безумно

      Тело отдавало тупой слабой болью, всё же вес разместившегося на выпрямленных ногах брюнета был довольно ощутим. В комнате Аякса царила темнота, нарушаемая лишь одной настольной лампой. В ладони, служившие для опоры рук, неприятно впивался ворс ковра.       — Я точно не умру?       Скарамучча громко рассмеялся, откидывая голову назад. Отделенные от основной массы более короткие пряди чёлки спадали на глаза, прикрывая радужку.       — Думаешь, что я собираюсь тебя убить?       Тарталья поджал губы, смущаясь своей трусости. Нет, Скарамучча не собирался его убить, он был уверен. Но страх переселяло более пылкое и жаждущее чувство — любопытство.       — Кусай уже, — сквозь зубы процедил Тарталья, ощущая холодные прикосновения чужой руки.       Скарамучча неспеша ведёт краем острого ногтя по коже от ключиц до шеи. Ощущает всем своим нутром, как по венам, пронизывающим мальчишку с ног до головы, течёт жизнь. Даже отсюда слышно, какая насыщенная у него была кровь.       Ведёт носом по еле видным следам оставленным ногтями, вдыхает запах чужого тела. Касается губами на пробу рядом с сонной артерией, спускается чуть ниже. Обводит языком предполагаемое место укуса и ощущает, как вздрагивает тело под ним. Губы расплываются в удовлетворенной улыбке.       Тарталья еле сдерживается, чтоб не прикрыть рот ладонью. Прикусив нижнюю губу, не даёт вырваться нервным смешкам вперемешку с слишком тяжелыми, практически возбужденными вздохами. Любое чужое прикосновение к разгоряченной коже казалось до жжения ледяным, выбивая воздух из лёгких своей контрастностью.       — Расслабься, — шепчет Скарамучча прямо на оставшийся мокрый след на загорелой коже. Тарталья вздрагивает в очередной раз.       Скарамучча плотно прислоняется к шее губами, выпуская клыки. Раздаётся несдержанный крик. Резкая боль мгновенно разрядом прошибает всё тело, отдавая тёплым, жгучим послевкусием. Чужие, неожиданно сильные руки давят на грудь, заставляя распластаться по полу.       Тарталья чувствует, как кровь ходит по телу, чувствует, как медленно холодеют пальцы. Ощущает чужое дыхание, как шевелятся его губы, захватывая чуть большую область кожи. Слышит практически пошлое причмокивание и сдавленно стонет, когда на талии сжимаются чужие когтистые пальцы.       По телу разливается до ужаса приятная холодная слабость. Скарамучча отстраняется, втягивая клыки. Но тут же припадает обратно, проводит языком по свежим кровоточащим ранам, всасывает кожу губами до красных следов. Оставшийся укус неприятно ныл.       — Я жив, — констатирует факт Тарталья.       Чужой язык щекочет шею так, что парень неосознанно пытается вжать голову в плечи. Хочется отодвинуть Скарамуччу от себя, но руки не слушаются. Тарталья был слишком слаб. Но, словно читая мысли, брюнет проскальзывает на чужом торсе, устраиваясь поудобней, и отлипает от шеи.       — Вкусно хоть было? — слабо усмехается Аякс, рассматривая лицо возвышавшегося над ним Скарамуччи.       Брюнет улыбался, на губах остались размазанные кровавые следы. Одна капля стекала до подбородка, оставив алый след. Взъерошенные волосы красиво обрамляли бледное лицо. В глубине алых радужек блестело вовсе незнакомое доселе Скарамучче чувство, но оно пьянило, заставляло прикусить губу, дабы не впиться снова в чужую кожу и высосать всю жизнь до дна. Нет, это была вовсе не та жажда. Он не хотел питаться его жизнью, он хотел ею владеть.       — Безумно.