Below the Belt

Джисон не уверен, чего он ожидал, но точно не этого. — О, он просто не затыкается, — фыркнула его подруга с кафедры математических исчислений, протягивая ему контакт. — Я едва успела сказать ему два слова, как он снова начал рассказывать о том парне из спортзала. По мнению Юны, Джисон идеально подходит для этой работы. — Не похоже, что ты сможешь понять его, — хмыкнула она, когда профессор отвернулась. — Как только ты начнешь задавать ему вопросы, он быстро заткнется. Единственным минусом он считает двадцатиминутную поездку за пределы кампуса в общежитие конкурирующего университета на другом конце города. Ну… это и проблемы с парковкой… и незнание совершенно новой карты зданий кампуса и их запутанных названий. Но он согласился на эту работу, зная, что это принесет ему деньги и, возможно, шанс уехать как можно дальше от непрекращающихся споров Чонина и Хёнджина по поводу подготовки к экзаменам так, словно у Джисона нет ни глаз, ни ушей, ни склонности исправлять их ошибки каждый раз, когда они пытаются повторять материал вместе. Однако странно, что он не видит неуклюжего, влюбчивого болтуна, про которого говорила Юна, что так хотел попасть в подопечные Джисона. Странно смотреть на незнакомца в открытом дверном проеме, на четвертом этаже одного из корпусов, с пересохшим ртом и запиской, написанной размашистым почерком, что лежит на его ладони. Unit 6/4- написано на линованной бумаге, как и на приоткрытой двери. — Что? — Бормочет человек, скользнув взглядом по нему, мимо очков, мимо вспотевшей спины и сумки на ней, прямо на покрытую потом записку, теперь смятую в кулаке. Возможно, он представлял себе кого-то более бодрого. Или, возможно, кого-то более жизнерадостного. Кого-то не такого. — Ф-Феликс? — Джисон расправляет плечи, изображая улыбку, что показывает его передние зубы, она кажется слишком широкой для его пересохшего рта. — Я друг Юны. Из Маунтин-Вью. Э-э… Я писал тебе, что приеду сегодня, не так ли? Эм… как видишь, — с уже готовыми сообщениями ему оставалось только подтолкнуть телефон к путанице черных, тонких волос, растрепанных посреди дверного проема. — Я говорил, что приду немного пораньше… Я э-э… Надеюсь, это не проблема. Джисон чувствует, что у него снова пересыхает во рту, когда он прислушивается к пульсирующему грохоту музыки, доносящемуся из наушника в левом ухе парня. Конечно, когда он занимался со старшеклассниками то привык видеть их притворное негодование и недовольное ворчание при виде него. Но теперь он больше не занимается с беззаботными и мучительными старшеклассниками, что приносили ему одну лишь головную боль. На самом деле он здесь для помощи в углубленном изучении математики. И, судя по всему, к парню, одетому в темные спортивки, такую же темную майку, демонстрирующую ключицы и грудь, что абсолютно утопают в безразмерной серой куртке на молнии. У него резкие черты лица – кожа, видавшая и более теплые дни, и глаза, что способны убить. Может быть, даже нового репетитора, ломящегося в дверь, – думает Джисон. — Ну, эм… если ты готов начинать, — Джисон проследил за его взглядом, просканировавшим сообщения, в частности, очень жизнерадостное «Не могу дождаться, чтобы наконец-то встретиться с тобой, Джи-Джи!!!». Которое Феликс отправил этим утром. Может, он стесняется. Или ему просто не нравится его внешность. Или Юна описала его как-то не так, и он разочарован всем, что предстало перед ним. Но Джисон теряет нить терпения, когда человек в дверях переводит взгляд с сообщения на мокрую от пота записку в ладони Джисона, на его очки и на рубашку, что он так внезапно ощущает на своей коже. — Я просто… я… спасибо… Джисон прикрывает рот рукой и проскальзывает мимо небольшого зазора, что незнакомец так любезно предоставил ему на всякий случай, бормоча что-то презрительное себе под нос. Может, ему стоило прийти с Юной? Или с Чаном. Может быть, ему не стоило пить те два кофе этим утром, потому что ничто не может успокоить его колотящееся сердце. Не тогда, когда музыка, льющаяся из наушников, следует за ним мимо небесно-голубых стен прихожей, увешанной фотографиями в рамочках, постерами из фильмов, а затем и в открытую просторную гостиную. Может быть, он ожидал подобной пощёчины… этого запаха сигарет и пепла, пока проходит мимо своего нового ученика. Может быть, он ожидал увидеть тренажер «два в одном» - для жима лежа и подтягиваний, - задвинутый в угол, насколько вообще возможно для одной из самых больших комнат общежития. Из-за спортивной сумки, которая, как