Враг лисьего народа

Чимина потряхивает от неконтролируемого ужаса. Он действительно это сделает? Сможет пойти против правил своего народа, против себя? Освободит древнее существо, когда-то чуть не ставшее погибелью не то что одной расы — всего мира? Так ли это надо? Так ли сильно отчаянье сковало его душу и тело, что больше нет вариантов? За спиной звучит дикий вой, подталкивающий двигаться вперёд без оглядки. В темноту пещеры. Во мрак, который не сможет развеять ни одно колдовство. Он двигается на ощупь, слыша только тяжесть собственного дыхания. Вдох-выдох, вдох-выдох. Звук стекающей по каменным стенам воды не делает обстановку менее мрачной и пугающей. Чимин боится. И его сердце бьётся так, как не билось никогда в жизни. Что впереди? А если всё напрасно? Если легенды — всего лишь легенды, которые созданы, чтобы запугивать маленьких лисят? — Враг лисьего народа, никогда не дождётся прощения и заточён до скончания времён в пещере, — голос матери — нежный и высокий — эхом воспоминания раздаётся в голове, — не бойся, маленький, его держат такие цепи, которые не разрубит ни один меч и ни одно заклинание не сможет обнаружить брешь. Чимин помнит, как наивно спросил, может ли хоть что-то освободить лисьего врага. И помнит, как мама искренне рассмеялась и ответила: — Большое горе, мой славный лисёнок, но этого никогда не случится. Но случилось. В пещере не слышно воя умирающих лисов, но чувствуется, как трепещет земля и ощущается, как небо разрывается пополам из-за молний. Чимин крепче сжимает кулачок на груди, ускоряясь. Ему надо… он же точно сможет найти, верно? Не будет такого, что он явится к центру пещеры, а там не будет ничего. Чимин пришёл освободить зверя, и он освободит. Чего бы это ни стоило. Сделав последние несколько шагов, он выскакивает на огромную, залитую ослепляющим светом площадку и тут же жмурится. Чимин не в силах открыть обратно глаза, поэтому с опаской прислушивается и едва не отшатывается. Тяжёлое дыхание оглушает — затапливает собой всё пространство, проникает в каждую щель и пробирает до костей. Грозное, с прорывающимся наружу рычанием, до жути отталкивающее. Провоцирующее сбежать обратно. Только бежать некуда. Чимина трясёт. Он должен сделать хотя бы один вдох, открыть глаза, должен закончить свой путь, но ноги стоят на месте. Прилипают к рыхлой земле. Не помогает и раздавшийся утробный смешок — это значит лишь то, что зверь не спит. Почему же он молчит? Смотрит? Ждёт? Не умеет? Новая волна землетрясения до того сильная, что Чимина пошатывает, толкает вперёд, и он вынужден открыть глаза. — Ох, — и увидеть, что зверь не может говорить: на его голову надета маска, да такая, что металлическая часть вставлена в рот. С таким приспособлением даже бессмертное создание не скажет и слова. Распахнув от удивления губы, Чимин вовсю рассматривает создание перед собой. В нём мало человеческого: огромная звериная, похожая не то на волчью, не то на львиную, голова; пышная, когда-то белоснежная, грива; мощные лапы, пугающие своими когтями. И глаза. Смотрящие не моргая, пробуждая в груди первобытный страх. С алым вкраплением в радужной оболочке и тонким вытянутым зрачком. — Я… Чимин, — ему ведь надо представиться? Гулко сглотнув, он делает маленький шаг вперёд, теряясь в том, что же делать дальше. — И х-хочу тебя освободить. В ответ звучит ещё один смешок, но… вопросительный? — Н-не просто так, конечно же, — Чимин прижимает ладошку к груди, пытаясь унять сердцебиение, — на нас, наш народ, напали люди. Они уничтожают всех лисов — и взрослых, и детей. А я… я хочу, чтобы ты уничтожил их. Чимин ожидает, что зверь рассмеётся ещё громче. Может, закатит глаза? Но он лишь склоняет голову набок, словно спрашивая — и что? — Я принёс это, — он достаёт из-за пазухи алый камень, — лисье сердце. Как только я помещу его в замок на цепях, ты будешь освобождён… — не называть же его врагом? Зверем? Но имя Чимину не известно. — И ты, конечно, можешь проигнорировать мою просьбу, можешь убить меня. Я всё это знаю, но надеюсь на… если не благородство, то хотя бы взаимовыгодный обмен. Свобода на месть. Ты согласен? Зверь