Коробочка

БЛС был… БЛС был. Точка, отправить сообщение, и никаких пояснений не надо. Он пронзал собой каждую сферу жизни, вернее сказать — он и был жизнью. Кипящей, активной, яркой и настоящей — такой, какая Молвину теперь недоступна. И ему интересно, правда интересно, зачем он нанялся в сиделки пацану-инвалиду, почему вообще ему втемяшилось стать нянькой беспомощного и бесполезного существа — но спрашивать Молвин боится. Боится ответа так же, как и жаждет его услышать. — Кто грустит, тот трансвестит, — в своей ставшей привычной за ничтожную неделю манере сообщает БЛС, нависнув сверху так, что его лицо маячит перед глазами перевёрнутым. — И тебе привет, — отзывается Молвин и слабо улыбается — видеть его радостно, а вот невозможность шагнуть навстречу угнетает, и он только робко касается его лица ладонью. — На, — БЛС без лишних слов впихивает в его руки круглую, небольшую, но увесистую коробку. — Это что? — он скользит взглядом по незнакомым буквам. — Печенье, — БЛС стучит пальцами по жестяной поверхности. Открывает крышку, и свежий аромат выпечки, корицы и миндаля тут же проникает в лёгкие, заставляя во рту слюну скапливаться. — Дарю. — За что? — подозрительно поднимает на него глаза Молвин. Тот, вручив коробку, уже успел запрыгнуть на барный стул и теперь крутится на нём, как школьник, которого пустили за учительское кресло. — Просто так, — беззаботно жмёт плечами БЛС. — Для поднятия настроения. Молвин принюхивается ещё разок, блаженно вдыхая аромат. — Они же из-за рубежа, значит, недешёвые, — подмечает он, всё ещё запрещая самому себе трогать угощение. — И что? — приподнимает бровь БЛС. — Тоже мне, проблема. — Я не заслуживаю, я же ничего для тебя не сделал. БЛС выразительно крутит пальцем у виска, сначала у своего, потом подходит и проделывает то же действие с Молвиным, будто для надёжности. — Ерунду не городи, — произносит он. — Подарки не нужно заслуживать. Молвин улыбается — робко, неверяще, и плавно краснеет, когда БЛС цапает печенье — маленькое, круглое, в завитушках — и подносит к его рту, как бы намекая — на, ешь. И это, вообще-то, даже не первый раз, когда он его кормит, хотя руками Молвин работать способен — это только нижняя часть тела ощущается бесполезным грузом — но смущается он по-особенному, покорно берёт губами выпечку. Тесто тает во рту, заставляя издать блаженный звук. Молвин буквально заставляет БЛСа тоже попробовать лакомство, и всю коробочку они очищают вдвоём за ничтожные пятнадцать минут, хихикая с набитым ртом и облизывая пальцы, заляпанные крошками. Это ещё один момент, когда Молвин думает, что он нормальный, и чуть позже он, переместившись не без помощи своей сиделки в кабинет, решает его записать на листочек для заметок. Коротко, просто дату-место-обстоятельства, и складывает пару раз. Задумавшись, кладёт в освободившуюся коробочку из-под печенья, и оставляет её на столе. За следующий месяц листочков прибавляется ощутимо, и на десять из них семь непременно содержат в себе «БЛС». Он перебирает их долго, тщательно, и от них становится как-то легче жить с осознанием того, что он — «лицо с ограниченными возможностями передвижения». «БЛС отвёз меня в кино, самое настоящее!» — и в памяти послушно всплывает тот вечер, чужое худи на плечах, потому что оказалось неожиданно холоднее, чем ожидалось, солёный попкорн и газировка на двоих, а ещё фильм на большом экране и забавные комментарии под ухом. «Мы с БЛСом готовили шаверму!» — и они да, действительно готовили, обсуждая разницу тортильи и армянского лаваша, важность того или иного ингредиента в начинке и допустимость сочетания курицы и ананасов. Было весело — настолько, что его инвалидность даже не ощущалась. «Мы с БЛСом были на пляже!» — и они там гуляли, потому что на улице октябрь, слишком прохладно для того, чтобы купаться, но морской ветер так замечательно обдувал лицо, а волны так шумели, что мир казался невероятно отзывчивым и живым. И таких записок было достаточно — не прямо много, конечно, потому что всего-то тридцать дней прошло, но и не мало, и каждый раз каждое воспоминание заставляло улыбаться и отчаянно мечтать, что это никогда не закончится. Только раз за