он заметил, была обернута вокруг его торса. Но чего он никак не ожидал, так это стерильно чистого состояния кухни. С большим стеллажом для специй и фартуками, висящими у кладовки. Или мягкого белого дивана – одного из таких, что вызывают неуверенность в чистоте своей одежды. Его сосед по комнате, вероятно, имеет склонность создавать уют вокруг себя. А вот его новый ученик, взгляд которого прожигает шею, скорее всего, нет. — Мы… мы можем позаниматься здесь? — Джисон вновь улыбается и, сняв со спины рюкзак, поднимает брови на два стула у кухонной стойки. Ну, он хотя бы настолько любезен, что вынимает наушник из левого уха. — Так ты, эм… репетитор? Боже, Джисону действительно нужно поработать над своими навыками понимания некоторых компонентов занятий. — Ага, — выдавил Джисон так дружелюбно, как только смог, еще раз окинув взглядом стойку и воспользовавшись тем, что парень грубо ухватился за спинку одного из стульев, потянув на себя, как невысказанное «хорошо». — Не волнуйся, сегодня мы не будем делать ничего безумного. Юна сказала, что экзаменов у вас не будет еще месяц или около того, и это, как по мне, чистая удача. Джисон не может сдержать смешок, зная точно, что это не из-за его неудачной попытки пошутить, а скорее из-за того, что он не понимает, как контролировать свое лицо. — Все наши экзамены начнутся в ближайшие две недели, так что… В этот момент парень опускается на стул рядом с собой, уронив на пол сумку, которая когда-то обвивала его туловище, и, наконец, смотрит на рюкзак Джисона, как будто у него есть подобие понимания того, что происходит. Вероятно, это проявление его плохого вкуса, но Джисону кажется, что у него перехватило дыхание при виде этого зрелища. Может быть, ангел, сидящий на правом плече Джисона, желает отвесить ему пощечину за то, что он находит в его симметрии что-то странно-привлекательное. Этому так же способствуют ключицы, выглядывающие из-под футболки. И его губы, розовые и слегка блестящие, когда он проводит языком по нижней губе. Даже когда его глаза, такие темные и мрачные, подпитывают демона, сидящего на левом, который знает, что для него лучше. — С чего ты хочешь начать? Юна сказала мне, что ты собираешься заниматься STEM, и хотя я немного уже подзабыл более узкие темы, но в прошлом году я успешно сдал продвинутую математику, поэтому принес свои записи и подготовил для тебя несколько практических вопросов, — Джисон достает папку с конспектами и таблицами и кладет ее на кухонную стойку перед собой, улыбаясь – возможно, чтобы скрыть гримасу, которая появилась после того, как он понял, что человек напротив него уставился так, будто у него на шее выросла вторая голова. — Продвинутая математика, — бормочет он, обнаружив некое подобие самодовольства в кивке, который он с самого начала сотворил. — Точно, — прочищает он горло, обхватив рукой изголовье стула, словно держась за вялую нить, которая, как он знает, смогла бы нервировать его нового репетитора. — Точно… точно… да… теперь я вспомнил. — Хорошо, — Джисона резко двигается к блокноту и ноутбуку, что лежат друг на друге в тонком отсеке рюкзака. — Потому что я люблю все делать быстро и жестко. Каким-то образом слова Джисона вызывают подобие реакции у парня, от которого пахнет странным сочетанием одеколона и сигарет, когда губы того кривятся в сардоническом любопытстве. — Жестко и быстро, да? — он наклоняет голову в сторону, потянувшись через стойку и хватает синюю шариковую ручку Джисона, играясь ею между пальцами. — Ты показался мне не таким. Так что, это не тот болтливый, щебечущий, влюбчивый парень, каким его описывала Юна, а нечто похуже. Джисон может смириться и с худшим, если это будет означать возможность притвориться, что его внутренний лес не горит в огне дома. — Ну, вот как я люблю все делать. Я говорю. Ты слушаешь и делаешь, — Джисон кивает, сдвинув очки на переносицу. — Жестко и быстро. — Обычно мне нравится делать все медленно и неаккуратно, — он приподнимает бровь, а его язык вновь высовывается, чтобы провести по нижней губе. — Но я могу сделать это быстро и жестко, если ты хочешь. Улыбается ли он искренне? Возможно. Саркастически? Определенно. Является ли он вызовом, который Джисон не хочет принимать прямо сейчас? Безусловно. Обычно Джисон был милым, покладистым и дружелюбным репетитором? Конечно, но он не представляет, что такой человек заслуживает подобного отношения. — У меня есть только два правила, когда я преподаю, ясно? — Возможно, именно тот факт, что он знает, что у него