медлит. Его глаза перескакивают с алого камня в руках на лицо Чимина и обратно. Взгляд скользит по всей фигурке, рассматривая потускневшие, перепачканные в грязи и чужой крови белые одежды. Этого мало? Свобода не стоит смертей целой расы? Но ведь когда-то в прошлом именно это существо едва не уничтожило лисий народ. Так слагается в легендах. Так передается от матери детям. Так знает Чимин. Руки опускаются, а уголки губ тянутся вниз, но печаль не успевает перетянуть на себя эмоциональное одеяло, потому что зверь кивает. Отрывисто, яростно, со вспышками магии, расходящейся от гривы. Даже будучи закованным в цепи ему подвластна частица силы? Чимин поражённо распахивает рот. Кого же он в действительности освободит? Не медля, не дожидаясь того, что зверь передумает, Чимин решительно тянет алый камень в трясущихся ладонях к замку. Это его сердце, сотканное из магии и обращённое в магическую форму. Ему бы выкрасть реликвию народа, проникнуть в дом главы и, прячась по углам, добраться до тайника, но… это просто невозможно. Если бы Чимин на это решился, то уже не смог дойти до этого высеченного в пещере храма-темницы. — Я освобождаю тебя, враг лисьего народа, — Чимин не знает, нужен ли какой-то ритуал, но кажется правильным показать своё отношение не только действиями, но и словами, — освобождаю и заключаю договор. Не спаси. Убей. Чимин ждёт вспышек магии, возможно, золотого сечения, которое закрепит произнесённую клятву, но нет. Зверь рвёт цепи с тем же грохотом, с которым сотрясается земля. Он скидывает на пол оковы, стягивает с морды маску и делает несколько шагов вперёд, заставляя Чимина отступать и задирать голову вверх. Потому что зверь становится ещё больше. Его массивные плечи расходятся в стороны, а пушистый хвост рассекает воздух оставляя на камне трещину. Опустившись на все четыре лапы и отряхнувшись, зверь рычит: — Залезай мне на спину, маленький лис. — З-зачем? — Чимин трепетно прижимает ладошки к груди. Он думал, что сможет остаться в пещере, дождаться момента, как всё закончится и потом уже выйти наружу и услышать тишину. Не лязг мечей, не вой умирающих, а тот покой, который когда-то царил на землях его народа. — Чтобы видеть, как я буду уничтожать твоих врагов, — зверь ехидно посмеивается, довольно щурясь, и припадает на передние лапы, предлагая взобраться на спину, — не бойся, лисёнок, я умею быть благодарным. И даже несмотря на то, что именно твои предки заточили меня в эту гнилую пещеру, я спасу так много лисов, как смогу. Чимин на это и не надеялся. В груди разрастается маленький бутон надежды, грозясь стать цветком, но приходится обуздать этот росток. Может, уже и не осталось ни одного лиса. Может, уже поздно пытаться не дать народу погибнуть. Может, имеет право на существование только месть. Впрочем, Чимин забирается на горячую спину и неловко цепляясь за гриву, это всё не имеет значение. Раз зверь сказал, что кого-то хочет спасти — это его право. Взвизгнув от неожиданности, Чимин судорожно хватается за белоснежные пряди и стискивает ногами спину, уже не думая, не причинит ли он боли зверю. Тот выпрыгивает наружу так стремительно и быстро, что это пугает и внушает уважение одновременно. Поражающая воображение мощь. Чужеродная магия струится под кожей, окутывая и согревая невольного наездника — она не стремится причинить боли, но изучает. Ощупывает, оставляя после себя крошечные следы-искорки. Не в силах смотреть, что же будет делать зверь, Чимин закрывает глаза и зарывается в гриву, чтобы ничего не слышать. И всё же слабые звуки доносятся до чутких ушек. Крики. Стоны. Лязг мечей. Детский плач — рвущий душу до дрожи в коленках. Чимин слаб, но он только крепче жмурится, отрешаясь от происходящего. Не готовый принять на себя вину за ещё большее число смертей. Он всего лишь… всего лишь хотел отомстить. Люди прибыли к ним неожиданно. Без переговоров, без предложения как-то найти точки соприкосновения. Они напали, обрушив силами своих магов небо на столицу лисьего народа, а потом вошли через крепкие стены и принялись добивать. Чем они помешали? Что было сделано не так? Вопросы, ответы на которые Чимин