Мой сладкий Джим

      «Ну, что там ещё стряслось?» — Устало думает Джеймс, прислушиваясь к громким голосам за стенами палатки. Он слишком измучен. Всё тело болит, мышцы ноют. В последние несколько дней раны выглядят всё хуже, а в коленях, по ощущениям, всё больше битого стекла. После долгого, почти невыносимого дня пути ему хочется только одного — зарыться с головой в спальник, закрыть глаза, чтобы больше ничего не видеть и не слышать. И чтобы никто не видел, как из его закрытых глаз катятся жгучие скупые слёзы, прожигая борозды на впалых обветренных щеках. Что там скрывать? — Джеймсу хочется умереть. И он знает, что его желание скоро исполнится. Все признаки налицо — вскрывающиеся старые раны, шатающиеся зубы, кровавый венчик на лбу у линии роста поредевших волос… И боль. Дикая боль в каждом суставе, в каждой мышце его быстро слабеющего тела. А ведь когда-то друзья называли его носорогом за недюжинную физическую силу… Где эти друзья? И где та сила?       Голоса снаружи становятся громче. Джеймс не может разобрать, кто говорит. Однако все их перекрывает голос капитана Крозье, Френсиса… — хриплый, но по-прежнему спокойный и властный, несмотря на все пережитые лишения. Джеймс уже перестал удивляться тому, что Френсису удаётся так стойко переносить все муки этого ледяного ада. Ведь у него нет даже малейшего намёка на цингу! Усталость — да. Меланхолия? Но он умело скрывает её и не показывает никому. Никому, кроме Джеймса, с которым в последнее время сдружился настолько, что считает его полностью своим. Как радовался бы Джеймс этой дружбе ещё полгода назад! Как горько сожалеет он теперь, что всё случилось слишком поздно… Но это не мешает ему по-настоящему восхищаться Френсисом — его выдержкой, спокойным, непоказным мужеством и огромной волей к жизни. Видимо, Френсис действительно приспособлен для долгого пребывания в столь невыносимых условиях. В отличие от него, Джеймса Фицджеймса, теплолюбивого бразильского создания, возомнившего, что ему подвластно всё. Теперь эта иллюзия развеялась. Но раньше…       Джеймс прислушивается. Незнакомые голоса звучат слишком возмущённо. Это похоже на мятеж. Совсем недавно, пару дней назад Френсис завёл с Джеймсом разговор о неизбежности бунта в условиях, в которых они оказались волею судьбы. Усталость, болезни, безысходность, а, главное, голод легко могли подтолкнуть измученных людей к неповиновению. И, как водится, главными виновниками всех бед матросы назначат офицеров — ненавистное начальство, которое завело их сюда, на верную погибель. Так считал Френсис. Джеймс был согласен с ним, но надеялся, что умение ладить с людьми, находить к ним нужные «ключики» и правильные слова поможет капитану избежать этой напасти. Видимо, не помогло…       Нужно идти на помощь Френсису. Господи, кто бы знал, как не хочется ему этого делать! Как мучительно даётся каждое движение… Но надо вставать. Френсис нуждается в поддержке. Он не может оставить своего капитана, своего друга одного перед лицом столь грозной опасности.       Джеймс поднимается с трудом. Ему кажется, что этот подъём длится целую вечность. Он пошатывается, но удерживает равновесие и усилием воли придаёт походке твёрдость, а лицу — уверенное и решительное выражение. Отлично. Теперь можно выйти из палатки и предстать перед остатками команды — слишком жалкими, если сравнивать их с количеством людей, начинавших экспедицию, но ещё достаточно многочисленными по сравнению с выжившими офицерами, способными призвать их к порядку.       Джеймс видит Крозье и Литтла, стоящих рядом с палаткой, в которой обитают те несчастные, которые уже не в состоянии продолжать путь. За их спинами у самого входа в палатку маячат доктор Гудсир и Бридженс. А перед ними Джеймс видит толпу матросов и морских пехотинцев — человек пятнадцать, во главе которых стоит невысокий человечек с рыжеватой бородкой клинышком и быстрыми бегающими глазками, в облике которого Джеймсу всегда чудилось что-то крысиное. Хикки — вспоминает Джеймс. Человечка зовут Корнелиус Хикки и, судя по всему, именно он подбил команду на мятеж. При появлении коммандера повисает пауза. Джеймс проходит мимо молча взирающих на него матросов и становится рядом с Крозье. Окинув взглядом лагерь, он замечает стоящих в стороне моряков, видимо, не желающих присоединяться к мятежникам. Среди них его взгляд выхватывает лейтенантов Ходжсона и Ле Весконта. Странно, думает Джеймс. Почему Данди не стоит рядом с капитаном?       — Что происходит? — Обращается он к Крозье, стараясь придать голосу побольше властной уверенности.       При свете яростного, но такого холодного полярного солнца лицо Френсиса кажется ещё более измученным. Посеревшая обветренная кожа с багровыми прожилками, глубокие морщины, мешки под глазами. Сколько усталости замечал Джеймс в этих глазах, оставаясь наедине с капитаном в их общей палатке. Но сейчас в них светится лишь спокойная решимость и нет ни капли страха. Хотя Джеймс понимает — им есть чего бояться. Опасность реальна, кажется, ею пропитан весь окружающий воздух. Ноздри Джеймса дрожат и легонько раздуваются, как у зверя, почуявшего неладное.       — Мистер Хикки выступил с предложением начать поедание своих товарищей, которые сейчас находятся здесь, — кажется, Крозье умышленно не употребляет слова «больных», «ослабленных» и «лазарет». — Как видите, часть команды поддерживает это предложение.       Джеймс стискивает зубы. Ну, вот команда и докатилась до крайней степени озверения, когда подобные вещи уже не вызывают возмущения, а воспринимаются как вполне рациональная мысль. По крайней мере, часть команды. Джеймс окидывает взглядом лица тех, кто стоит за спиной главаря. Угрюмые, озлобленные, измученные лица со впалыми, обросшими неряшливой растительностью щеками и горящими ненавистью глазами. В отличие от них Хикки насмешливо улыбается и смотрит на офицеров с подчёркнуто-внимательным прищуром.       — Моё предложение позволит сохранить жизнь хотя бы части команды за счёт тех, кто всё равно обречён и уже не сможет выбраться отсюда, — вкрадчиво говорит Хикки, обращаясь лично к коммандеру, словно пытается убедить его в своей правоте. — В противном случае погибнут все. И вы прекрасно это понимаете.       Джеймс с ужасом понимает, что, по сути, мерзавец прав. Но всё его существо протестует против принятия этой истины.       — А не слишком ли быстро вы превратились в дикарей, готовых пожирать своих товарищей? — Голос его, вначале хриплый, постепенно набирает силу под влиянием клокочущего в груди возмущения. — Не слишком ли быстро забыли, что мы — английские моряки, представляющие Её Величество в любой точке мира, куда бы ни занесла нас судьба? Что мы — цивилизованные люди, долг которых — поддерживать друг друга в любых, самых тяжких условиях?       — Именно это я и предлагаю, коммандер Фицджеймс, — по губам Хикки змеится издевательская улыбочка. — Пусть наши умирающие товарищи поддержат своих более выносливых собратьев, поделившись с ними своей плотью. Пусть помогут выжить тем, у кого ещё остался такой шанс.       — Я согласен дать разрешение питаться умершими, — слышит Джеймс глухой и какой-то безжизненный голос Френсиса. — Но я не позволю убивать тех, кто ещё жив.       — Пока мы будем ждать их естественной смерти, кто-то из тех, кто ещё способен идти, потеряет силы и присоединится к умирающим, — слышит Джеймс знакомый голос.       Он поворачивает голову и видит Шарля де Воо, мальчишку — второго помощника капитана. Юнец до такой степени хочет выжить и так озверел от голода, что напрочь позабыл про долг и офицерскую честь.       — И всё же вам придётся дождаться их естественной смерти, — капитан твёрдо смотрит парню в глаза, и тот опускает взгляд.       — Не советую вам становиться на нашем пути, капитан, — вкрадчиво произносит Хикки. — Иначе первым, кого съест команда, будете вы.       — Вы угрожаете мне? — Криво усмехается Крозье.       — Нет. Только предупреждаю.       