есть год на Феликса, заставляет его вздохнуть и открыть тетрадь на странице с пометками и посмотреть на него боковым зрением. — Следуй им, и мы с тобой отлично поладим. — Властный, да? — он снова ухмыляется и зажимает ручку Джисона между указательным и большим пальцами, пока подушечки не краснеют. Нет никакого утешения, чтобы унять это непрекращающееся заикание в груди – не тогда, когда он продолжает переводить взгляд с рубашки Джисона на его комок в горле, что подпрыгивает вверх и вниз при каждом молчании. — Тогда давай, расскажи мне о своих правилах. — Правило номер один: ты должен говорить мне, если не понимаешь что-то, — строго произносит Джисон. — Это пустая трата твоего и моего времени, если ты просто киваешь и говоришь, что да, я понял, хотя на самом деле нет. Останови меня в любое время, и мы сможем все обсудить, хорошо? Похоже, это бесполезно, потому что парень напротив него хмурит брови, надувает губы и прижимает колпачок шариковой ручки Джисона к своей нижней губе. Ухмылка все еще красуется на его чертах, и чем больше он смотрит на своего подопечного, пытаясь уловить хоть каплю искренности, тем больше Джисон понимает, что с таким же успехом он может разговаривать с кирпичной стеной. — Тебе нравится, когда все оговорено? — его зубы скользят по синей ручке, надавливая на нее, пока не встречаются с кончиком языка, и боже – почему Джисон пялиться на него? — Хм… — И правило номер два, — Джисон обрывает прыгающую в груди мышь, потянувшись вперед и выхватив ручку обратно. — Я знаю лучше, чем ты. Это, похоже, вызывает реакцию, противоположную той, на которую рассчитывал Джисон. Розовые губы, которые, как он был уверен, были подготовлены для того, чтобы его репетитор чувствовал себя как можно более неловко, чуть ли не сжались от желания проглотить язвительные слова. Как будто ему понравились слова Джисона. Как будто это было именно то, что он хотел услышать. — Ты занимаешься искусством? — Нет. — Юриспруденция? — Нет. — Тогда что? Джисон вдруг вспоминает все те телешоу, которые он смотрел о парнях такого рода, и что-то о том, как попасть в плохую компанию. — Разве это имеет значение? — он огрызается, открывая свой блокнот с закладками. — Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне. И тут он снова наклоняет голову в сторону, его глаза пробегают по всем местам, где Джисон хотел бы стать невидимым. Боже, как же ему хочется сбросить этого дьявола, сидящего на его левом плече, и выкинуть в окно. Но когда он слышит возню у входной двери, те же самые тревожные мысли нахлынывают на него, словно поток, когда в общежитие врывается человек со светлыми волосами, в белом кардигане, что-то бормочущий себе под нос. — …Да, да, я понимаю, что опаздываю, — доносится до него глубокий и раздраженный голос. — Но я остановился, чтобы заправить машину, и не хочу даже слышать ни слова из твоих уст по этому поводу… О… Джисон! Джисону приходится стянуть с глаз очки в серебряной оправе, которые он использует больше для чтения, чем для чего-либо еще, чтобы направить взгляд на парня, что сидит рядом с ним и на улыбку расползающуюся по его губам. — Боже мой, прости, что опоздал, — улыбается он, проведя рукой по волосам, которые на несколько сантиметров не достают до плеч. С широкой сияющей улыбкой он вешает свой портфель аккуратно рядом с другими сумками и безделушками у гостиной, что переходит в кухню. — Ты не поверишь, как много говорит мой профессор биологии. Бесконечно. Без остановки. Бла, бла, бла. Мне пришлось чуть ли не на коленях умолять его отпустить меня и… Болтливый, неуклюжий и дрожащий голос парня затихает, а его взгляд мечется между вялым лучиком солнца, томно восседающим на стуле, словно на шезлонге, и Джисоном… чье смятение только усилилось. И тогда, с покорным вздохом облокотившись на кухонную стойку, новоиспеченный обитатель весьма странного общежития закатывает глаза. — Минхо… что ты делаешь? Минхо. — Минхо? — Джисон не уверен, почему его мозг приказал ему произнести это вслух. — Боже, что он тебе сказал? — он смотрит на Джисона, а затем переводит взгляд на парня, который, вероятно, знает, какова на вкус синяя шариковая ручка его репетитора. — Что ты ему сказал? Феликс-Минхо… кто бы это ни был, сидящий рядом с ним за кухонной стойкой, вздыхает и поднимается со стула. — Я ничего ему не говорил, — хмыкает он, невинно и бесстрастно, уверенно выхватывая ключи из рук человека, которого Джисон очень быстро принимает за настоящего Феликса, таращившего на него глаза и глазеющего на него