никогда не узнает, потому что всегда был слишком далёк и от политики. Но ведь с такой ненавистью идут лишь за дело? Или нет? Слабо плача, от чего шерсть зверя намокает, Чимин зацикливается на своём горе, понимая, что больше никогда не сможет жить дома. Даже если кто-то из его народа и уцелеет — он сам станет изгнанником, потому что нарушил самое главное правило. Пусть зверь и спасёт их, но лисы… старое поколение не умеет меняться. — Плачешь, маленький лис? — Нет, — Чимин шмыгает носом, напрягаясь. Прислушивается, но вокруг… Тишина? Только редкие шорохи и треск от огня. Не доверяя слуху, он нехотя выпрямляется и оглядывается. Прекрасная когда-то столица напоминает руины, но среди порушенных зданий и тлеющих деревянных домиков, нет-нет, да мелькают лисьи ушки и хвостики. — Так кто-то выжил? Зверь хрипло посмеивается, переступая с лапы на лапу. Выжил-то не просто «кто-то», а довольно «много кто». Есть даже знакомые лица! Почти все потрёпанные, перепачканные в саже и со следами свежих царапин. Это не страшно, это… это же можно вылечиться, отмыться, переодеться. Отстроить свой дом заново. Восторг заполняет душу Чимина до краёв, помогая распуститься невидимому цветку удовлетворения в груди. — Пак Чимин, — гневный крик старосты не может сбить его радости, — ты что! Как ты посмел! Ты! Ты-ы-ы! Чимин не обращает внимание на брюзжащего старика. Цена не имеет значения, когда последствия себя полностью оправдали. Он и правда не думал, что так много лисят выживет. Вон, мелькают ушки его маленькой сестрички и матери. Это намного лучше, чем он просто мог мечтать. — Изгнан! Ты больше не имеешь права появляться на нашей земле! Ты! — староста опасливо держится на расстоянии не рискуя подойти ближе. Его страх осязаем — забирается в нос, отдавая неприятной гнильцой. Хотя зверь ничего не сделает. Он, как оказалось, умеет держать обещания. — Буду только рад покинуть ваш край и увезти с собой одного лиса, — зверь довольно посмеивается, примеряясь как бы уйти, чтобы никого не задеть, — сочтёмся на этом, да? Староста, который настолько древний, что мог бы застать и заточение зверя, гневно раздувает крылья носа, но ничего сказать не успевает. Прыгнув в небо — Чимина уносят так далеко, как ему никогда не доводилось бывать.

***

Когда первая волна эйфории от спасения народа и ухода из поселения спадает, Чимин чувствует неизбежно подкрадывающееся одиночество. Зачем он зверю? Тот получил свободу, получил его сердце, получил возможность путешествовать. Так что рано или поздно… Чимина бросят. — Не грусти, маленький лис, ты теперь можешь посмотреть на мир, — но почему-то не бросают, а наоборот — общаются, ловят еду и помогают готовить её на костре, — что бы ты видел в своей деревне? — У нас была не деревня! — Чимин от возмущения едва не давится кусочком мяса. — Прекрасно обустроенный город с милыми улочками, украшенными разными цветами. Ты просто увидел лишь разруху. Но у нас была и библиотека, и храм, и оранжереи. А за пределами столицы — и другие города! — И ты бы побывал в них, а? — лукавый звериный голос побуждает в Чимине природное возмущение и желание спорить до последнего. Он негодующе подскакивает с места, готовый драться до конца. — Или обзавёлся лисичкой, настругал с ней лисят, и осел… чем ты занимался вообще? Выращивал цветочки? — Лечебные растения! И, между прочим, учился на лекаря! И! — Чимина обрывает бархатистый низкий смех. Такой приятный, обволакивающий и проникающий под кожу. Смех, в котором хочется спрятаться от грустного настроения и раствориться. Он моментально успокаивается, гася зарождающееся раздражение и с улыбкой спрашивает совсем другое: — И как тебя зовут? У тебя вообще есть имя? Или бывшим врагам нельзя раскрывать секреты? — Имя есть, — зверь хмыкает, цепляя большим когтём не маленький кусочек мяса, — Юнги. Разве в ваших лисьих приданиях ничего обо мне не рассказывалось? — Только то, что ты почти уничтожил наш народ, — Чимин неловко пожимает плечами, опускаясь обратно на пенёк. Юнги. Имя как имя. Не пугающее, не отталкивающее. Довольно обычное, пусть и не самое популярное. Может быть, даже немного приятное. Чимин