала её вычурная душа. Всадники Апокалипсиса шли с ней в ногу и на ухо напевали свои порочные песни, удобно устроившись на плечах, но один из Всадников шёл с Агатой не то, чтобы в ногу, но и крепко сцепившись руками.       Рио Видаль — Смерть в чистом виде, её персонификация и не олицетворение, а прямое явление на свет. Харкнесс полюбилась ей своим безрассудством, которым та направо и налево разбрасывалась, своей жестокостью и отсутствием всякого целомудрия. С ней поначалу было слишком хорошо: такой приятный взаимный рабочий обмен, эта невыносимая динамика их взаимоотношений и повсеместный непрекращающийся грех пленили, заставляя быть обращённой только на эту ведьму. Скорее всего, на Рио точно также, как и на всех остальных сработал этот чёртов феномен Харкнесс, который пора заносить в книгу особо опасных оружий. Она стреляла им метко и знала, куда нужно попасть, умела владеть своей магией и пользовалась врождённой харизмой, которая всегда играла ей на руку.       В их союзе было всё: выгода, веселье, смерть, разврат, похоть, жестокость и много других смертоносных вещей, которые они приносили в этот мир вместе. Агата сама не заметила, как нерушимыми цепями привязала Видаль к себе, а Рио не заметила, как смогла это допустить. Любви там не было, как казалось на первый взгляд — только выгода, только работа, только утехи и ничего более. Харкнесс чужды любые тёплые чувства, и они, зная это, перешагивают черту, целуясь в первый раз. Отчаянно, красиво, рвано и глубоко проникают в сердца друг друга, но это всё ещё не любовь, ею здесь и не пахнет. Ведьмы слишком рациональны, слишком холодны, слишком расчётливы и коварны, отчего пользуются друг другом исключительно в корыстных целях. А та привязанность им просто показалась, буйной волной пройдя по уже давно не бьющимся сердцам.       Поверьте, в ней не было ничего святого, ничего светлого или того, за что её можно было бы оправдать. В ней буря смешивалась с торнадо, цунами граничило с грозами и проливной дождь бушевал вместе с землетрясением — настолько Агата Харкнесс была хаотична. Её существо состояло не из плоти и крови, а из людских бед, страданий и безнадёги, в ней вместо красной жидкости текло отравленное вино, что сам Иисус выплюнул ей в лицо, а вместо сердца бился расколотый камень, покрытый острыми шипами. Её руки были покрыты иглами с ядом на кончиках пальцев, смех разносился на всю округу и являлся предупреждением о конце света, а волосы, развивающиеся на ветру, оказывались путами, что обвивали тело жертвы в удушливом танце со смертью. Если считать в процентном соотношении, то Агата Харкнесс на пятьдесят процентов была злом, на двадцать пять ненавистью и на оставшиеся двадцать пять коварством. У неё даже кожа пахла морфием, прогнившим мхом и совсем чуть-чуть чем-то древесным, будто само естество природы подпитывало её и поощряло все ужасающие деяния. Она была ведьмой без ковена, и плевать ей хотелось на общепринятые законы морали, в которые она определённо не вписывается.       Женщина искренне не понимала, для чего в принципе нужна какая-то сплочённость. Если ей понадобится коня на скаку остановить или в горящую избу войти, то она сделает это сама, а после дров подкинет в дом, а лошади ноги переломает в случае непригодности. На других рассчитывать нельзя, думалось ей, и привязываться ни к кому нельзя (но ей то это не свойственно), а «семью» образовывать в лице ковена уж подавно. Всё это являлось красивой выдумкой с подводными камнями для тех малоимущих существ, что в одиночку ни на что не способны, а Харкнесс была не из тех. Её прогнившее внутреннее «я» не удержится и в полутьме ночной заберёт каждую из душ, если захочет (а она точно захочет). Что уж тут таить — эта женщина была грязной, нечестивой, мерзкой и на свет появилась только из-за произошедшего внутреннего коллапса, одним лишь своим рождением пошатнув привычный порядок вещей.       Именно поэтому Смерть обратила на неё внимание: Агата была исключительной.       Своим существованием она с ног на голову перевернула законы Вселенной, обращая свет в тьму, радость в несчастье, а любовь в ненависть. Предназначением её стало испепелить весь мир, искоренить любое чувство и стать антагонистом разрушения, но она не справилась со своей задачей, столкнувшись с Рио Видаль. «Влюбиться в Смерть» звучит абсурдно, невозможно и противоестественно, но разве не чёрным по белому написано в Святом Граале Агаты Харкнесс, что она пришла сюда, чтобы сеять хаос? Не рассчитав немного, ведьма или ошиблась, или что-то спутала, распространяя несвойственное ей бедствие на саму себя. Ненависть превратив в любовь, женщина обрекла себя на Смерть теперь во всех пониманиях этого слова.       