Сердце Джеймса, как бешеное, колотится о рёбра. Он смотрит на помощника конопатчика, не скрывая ненависти. Хорошо, что карман оттягивает предусмотрительно взятый им с собой пистолет. Плохо, что в нём слишком мало зарядов.       Джеймс ещё раз окидывает взглядом толпу мятежников. Среди них вооружены четверо — сержант Тозер и трое его пехотинцев. Не стоит провоцировать озлобленных людей и вынимать оружие. Это может закончится очень и очень плохо.       Джеймс плотнее прижимается плечом к Френсису, загораживая вход в палатку. С другой стороны от капитана напряжённо молчит и вглядывается в толпу Литтл. Бридженс и Гудсир становятся по бокам, полные решимости защищать больных, тревожно притихших внутри палатки.       Несколько секунд мятежники и защитники молча смотрят в глаза друг другу. Джеймс переводит взгляд на стоящего поодаль Ле Весконта. «Ну, что же ты, Данди? — словно спрашивает он. — Иди к нам на помощь!» Но Ле Весконт опускает глаза, и в груди у Джеймса будто что-то обрывается, оставляя ощущение мерзкой пустоты.       Хикки делает шаг вперёд, попутно доставая из кармана нож. Ещё шаг. Его приспешники двигаются следом, глядя на стоящих у входа в палатку людей с нескрываемой ненавистью. Джеймс краем глаза видит, как Крозье медленно вынимает из кармана пистолет и сам следует его примеру.       — Стоять, — командует Крозье лающим голосом. — Или я стреляю.       Джеймс молча направляет на мятежников пистолет. И внезапно видит, как один из морских пехотинцев срывает с плеча ружьё с криком:       — Да что мы с ними церемонимся?! Бей офицерьё!       Джеймс успевает выстрелить в пехотинца и заметить, как тот медленно заваливается на бок. Он слышит несколько выстрелов, один из которых явно сделан капитаном. И внезапно ощущает сильный толчок в грудь. Толчок, от которого по грудной клетке разливается боль и ещё что-то невыносимо горячее. Ноги Джеймса подгибаются. Падая, он успевает заметить лежащего на камнях Френсиса с безобразной дырой во лбу и залитым кровью лицом. «Не-е-е-ет!» — мысленно кричит угасающее сознание Джеймса.       — Не-е-е-ет! — последнее, что слышит его меркнущий разум. ***        — Не-е-е-е-ет!       Ле Весконт не слышит собственного крика. И не видит ничего, кроме Джеймса, медленно оседающего на проклятые камни острова Кинг-Уильям. Джеймса, в шинели которого зияет дыра — как раз в центре груди. А вокруг дыры расплывается тёмное пятно — так же медленно, как оседает на землю и заваливается на бок сам Джеймс. Его глаза широко раскрыты и прикованы к чему-то или к кому-то, лежащему на камнях — Ле Весконт не видит, к кому. Он видит только Джеймса — Джима, своего Джимми, лежащего на земле и удивлённо глядящего, не моргая, на холодное полярное солнце.       Ле Весконт не помнит, как оказывается рядом. Как падает на колени, ударяясь ими о камни, но не чувствуя боли. Как подхватывает Джимми на руки, прижимает к себе, гладит его по лицу, по волосам… Как шепчет бессвязно: «Джимми… Ну, что ты? Что ты, Джимми? Что случилось? Тебе плохо? Ты ранен? Сейчас… Сейчас, я помогу тебе. Мы поможем тебе. Сейчас придёт доктор…»       Но доктор не приходит, и Ле Весконт, стоя на коленях, продолжает укачивать Джеймса, словно маленького ребёнка, крепко прижимая к себе и не замечая, как его собственная шинель пропитывается кровью Джеймса. Он не замечает суеты вокруг. Не реагирует на толчки, когда мимо него волокут по камням чьё-то тело. Не слышит властного голоса помощника конопатчика:       — Сегодня больше никого не убивать! Нам хватит этих. Остальные пусть ждут своей очереди.       Ле Весконт не знает, сколько времени проходит, прежде, чем над его головой раздаётся тот же голос, но звучащий более вкрадчиво:       — Господин лейтенант. Отдайте нам тело коммандера. Люди голодны. Их надо накормить.       Ле Весконт медленно поднимает голову и смотрит прямо в глаза говорящего. Люди голодны… Ну, конечно. Ради этого ведь всё и затевалось. Людей нужно кормить. И Джимми, конечно, не против поделиться с ними своей плотью. Великодушный, щедрый и бесшабашный Джим.       — Мистер Хикки, — Ле Весконта трясёт, ему трудно говорить. Язык заплетается, слова звучат невнятно. — Прошу вас. Оставьте мне его голову.       — Да на здоровье! — Ухмыляется Хикки и делает кому-то знак.       Ле Весконт не узнаёт тех, кто забирает у него из рук тело Джимми. Он медленно подымается с колен, поглощённый тем, насколько сильно они болят. Не только колени — у него болит всё тело. И ещё что-то… нечто большее, чем тело. Возможно, это душа?       Теперь к Ле Весконту постепенно возвращается способность воспринимать окружающую действительность. И он слышит звук топора, рубящего нечто с хрустом и каким-то отвратительным чавканьем. Ле Весконт догадывается, что именно — и потому старается как можно дольше не поворачиваться на звук. Он смотрит вниз, на камни. Господи, какие же они красные! Его начинает слегка подташнивать.       — Вот ваше сокровище, лейтенант, — слышит он рядом с собой бодрый голос Хикки и поворачивает голову.       Помощник конопатчика улыбается ему широко и открыто. Рядом стоит огромный матрос — Ле Весконт не помнит его имени, кажется, он с «Террора» — и бережно держит в руках голову Джимми. Джимми, который по-прежнему смотрит на него широко распахнутыми удивлёнными глазами. Сердце Ле Весконта подпрыгивает к самому горлу и оттуда ухает вниз, так что лейтенант едва удерживается на ногах. Он бережно берёт голову из рук матроса и, пошатываясь, бредёт с ней куда-то за палатки — туда, где им с Джимми никто не сможет помешать.       Данди уходит туда, где не слышны возбуждённые перспективой насыщения человеческие голоса, радостные крики людей, опьяневших от крови и собственной дерзости. Он садится прямо на сланец и кладёт голову Джимми к себе на колени. Он всматривается в его мягкие светло-карие глаза, в которых раньше так часто загорались весёлые бесшабашные искорки в ответ на предложение устроить какую-нибудь шалость. Теперь эти глаза смотрят на него, не мигая и туманятся, как тогда, когда они оставались вдвоём в тесноте каюты, близко, так близко…       Данди наклоняется и касается губ Джеймса своими сухими обветренными губами.       — Ну, вот, Джимми, — шепчет он. — Мы с тобой одни, и нам никто не помешает. Когда ты так смотришь на меня, я весь горю… Ах, Джимми, как же я люблю твои губы! Какие они у тебя сладкие…       Ле Весконт целует мёртвые губы Джеймса, впиваясь в них всё сильнее, настойчивей, всё с большим остервенением. Он находит языком язык Джеймса, когда-то такой подвижный и озорной… Ле Весконт посасывает его и начинает легонько покусывать.       — Джимми… Какой же ты сладкий, — задыхаясь, шепчет он.       Теперь он впивается в эти губы до крови, как мечтал когда-то… Он грызёт их самозабвенно, с удовольствием всасывая выступающую кровь.       — Господи, Джимми… какой ты вкусный!       Раньше он шептал эти слова совсем по другому поводу. Оказывается, у его Джима вкусно всё. Как же он любит своего рыжеволосого мальчика!       Ле Весконт запускает пальцы в волосы Джеймса, продолжая грызть его губы. От вкуса свежего мяса кружится голова. Он насыщается Джимом, наполняется им, как когда-то…       Когда заканчиваются губы, Ле Весконт переходит к щекам. Милым, круглым, потешным щёчкам Джима, которые он так любил потрепать пальцами, а после покрыть многочисленными поцелуями. Он и сейчас целует эти щёки, но крепко, взасос. Целует и покусывает, сначала легонько, а после вгрызается в них, отрывая куски плоти и жадно перемалывая их зубами, часть из которых пока ещё крепко держится в челюсти.       А вот у Джимми с зубами совсем плохо. Нескольких уже нет совсем, некоторые шатаются. Ле Весконт разглядывает лицо, в которое только что вгрызался зубами. На костях скалящегося черепа ещё видны остатки плоти. Ведь ты спасёшь меня, Джимми? Ты не дашь мне умереть от цинги и от голода? Он не помнит, в какой момент закрыл Джиму глаза, чтобы тот не смотрел на него так — в самую душу. Неужели ты упрекаешь меня, Джим? Упрекаешь за то, что я… Ведь ты говорил, что любишь меня…       Ле Весконт лезет в карман. Его руки дрожат. Да и сам он весь трясётся — то ли от жадного нетерпения, то ли от отвращения к себе. Но он не может оставить ни кусочка мяса на костях. От этого зависит его жизнь. А Джимми… Джимми его простит.       