вгрызается в мясо, не желая рассказывать о детских сказках, которые слушал на ночь. О пугающем звере, способном сожрать непослушного лисёнка. Это теперь кажется такой глупостью, потому что зверь этот оказывается довольно миролюбивым. Разрешает спать у себя под боком и укрывает хвостом на манер одеяла. Может начать мурчать какую-то далёкую, незнакомую мелодию, чтобы Чимину лучше спалось, ведь его преследуют кошмары. Не так-то просто забыть ту бойню, что сломила его народ. И ещё сложнее отпустить страх. Вдруг однажды ночью он всё же не проснётся? Или наоборот — проснётся и окажется, что всё это сон. — Не думай о грустном, маленький лис, лучше оглянись, — зверь, Юнги, щёлкает когтями создавая вокруг них несколько светящихся огоньков, — мир большой и каждому найдётся место. Просто твоё за пределами своего народа. — Как и твоё? — Юнги мрачнеет и Чимин уже жалеет, что спросил. Ответ-то очевидный. Разве может быть иначе, если зверь был заточён в пещере не меньше полутысячи лет? Остался ли у него хоть кто-то? — Как и моё, — всё же звучит в ответ. У их путешествия словно нет цели. Юнги, продолжая возить Чимина на спине, двигается по одному известному ему маршруту. Иногда рассказывает какие-то интересные, увлекающие истории, дополняя их созданными из воздуха рисунками магии. Иногда молчит так красноречиво, что Чимину хочется плакать. Можно ли сказать, что они подружились? Стали настолько ближе, что уже появляются общие шутки, а пещера, война и изгнание — становятся далёким и несущественным воспоминанием. Чимин порой боится засыпать, но укутанный теплом и покоем, исходящим от огромного звериного тела, всё равно закрывает глаза и проваливается в сновидения. С каждым новым днём кошмаров в них становится всё меньше. Но появляются другие проблемы. Невидимые глазу, ощущаемые лишь Чимином. Не до конца контролируя себя, он начинает смотреть на Юнги иначе. Слушать не только то, что ему говорят, но и как звучит голос. Низкий бархатный перелив побуждает сердце стучаться быстрее и пульсом отдаваться по всему телу. А иногда, словно случайно брошенный игривый взгляд с вытянутым тонким зрачком, заставляет забыть, как дышать. И отнюдь не от страха. Чимин знал, что так будет, и волнуется, что не сможет скрыть зарождающиеся чувства. Разве они нужны зверю? Животному, которое ужасно похоже на человека повадками, но всё ещё стоящему на лапах и повиливающим хвостом. Странно сдерживать лисью игривость и не поддаваться азартному желанию провоцировать, поэтому, совсем не удивительно, что в один из дней Чимин обращается в небольшого лиса и… нападает. — Я могу тебя раздавить одной лапой, — Юнги лениво смотрит на скачущего вокруг себя лисёнка. Его глаза смеются, а хвост нет-нет, да дёргается. — Серьёзно, Чимин, ты можешь прыгать сколько угодно, но я не сдвинусь с места. — Это мы ещё посмотрим, — преисполненный упрямства и страдающий от невозможности реализовать свои чувства, Чимин не может иначе. Он скачет не только вокруг развалившегося зверя, но и прыгает на него: на спину, карабкается по боку, зарывается лапками в гриву и назло дёргает прядки — сразу же отплёвываясь от шерсти. Ему так сильно необходимо внимание Юнги, что Чимин готов на крайние меры. В нём не сказать, что много магии, но достаточно, чтобы уловить момент и, используя небольшое усиление, повалить удивлённо рыкнувшего Юнги сначала на бок, а потом так вообще — перевернуть на спину и гордо сесть на грудь. С переполняющим чувством удовлетворения, Чимин мостится, невинно складывая передние лапки рядышком и повиливает хвостом. Ждёт. — Наглый лис, — не зря ждёт, потому что Юнги взбрыкивает, скидывает с себя Чимина и, наконец-то, включается в игру. Это часть брачного лисьего ритуала — догонялки, где самец должен повалить самку на землю и прикусить её за холку, закрепляя своё право на отношения. У них с Юнги не совсем типичная ситуация, но даже так, всё равно какие-то элементы могут ощущаться уместно. Например, чувство погони — азарт переполняет Чимина, помогая ловко уворачиваться от мощных лап и раз за разом взбираться на крепкую спину, чтобы в следующий же момент быть сброшенным. Первые