Но ведь она ведьма без ковена — ей можно?       Любовь та, конечно, была странной, что в принципе объяснимо происхождением этих двоих. Она, вроде, была поверхностной, а вроде и поглощала с головой, растекаясь по венам горючей смесью страсти и боли. В их чувствах огромную роль играло соперничество, возникшее из неоткуда и порождающее внезапную ненависть друг к другу, которая тоже была странной, не похожей на остальную ненависть ко всему живому. Их вечные игры затягивали в водоворот, и нанося друг другу боль, они любили: никто не говорил, что так нельзя (а даже если и говорил, то им обеим глубоко на это плевать). Эти чувства были сумасшедшими, нездоровыми, являлись какой-то маниакальной идеей и зависимостью от острых ощущений, которые они безвозмездно и с психоделическим наслаждением дарили друг другу.       Вселенная, наверное, схлопнулась, когда узнала, что Рио не видит в Агате того, что видят все остальные: да, она была кровожадной, абсолютно точно нездоровой, злой и мстительной, но это не всё, из чего ведьма была соткана. Никому прежде не было позволено дотронуться до души Харкнесс, которая мало того, что существовала, так ещё и была полна нежности, невиданной ранее. Конечно, как и их любовь, та чувственность была другая, никому более непонятная и недостижимая, но она была, и иная здесь совершенно ни к чему. Во взгляде этих двух крылось то, что всем остальным было неведомо, но они прятали ту крупицу даже друг от друга — нельзя, нельзя, нельзя. Кончиками пальцев когда по струнам души играли, то негласно договаривались потом об этом забыть, потому что нельзя. Когда на обнажённой спине причудливые узоры вырисовывали в кромешной тьме, среди них слово «нет» писали, потому что нельзя. За руки осторожно, но крепко держась, пару раз сжимали посильнее ладони, как бы напоминая, что нельзя.       Они являлись ведьмами без ковена, но такое им всё равно нельзя.       Рио и Агата были созданы для того, чтобы встретиться и забрать ту малейшую частичку рассудка, которая оставалась у них. Они обрекли себя на вечную погоню за смертью, которая не могла обойти Харкнесс стороной (опять-таки, во всех смыслах этого злополучного слова). Подумать только: для ведьмы это не только естественный биологический процесс, но и имя возлюбленной, что веками слоняется за ней тенью в попытках обречь на вечное единение с покоем. Видаль только спустя время поняла, что столкновение с хаосом в лице Агаты было неизбежно, предначертано, предрешено и объяснимо: она, как Смерть, обязана забрать её с собой, чтобы привести в порядок те вселенские законы, которые Харкнесс одним своим существованием рушит. Она сеет на земле раздор только по одной лишь прихоти своей, исполняя собственные желания и выдуманные потребности ценой равноденствия, и Рио должна прекратить это приказом свыше.       Кто же мог подумать, что Смерть и Хаос образуют непобедимый дуэт, обрушившийся на головы несчастных людей? Кто только мог представить, что две несокрушимые, априори неспособные на чувства сущности смогут вдруг полюбить своей больной любовью друг друга, обрекая, тем самым, на страдания всё вокруг? Их чувства не то, чтобы под запретом, об их появлении и речи быть не может, но они ведь обе являются двумя злыми сторонами одной медали, верно?       Они же обе ведьмы без ковена.       Вопрос был только в том, когда наступит час прощанья, но ответа не было ни у одной из них. Любой из их отравляющих, но при этом жизнедарующих поцелуев мог стать последним, любой взгляд, любая ночь, любая из затянувшихся игр, но они всё же продолжали существовать рука об руку, потому что иначе уже не могли. Но в какой-то момент Агата понимает, что так быть не должно: её впервые, кажется, заботит правильность действий, и она уходит со словами «я не хочу видеть твоё лицо, когда умру». Боль, неведомая ранее, сокрушается на ведьм, и они осознают, насколько это чувство неприятно. Им в принципе открылось понимание того, что чувства — полное дерьмо, какими бы они не были, и испытывать подобное отныне не хотелось никогда. Видаль и сама не знала, что ей можно нанести столь мощный, разлагающий всё её существо удар, отчего в неверии на Агату смотрела и молча моргала, сглатывая вдруг подступившие слёзы.       