во все стороны, как он полагает, по заслугам. — Удачи – этот, похоже, любит все быстро и жестко. — Мне очень жаль, что он это сказал, — шепчет настоящий Феликс, подбегая к нему, успокаивающий и прекрасно отличающийся от того, кто снова повесил спортивную сумку на свой торс. — Очень, очень, очень жаль, но он все равно собирается уже уходить. Не так ли? Минхо даже не взглянул на него. Просто обошел стойку, окинув взглядом пол, и открыл холодильник, заглядывая в него большую половину тридцати секунд. Только когда среди полок, уставленных протеиновыми йогуртами и странно аккуратной едой в отдельных контейнерах, он обнаружил неудовлетворенность тем, что там находится, он со вздохом закрыл дверцу и, взяв яблоко из миски с фруктами, подставил его под кран. — Я вернусь поздно, — бормочет он между неразборчивым хрустом яблока, не сводя глаз с Джисона, словно слова предназначены именно ему. — Насколько поздно? — отвечает Феликс, окинув его быстрым взглядом. Словно он осознает и понимает, что Джисон все еще сидит и собирает воедино разрозненные кусочки странной головоломки. — Вчера вечером ты сказал, что вернешься поздно, и разбудил меня в шесть утра… Знаешь что? Просто уходи. Джисон… черт… прости, Джисону… пришлось ехать из Маунтинвью, а ты… ты… — Оу, прости, Джисон, — хмыкает он в ответ, словно это была не диез, а бемоль, и Джисону пришлось убрать в карман пальцы, которые вдруг заиграли какую-то сонату, оставшуюся в его памяти надолго после того, как он сбежал из студии накануне вечером. — Мы же не можем расстраивать Джисона, правда? Черт возьми, Феликс… Почему бы тебе просто не расслабиться? Они должно быть встречаются. И он оценивает Джисона. Как будто у него есть хоть какой-то шанс с человеком напротив него, что, к счастью, вошел в общежитие с заразительно широкой улыбкой. Возможно, это может объяснить странные взгляды и то, как его глаза впиваются в затылок Феликса, словно он желает, чтобы его взгляд пронзил все темные уголки сознания Джисона. Должно быть они встречаются и у них какие-то холодные, странные и бурные отношения, в которых они общаются исключительно резким бормотанием и криками. — Пока! — кричит Феликс, опускаясь на стул рядом с Джисоном и опираясь локтем на поверхность, словно это слово позволит полностью изгнать человека, слоняющегося неподалеку. — Приходи домой, когда захочешь. Я тебе не наши родители. — Как бы тебе хотелось, чтобы это было так, — раздраженное цоканье снова срывается с его розовых губ, и, возможно, этого достаточно, чтобы Джисон начал рыться в рюкзаке в поиске футляра для очков, делая вид, что он слишком занят, чтобы впитывать странный семейный обмен, происходящий перед ним. Не встречаются. Как интересно. Джисон не знает, что делать с этой информацией и улыбкой, которая появилась после ее раскрытия. — Пожалуйста, не обращай на него внимания, — смеётся Феликс, видимо, чтобы замять ситуацию, и, когда его рука тянется вперед, чтобы легонько сжать плечо Джисона, он моргает. Феликс обращается с ним так, словно они были друзьями уже много лет, и хотя было бы неплохо поговорить о том, что еще их объединяет, например, о Юне, экзаменах и склонности к высшим математическим наукам, он не может не заметить того самого взгляда с другой стороны кухни, который почти приковал все его внимание. Тот взгляд из-за которого он сейчас с трудом сглатывает и не может обвести глазами комнату, на случай, если это окажется неправильным. Он продолжает ухмыляться. Продолжает наблюдать за ним. Продолжает замечать только его суетливые руки и дергающееся горло. Как будто это для него развлечение, и хотя было бы проще развернуться и сказать «на что ты пялишься»… но ангел, раскачивающий ногами и крутящий волосы на его правом плече, слишком занят, наслаждаясь его вниманием. — Могу я предложить тебе что-нибудь? Может, чашечку кофе или чая со льдом, прежде чем мы начнем? — В поле его зрения появляется голова. Очень веселая, жизнерадостная, улыбающаяся голова. — Жаль, что ничего не вышло, — мимоходом произносит Минхо, надвинув капюшон на копну темных волос, сжимая челюсть и кривя губы в сторону, в качестве последнего испуга, предполагает Джисон. — Думал, у нас могло бы что-то получиться… у тебя и у меня. — Да, конечно, закрой за собой дверь… И, развернувшись на пятках, он выходит из общежития, оставив Джисона в руках своего нового подопечного, после того, как в его груди зародилась странная дрожь. Гнев ли это? Вполне вероятно. Раздражение? Наверняка. Что-то большее? Джисон боится этого.