раза три ещё получается ускользать в сторону и продолжать игру, но, когда в один момент на него наваливается не привычное звериное тело, а человеческое — он теряется. — Ты человек! — Чимин невольно обращается обратно в человеческую форму и во все глаза смотрит в незнакомое лицо. Необычно красивый лисий разрез глаз, всё с теми же узкими зрачками. Аккуратный нос и игриво изогнутые губы. Белоснежные волосы под цвет гривы. И сильное, пышущее жаром тело. — Я знаю, что ты подарил мне своё сердце. — Что? — Чимин теряет дар речи, распахивает рот и совсем перестаёт хоть что-то понимать в этой жизни, когда Юнги его… целует. Касание чужих губ такое непривычное и тёплое. Невероятно приятное и немного влажное. Чимин никогда не целовался, он только-только вошёл в брачный возраст по меркам лисов, поэтому сейчас совершенно теряется в том, что делать. Но быстро учится. Запоминает, как Юнги напирает, как проникает языком в рот и повторяет. Не всё получается сделать точь-в-точь, но… у них что-то выходит, да? Чимин увлекается. Поворачивает голову чуть вбок, осознавая, что так удобней. Зарывается пальцами в густые белоснежные волосы. Невольно подаётся всем телом вперёд, тесно прижимаясь и совсем не обращая внимания на то, что они оба голые. Это ведь естественно, так чего тут стесняться? Чувствовать мягкие касания рук на теле — скользящие по бокам ладони, сжимающие талию и бёдра — тоже комфортно. Чимину не хочется сбежать и ему совсем не страшно. Наоборот — настолько уютно, что, когда Юнги нехотя отстраняется, он тянется обратно. — Успокойся, лисёнок, — глаза Юнги смеются, — разве тебе не хочется меня о чём-то спросить? — Не особо, — Чимин дуется, складывая распухшие губы вместе и вытягивая их вперёд, — раз ты всё и так знаешь, то о чём мне расспрашивать? — Например, откуда я знаю? — Юнги склоняет голову набок, а потом поднимается, делая несколько шагов в сторону. Щелчком пальцев создаёт на них одежду, откашливается и как-то… нервно проводит ладонями по бокам. — Тебе не интересно узнать больше, прежде, чем окончательно слиться со мной? Чимин густо краснеет, совсем не думая о том, что сейчас они могли… Они, конечно, были голые, но ведь это не означает! Это не обязательно! Он постоянно купался голым под внимательным взглядом Юнги-зверя и что тут такого. То, что, будучи одетыми слиться нельзя, Чимин старательно не думает. — Мне интересно, — он сдаётся, понимая, что может сейчас говорить об этом и не хочется, но позже вопросы возникнут, — ты почувствовал? — Когда-то меня назвали врагом лисьего народа, потому что я отверг лисье сердце, — Юнги разворачивается к нему лицом и протягивает ладонь, чтобы помочь встать. Даже в облике человека — он больше. Шире, выше и значительно крупнее. Не нависает, но даёт крепкое ощущение защищённости. — Не уничтожил, не съел, а просто не принял. — Ох, — Чимин поджимает губы. Лисье сердце можно отдать добровольно, но и принять тоже — только добровольно. Иначе союз будет не равным, обречённым на трагичную судьбу. — Как это случилось? — Я путешествовал в человеческом обличье и на тот момент двери вашего народа были открыты для всех, — Юнги поворачивает голову в сторону. Он звучит задумчиво, но не грустно. Видимо за столько лет эта история перестала его терзать. — И там проходила свадьба. Множество лисов и лисиц танцевали, праздновали брак вашей принцессы и принца из волчьих. И в какой-то момент… она посмотрела на меня. Выскользнула из рук своего жениха и подошла, чтобы утянуть в танец. Я не пошёл. Юнги не меняется в лице, но Чимин чувствует горчинку в голосе. — Она искала меня и приходила всё то время, что я гостил в вашей… вашем городе, но тогда это была деревня, — Юнги пытается шутить, но получается не очень весело, — и я раз за разом отказывал ей во внимании. Тогда она решила подарить мне сердце, протянула в ладонях и сказала, что не важно какое я приму решение — её лисье сердце принадлежит мне. Чимину легко представить, что было потом. Юнги отверг предложение и алый, блестящий кристалл, пошёл трещинами, раскололся и почернел. — В ваших сказках я показан, как дикий зверь, напавший на несчастных