В любви обычно никто не виноват, но их история изначально отличалась от любой другой. В их повешении только они виновны, и кровь эта духовная только на их дрожащих руках. Если нельзя — значит нельзя, если убить — значит убить. Видаль ругает себя за то, что знала, что эта ведьма в любом случае умрёт от её руки, и всё равно позволила себе приблизиться, а ей — приблизить. Но равносильно с тем, что убить — значит убить, любить — значит любить. И делать с этим можно всё, что хочешь: не соглашаться, отрицать или игнорировать — против существенности этих вещей не попрёшь.       И если Харкнесс старательно делает вид, что ненавидит и не притронется больше никогда, то Рио не стесняясь ей говорит «да ты любишь меня» и знает, что это правда. Они обе это понимают, и в их истории это является предзнаменованием конца, который очевиден был с самого начала. «Полюбить Смерть» — не комедия теперь, «полюбить Смерть» — даже не трагедия. «Полюбить Смерть» — это ужас с драматичным концом. Агата отрицает это, прогоняет из мыслей и сердца, но сама неосознанно руки тянет в объятия и во сне к губам прикасается, продолжая незаметно для самой себя шептать «нельзя». Она причинила боль Рио и, на самом то деле, готова была сделать это ещё раз.       Она ведьма без ковена — ей можно.       Даже если она этой дурацкой присказкой своё безрассудство оправдывает — ей можно. Даже если она от самой себя таким образом бежит — ей можно. Боль причиняет неважно кому — ей можно. Плюёт буквально на всё, от всего отворачивается и всё отрицает — ей можно. По головам идёт и саму Смерть отталкивает — ей можно. Изменяет неизменяемые законы вселенной в свою пользу — ей можно. Избегает всяческой ответственности за свои действия — ей можно.       Она ведьма без ковена — ей можно.       Только Смерть любить нельзя. А она любит.       Как с ней это приключилось, Харкнесс не знает, и даже не понимает, жалеет или нет. Сложно мыслить разумно, когда в сердце находится один из Всадников Апокалипсиса, и ей даже посоветоваться не с кем — она такая одна. Называть это можно по-разному: сумасшедшая, сумасбродная, хаотичная, ненормальная, нездоровая, беспринципная, на голову больная… всё это двумя словами можно заменить: Агата Харкнесс. И если раньше она была несокрушимая и непобедимая, то сейчас её одним лишь поцелуем убивает сама Смерть, в руки которой ведьма добровольно упала.       Очевидно, что это было предрешено. Один лишь стан Агаты напоминает Рио о том, что она знакома с ней для того, чтобы убить её, тем самым искореняя весь тот хаос, который она сотворила. Любовь никогда не обещала быть приятной и уж тем более безболезненной, но никто не думал, что всё будет настолько печально, в какой-то степени действительно комично (но только тем, кто не понимает, о чём идёт речь). Они стоят друг напротив друга, уже заранее пронзённые стрелами проклятья и молча смотрят, осознавая, что происходит. Харкнесс знает, что Видаль здесь для того, чтобы убить её, но стрела имеет два конца: остриё насквозь прошло через обеих, и эта смерть приносит им ни что иное, как мстительную боль.       И говорила ведь, «не хочу я твоего лица видеть на смертном одре», а сама разворачивается, ни секунды не думав, и к губам припадает в страстном желании, наконец, соединиться. Целует жадно, отчаянно, каждое движение с собой забирает и большими пальцами мягкую кожу на лице гладит, чувствуя, как внутри начинается разложение. Перед этим не признаётся в любви и не отвечает ничего на нападки Рио, игнорирует её убийственное «любовь моя» и молча подходит всё ближе и ближе, не спрашивая разрешения у Леди Смерть. И здесь непонятно становится, кто кому в этой безвыигрышной саге больше боли причинил: Агата, что отвергла Рио, влюбила в себя, а после умерла, или Рио, что точно также в себя влюбила и жизнь забрала, с самого начала зная, что так будет.       Агата Харкнесс любила Смерть, а Смерть любила Агату Харкнесс. Здесь, наверное, никто не выиграл и никто не проиграл — обе изначально знали, что так будет. Голубоглазая ведьма, правда, даже своей смертью привнесла в мир хаос: бесчувственного Всадника Апокалипсиса наделила любовью и бесконечным сожалением. Только вдуматься если, то это звучит не то, чтобы безрассудно, это звучит буквально невозможно. А она смогла.       Она ведьма без ковена — ей можно всё.

«В сладком дыме ночных наитий

Прошептала, коснувшись дна:

«Я не дам им тебя обидеть,

Я обижу тебя сама»