Ле Весконт достаёт складной нож — кстати, подарок Джеймса. Самая полезная штука в любом походе. Он не сразу может вытащить лезвие. Когда ему это удаётся, он с остервенение начинает соскребать остатки плоти с костей и отправлять их в рот. Подбородок Джима покрыт жёсткой щетиной, но изнутри он такой сладкий… Ле Весконт не замечает, когда нижняя челюсть Джеймса отделяется от черепа, лишённая мышц и связок, соединявших её с остальными костями. В этот момент он целует милого Джимми в лоб, вновь перебирая его поредевшие и потускневшие, но такие милые растрёпанные волосы. Жаль, что на лбу нет мяса — только кожа. Ну, ничего. Он, Генри Томас Дандас Ле Весконт и так благодарен своему другу (а временами очень близкому другу) коммандеру Фицджеймсу за ту маленькую радость, которую тот сумел ему доставить собственным телом. Плотью и кровью, как говорится. И он сумеет выразить свою благодарность, похоронив останки Джимми со всем уважением, которого тот, несомненно, достоин.       Ле Весконт тяжело поднимается на ноги. Нижняя челюсть Джеймса со стуком падает на камни, но Ле Весконт не замечает этого. Он бережно кладёт череп Фицджеймса на землю и начинает отбрасывать в сторону камни, сооружая нечто наподобие небольшой могилы. Он кладёт голову Джеймса в образовавшееся углубление, читает молитву и заканчивает её словами:       — Покойся с миром.       После чего осторожно закладывает останки камнями, выстраивая подобие могильного холмика. Он поднимается во весь рост и оглядывается по сторонам. Незаходящее полярное солнце медленно затягивается дымкой. Наверное, снова будет гроза, думает Ле Весконт. Страшная полярная гроза с беспощадными убийственными молниями. Его сознание, раньше мутное, медленно проясняется. Окружающий мир, ранее тонувший в волнах липкого кровавого тумана, становится чётким и слишком контрастным. Что с ним было сейчас? Чем он занимался?       Ле Весконт опускает глаза на небольшой могильный холмик, сложенный из камней. Смутно, как страшный сон, он вспоминает, что совсем недавно опустил туда голову своего друга и любовника коммандера Фицджеймса. Джима. Дорогого любимого Джимми. А перед этим… Перед этим он вгрызался в любимое лицо, целовал и ел его… Целовал и поглощал плоть Джимми, восхищаясь его вкусом. Теперь он сыт, а Джимми лежит здесь, у его ног. Причём, не весь, а только голова. Его тело сейчас с остервенением рвут на части озверевшие матросы. Которые убили его, потому что он, лейтенант Ле Весконт струсил и не встал рядом, не прикрыл собой. Неужели ему так сильно хотелось выжить? Так сильно хотелось есть, что он готов был заплатить за свою жизнь ТАКУЮ цену?       Ле Весконт падает на колени и валится на каменистый холмик. Его дикий звериный вой оглашает окрестности.       — Джи-и-и-им!.. — Несётся его стон над проклятым островом.       Но в лагере его не слышат. Сытые довольные люди радостно обсуждают события сегодняшнего дня. Больные в палатке с ужасом ожидают своей участи.       Ле Весконт возвращается в лагерь, когда там уже спят. Он бредёт, пошатываясь на нетвёрдых ногах и бормочет себе под нос:       — Всё хорошо, Джимми. Мы с тобой вкусно поели и хорошо провели время. Я люблю тебя. Ты у меня такой сладкий…       Через пару недель Хикки приказал пристрелить лейтенанта, поскольку тот окончательно ушёл в свой мир, перестал реагировать на окружающую действительность и следить за собой. Единственный человек, с которым он продолжал общаться, был мёртв. Никого из живых людей лейтенант Ле Весконт не воспринимал. Съели его деловито и привычно, с чувством полной безысходности. А кости лейтенанта смешались с останками тех, кто был съеден до него и позже, в последние дни существования злосчастной экспедиции сэра Джона Франклина