лис и, когда меня окружили с копьями и сковали заклинаниями — я действительно сопротивлялся, — Юнги хмыкает, — но не убил ни одного лиса. Теперь Чимин понимает, почему освобождением от оков является добровольно отданное лисье сердце. И он действительно мог выкрасть и принести их реликвию, но она не сработала бы. Потому что она лишь созданный из крупиц их магии камень, а вот чиминово — настоящее, бьющееся, тёплое. — Ты мог отвергнуть моё сердце, — робко говорит Чимин, — так хотел свободы? — Если бы я не принял твоё сердце, то как бы освободился? — вопросом на вопрос отвечает Юнги. — Я слышал и чувствовал, что происходит за пределами пещеры и понимал, что ты мой единственный шанс. — Тогда почему не бросил потом? Увёл с собой, защищал, кормил и пытался узнать, — Чимин нервно проводит вспотевшими ладонями по бокам, пытаясь унять дрожь, — зачем поцеловал сейчас. — Потому что хотел понять того, чьё сердце принял, — Юнги поднимает ладонь и ласково обхватывает за шею, поглаживая подушечкой большого пальца линию челюсти, — а, когда узнал, не пожалел о своём решении. Поцеловал, потому что ты мне понравился, лисёнок. От поразительной честности у Чимина выступают капельки слёз в уголках глаз. Он и не надеялся, что зверь, которого он освободил от большой нужды, примет его и захочет разделить одну вечность на двоих. Пусть прошлое — остаётся в прошлом, а своё будущее они выстроят вдвоём. Приподнявшись на носочки, Чимин порывисто прижимается к сомкнутым губам для ещё одного поцелуя. Множества поцелуев между ними. И объятий, потому что ладони Юнги соскальзывают на талию и крепко сжимают, никуда не отпуская.

***

Теперь они путешествуют, как люди. Ночуют в тавернах, едят за столом и сближаются. Тоже, как люди. Чимину нравится седлать бёдра Юнги, обнимать его за шею и тесно прижиматься. Чувствовать, как большие горячие ладони скользят под одежду, оглаживают спину, лопатки, талию. Порой спускаются и ниже — к ягодицам, сминая их и массируя. Они постоянно балансируют где-то на грани, не переступая тот последний порожек, после которого будет невозможно сбежать. Не то, чтобы можно сбежать сейчас. — Такой проворный, — Юнги бархатно смеётся, когда Чимин скользит ладошками под его одежду и трепетно касается груди, — и очень настойчивый. — Да, — Чимин зарывается пальцами в волосы и оттягивает длинные прядки, зная, как сильно это провоцирует Юнги, — ты не можешь отдать мне своего сердца, поэтому я хочу почувствовать тебя иначе. Всем телом, душой и разумом. Слиться без остатка и знать, что ты меня не покинешь. И я чувствую, что ты тоже хочешь этого. Чимин уверенно двигает бёдрами, не обращая внимание на то, как отчаянно горят щёки, и потирается о чужое возбуждение. Юнги постоянно твёрдый во время их поцелуев. Всегда горячий и пылающий. И его движения с каждым новым разом становятся всё более резкими и порывистыми, выдающими потаённую, сокрытую за железным контролем, жажду обладать. — Смелый лисёнок, — смешок Юнги приходится на шею и от горячего дыхания вдоль позвоночника скользят крупные мурашки, — ты мне нравишься всё больше. Обжигающие поцелуи спускаются на сгиб плеча, ключицы — язык проскальзывает во впадинку между ними. Юнги прикусывает мягкую кожу на груди, одновременно с этим двигаясь пальцами чуть дальше края ягодиц. Так далеко они никогда ещё не заходили и это должно смущать? Но Чимин предвкушает. Он слабо ёрзает, тяжело дыша от гудящего под кожей удовольствия. Прикосновения Юнги отдаются жаром не только в теле, но и в сердце, а его настойчивые пальцы будоражат и заставляют трепетать. Насколько действительно далеко они зайдут в этот раз? Край шелковистого халата спадает с одного плеча, позволяя прохладному ветерку охладить кожу, но коснувшиеся этого местечка губы моментально согревают. — М-м-м… Чимина заводит их неторопливость и простреливающая в самое сердце нежность. Он шумно, тяжело дышит, ощущая, как в щели между ягодиц скользят подушечки пальцев, но не торопятся проникать внутрь. Ему известно, как именно сливаются двое мужчин, и готов к этому… в теоретическом плане, но не может представить, как будет в реальности. — Не