разом в голове появлялись разумные мысли: зачем БЛСу жизнь связывать с инвалидом? Зачем, если он — такой яркий человек, к которому тянутся все вокруг, а Молвин — просто тусклая моль, даже не бабочка, если Молвин — обуза на шее матери, работающей почти без выходных, обуза на шее своего «няня»? В конце концов, однажды ему надоест работать так, да и двигаться куда-то дальше — просто необходимость, это только Молвин застыл во времени, превратился в каменную статую, которую либо разбить, либо оставить зарастать мхом. «Не уходи», — каждый раз просит он молча, когда БЛС его обнимает на прощание. И «не уходи» — это «не пропадай», это «останься со мной», это «ты мне так важен». И Молвин сколько угодно может себя убеждать в том, что это просто приятельские отношения, что БЛС просто ответственно подходит к работе, что он вообще, может, и не гей — только верить и надеяться всё равно хочется. И одним вечером, совершенно обычном, ничем от других не отличающимся, он просит принести свою коробочку, потому что потом за ней пробираться долго и, что уж греха таить, лень. — О, эта та самая! — обрадованно говорит он и неловко ею встряхивает. — А что… БЛС не успевает договорить: крышка, неплотно закрытая, падает на пол, и за ней летят все бумажки, планируя медленно, как лебединые перья. — Это… неважно! — краснеет Молвин и с растущим отчаянием наблюдает, как БЛС опускается на колени, чтобы всё собрать. И он читает, наверняка успевает прочитать текст на бумажках, пусть и довольно быстро всё складывает обратно. Вручает жестянку, садясь перед ним на корточки, и заглядывает прямо в глаза — по-серьёзному, совсем как мудрый взрослый. В его взгляде мелькают вопросы — вопросы сложные, на которые ответа и для себя самого найти трудно — но они так и остаются незаданными. — Посмотрим фильм? Мстителей, там новые вышли, — предлагает БЛС, словно ничего не произошло. Молвин соглашается и тут же пищит удивлённо, когда его подхватывают, берут на руки и переносят на диван. — Зачем ты… — задыхаясь удивлением и восторгом, шепчет он, так и не заканчивая предложение. — Обниматься хочу, — по-детски непосредственно заявляет он, искоса за реакцией глядя. Молвин краснеет — к щекам жар приливает, но кивает и устраивает голову на чужом плече — осторожно, вдруг что сделает не так. БЛС успокоенно выдыхает, закидывает руку на плечо и нежно-собственническим жестом к себе привлекает. И Молвину даже не стыдно признаться в том, что фильм его в этот момент волнует меньше всего. Волнует его мерное сердцебиение у себя под ухом, волнуют руки, которые сцеплены на его боку, волнует дыхание, щекочущее лоб. На титрах он не выдерживает, поворачивается, чувствуя на себе пристальный взгляд, и вдруг оказывается, что их губы друг друга касаются. Молвин замирает — боится, что это случайность, боится, что мираж, но БЛС увереннее его губы языком раздвигает, без слов подтверждая — не случайность, а намерение. И, Боже правый, разве можно желать первого поцелуя лучше, чем этот? Одновременно нежный, до щекочущего чувства под рёбрами, и требовательный всё больше и больше с каждым столкновением языков, потому что «я так долго этого ждал» и «я бы хотел, чтобы это никогда не заканчивалось», и Молвин сам не понимает, когда БЛС успевает усадить его на себя так, что Молвин оказывается сверху и может наблюдать неожиданную картину, потому что обычно всё наоборот. Они друг от друга отстраняются неловко, прячут лица друг у друга на плечах. — Если всё это сон, то не буди меня, — серьёзно просит Молвин, вжимаясь в него со всей силой, на которую способен. — Если всё это сон, я бы в жизни не хотел просыпаться, — парирует БЛС, тянет его себе навстречу ещё ближе, переплетает руки за его спиной, и от этих простых слов в груди просыпается что-то наивное, чисто и доверчивое, доступное только одному человеку в мире. Это оказывается первый раз за последний год, когда перед сном Молвин чувствует себя абсолютно нормальным и следующего дня искренне и с нетерпением ждёт. В коробочке из-под печенья остаётся лежать кулон — подарок, который отыщется ещё не скоро. Ведь зачем поднимать себе настроение воспоминаниями о прошлом, если можно создавать новые?