переживай, лисёнок, — Юнги использует магию, чтобы увлажнить пальцы, — я не сделаю тебе больно. Кому угодно, на кого ты покажешь пальцем, но только не тебе. За сказанным следует первое мягкое проникновение, вызывающее непривычное чувство растяжения. Чимин нервно цепляется ладошками за плечи Юнги, стискивая их и пытаясь расслабиться. С каждым мгновением, пока пальцы находятся внутри, ему удаётся это всё лучше. И влажные поцелуи в шею с ненавязчивыми укусами, помогают не зацикливаться на новизне, а распробовать то приятное, что есть в соитии. Теснота между их с Юнги телами. Пропавшая по щелчку пальцев одежда. Струящаяся под кожей магия — успокаивающая и возбуждающая. Чимину невероятно хорошо от того, насколько ласково с ним обходятся. Он даже пробует сам качнуть бёдрами, от чего узнаёт сразу две интересные вещи — насаживаться на пальцы приятно и толкаться своим членом в член Юнги тоже. Это похоже на вспыхивающую искру, которая заряжает двигаться быстрее и резче. Взять то, чего они оба так сильно жаждут. — Нетерпеливый, да? — Юнги хрипло посмеивается, добавляя ещё палец и лучше растягивая Чимина. — В тебе такая горячая кровь, Чимини. Ты совсем не умеешь сидеть на месте ровно. Даже пока мы просто целовались, ты всё время норовишь потереться, поёрзать и скользнуть ладошками куда-то под одежду. Раздеть меня. И сейчас мне не нужно даже что-то делать, потому что ты уже самостоятельно справляешься. Чимин хихикает в сгиб шеи Юнги, не останавливаясь ни на мгновение. Он приподнимается и опускается на пальцах, осознав, насколько же это может быть приятно. И уже нетерпеливо хочет почувствовать в себе член. Позволяя мысли руководить собой, он скользит ладошкой между их телами, спускаясь к паху Юнги. И стискивает стоящий колом ствол. — Слишком нетерпеливый, — рыкает Юнги, одной рукой пытаясь удержать Чимина на месте — схватив за бедро, а второй — вбиваясь пальцами в дырку. — И что мне с тобой делать? — Любить, — Чимин выдыхает признание-не признание, не думая о последствиях. Поэтому, оказавшись опрокинутым на лопатки с задранными вверх ногами, он не успевает даже ойкнуть. Только протяжно застонать. — Ах! Юнги входит в него так же, как проникал пальцами — неторопливо и плавно, отслеживая каждую реакцию. Он всматривается в лицо Чимина, опаляя внимательным взглядом и заставляя зардеться. А когда толкается на всю длину, по самые яйца, и замирает внутри — склоняется для поцелуя. Медлительного, плавного, с явным чувством единения. Их языки сплетаются в танец подобно телам, соединяясь на всех уровнях. Магия стягивается тугим узлом в точке под пупком и каждый раз пружинисто натягивается, когда Юнги делает толчки. Поначалу пробные, не слишком быстрые или резкие. Он разрешает Чимину привыкнуть к новому чувству и только заметив отклик — набирает темп. Более резкий, более властный. С крепким сдавливанием талии двумя ладонями и настойчивыми поцелуями уже совсем не в губы. Его рот жадно исследует шею, грудь. Оставляет видимые метки, покрывая бронзовое тело засосами и укусами. Это так по животному естественно, что Чимин охотно подставляется и выгибается на каждое новое касание. Он цепляется за предплечья Юнги, стремясь найти нерушимую опору и громко стонет, чувствуя укус на соске. Ему никогда и не думалось, что они могут быть столь чувствительными. Впрочем, ему и не думалось о том, что однажды он подарит своё сердце зверю, а не лисичке. — Мой сладкий, очаровательный лисёнок, — Юнги с силой двигает бёдрами, вбиваясь в Чимина до сочных шлепков и громких, влажных звуков, — отзывчивый и покорно принимающий всё, что я могу дать. От тебя не хочется отрываться. Тебя хочется сделать своим. — Так сделай, — Чимин смотрит на Юнги сквозь ворох ресниц, лукаво улыбаясь, — ты знаешь, чего не хватает. Юнги и правда знает. Чимин ему рассказал и даже показал место, где именно хорошо будет смотреться метка. Не брачная, всё же его зверь не лис, но не менее уместная. Укус, который пронзит кожу, докажет силу намерений намного больше, чем их секс. — Знаю, — рыкает Юнги и рывком переворачивает Чимина, вжимая грудью в постель. Он выходит из него всего на короткое мгновение, но этого оказывается достаточно, чтобы осознать, насколько приятно принимать в себя член. Чимин надсадно скулит, когда решительные толчки возобновляются, а над загривком повисает угроза укуса. На тыльной стороне шеи встают коротенькие волоски от чувства приближающейся опасности — зубы клацают совсем рядом с нужным местом, прежде чем Юнги прижимается поцелуем. Он не останавливается, вбивается, пусть и немного сбавив темп, но для начала исследует нежное местечко, прежде чем вонзить клыки. Сухие губы скользят от линии волос до начала лопаток, растирая кожу. Распахиваются и согревают дыханием. Целуют. Покрывают невесомыми прикосновениями всё пространство, а уже потом — мягко прикусывают. Не так, как для метки, намного легче. Примеряясь? Поддразнивая? Чимин не знает, но его будоражит такая осторожность. — Я могу вспороть тебе кожу, — Юнги говорит, не отстраняясь из-за чего слова словно отпечатываются на теле, — до крови, Чимини. — Так и надо, — он слабо поворачивает голову, пересекаясь с Юнги взглядом, — это и есть метка. Знак, что я принадлежу тебе. Юнги утробно рычит и от этого звука вдоль тела — от загривка и до конечностей — расходится волна предвкушения. Чимин отворачивается и выгибается, подставляясь и выжидая. Его потряхивает от происходящего. От того, как много происходит сразу: его уверенно наполняют, даруя новые, незамутнённые ничем более впечатления; к его шее примеряются для укуса, чтобы пометить. Целуют, гладят, сжимают. Не позволяют ни на миг почувствовать неприятное ощущение брошенности или, что намного неприятней — использованности. Чимин впитывает каждое касание, не сомневаясь в искренности Юнги. В жестах скользит наслаждение процессом, а когда клыки всё же смыкаются — там нет неуверенности или страха. Он действует наверняка. Кусает, пронзая кожу до крови. Помечает, вбиваясь до громких шлепков. Сжимает, не позволяя вырваться или брыкаться — это первая инстинктивная реакция на боль. Боль, которую Юнги заглушает магией, начиная исцелять созданную им же ранку. — Юнги! Юнги не отвлекается, сильнее смыкая клыки. Он порыкивает в такт толчкам, уверенно доводя их двоих до естественного финала. Скользит ладонями вдоль тела, пощипывает живот, бока, пока не смыкает одну из ладоней на дёргающемся члене. Водит вдоль ствола, стремясь достигнуть пика одновременно. Магия, сплетающаяся между ними, охотно отзывается на это желание, взрываясь вместе с оргазмом и сковывая их нерушимой клятвой. Пусть брачной лисьей метки им и не получить, но теперь их связывает куда больше, чем просто данные обещания и одно подаренное сердце. — Чимини? — Юнги размыкает клыки и нехотя отстраняется, тут же приводя их в порядок с помощью магии и пары щелчков пальцев. — Лисёнок, ты как? — Х-хорошо, — Чимина потряхивает от переизбытка эмоций, но он находит в себе силы, чтобы развернуться и рывком притянуть к себе Юнги. Повалить сверху, заставить придавить всем тело и укутать ощущением защищённости. — Очень хорошо. Поцелуй меня? Юнги целует. Закидывает себе на бедро ногу Чимина, обнимает за талию, и целует, припадая к распахнутому в ожидании рту. Они находятся в какой-то таверне, принадлежащей эльфам, где-то в не самом изведанном клочке мира, отрезанные от всех с помощью магии. Принадлежащие теперь только друг другу. Целуются и не хотят ничего больше.

***

У их путешествия всё ещё нет цели, но это нисколько не мешает. Чимин с удовольствием переплетает пальцы с Юнги пока они идут по дороге куда-то… куда-то. Вперёд, навстречу солнцу, поворачивая назад, если хочется. Он смотрит в лисьи глаза и готов увидеть весь мир. Ведь своё место он уже нашёл, а остальное… — Хочешь я покажу, где жил раньше? — Юнги мягко покачивает их сцепленные руки и, прищурившись, смотрит в даль. — Правда, дорога не близкая, если мы будем проходить её как люди. — Иногда мы можем путешествовать в наших звериных формах, — легко соглашается Чимин, — но не слишком долго. У нас же нет потребности спешить? — Нет, Чимини, нам некуда спешить, — Юнги замирает и Чимин за ним. Он знает, что последует дальше — долгий и трепетный поцелуй. Под стать их приключениям.