♫

Время, проведенное вдали от дома, творило чудеса. Чем больше студентов он брал на себя, когда на горизонте маячили экзамены, тем больше его пальцы переставали блуждать. В конце концов, это надоедливая привычка. Худшая в своем роде. С годами он пытался смягчить ее. Варежки вместо перчаток в зимние месяцы. Карманы. Наушники, куда бы он ни пошел – слушать хаус-музыку или те невыносимые демо-записи, которые Чанбин кидал ему от его любимого рэпера на Soundcloud. Все, что не содержало мелодии, которая могла бы закрепиться в сознании Джисона и завладеть его пальцами, чтобы они исполнили целую композицию без его согласия. Но он все равно соблюдает те же меры предосторожности… даже с двумя порциями кофе в организме, благодаря которым его пальцы только и могут, что печатать на ноутбуке и листать страницы учебников. Он, как всегда, оказывается в самом отвлекающем месте для учебы… тем не менее это меньше всего отвлекает. Его блуждающие пальцы никогда не могли успокоиться в тихой библиотеке. Или за письменным столом в его спальне. Больше всего его отвлекает запах. Пот и резина. И звуки. Ворчание. Удары. Перчатки, сталкивающиеся с кожей, и цепи, двигающиеся на крюках, подвешенных к потолку. Мелодия собственного рода, которой не нужен ноктюрн. Ни темп, ни ритм. Никакой артикуляции в стаккато или форме. Это собственное хрипловатое изображение гармонии. Как и в библиотеке, никто не вступает в беседу, что весьма полезно. А если и разговаривают, то это кто-то из тренеров или преподавателей университета, что хвалят своего звездного боксера и единственного человека, который понимает Джисона лучше остальных. Но сегодня все немного иначе. Было много разговоров. Даже зрителей. Они собрались вокруг тренировочного ринга, выкрикивая ворчание и одобрительные возгласы, пока продолжается спарринг. В то время как у Джисона и остальных студентов университета целых три недели череды экзаменов, у Чана и экзамены, и первый матч открытого сезона пришлись на одну неделю. Даже когда пальцы Джисона еще не совсем устали от печатания, а глаза готовы продолжать читать, читать и читать, он все равно поднимает взгляд, закрывая блокнот и улыбаясь, наблюдая, как его лучший друг в мире скачет по рингу. Он двигается, словно вода. Мягкие локти. Легкие ноги. У него всегда такая широкая ухмылка – полностью белая из-за капы. Но смеётся он все так же. Это невыносимый вой толпы и хотя Джисон не понимает ни техники, ни правил игры, он судит о спарринге по смеху своего лучшего друга. Лёгкий смешок, если ему удается провести комбо. А если он совершает ошибку – то слышен крик и дикий смех. И пока Джисон сидит с ясными глазами, наблюдая за работой мастера, он не может удержаться от улыбки, когда Чан, обмотав полотенце вокруг своего голого потного торса, делает паузу, повесив перчатки на угол ринга и направляется прямо к нему. Мимо преподавателей, которые переговариваются между собой о том, что Чан будет представлять университет в любительской лиге – достаточно многообещающе, чтобы в один прекрасный день он смог стать профессионалом. Когда Чан опускается рядом с ним на трибуны, он опирается локтем на сиденья позади, тихо пытаясь успокоить свое дыхание и проводя рукой по своим потным темным кудрям, выплескивая в рот воду из спортивной бутылки. — Много успел сделать? — хмыкает он в перерыве между вдохами, а его руки в белых бинтах указывают на книги Джисона. Так небрежно. Как будто он не просто забил на тренировку и вокруг них нет потока важных людей (судя по тому, что у них на шее свистки, а в руках пюпитры для бумаги и толстовки с их званиями в боксерской ассоциации), которые говорят о нем прямо перед их глазами. — Мне кажется, я вижу квадратные уравнения, когда закрываю глаза, — вздыхает Джисон, уверенный, что у него что-то не так с бровями. Может, он хмурится. А может, он приподнял брови в каком-то странном чувстве успокоения. — Симптом чего это? — Одержимости, — фыркает Чан, покачав головой и оглянувшись на пустое кольцо ринга. — О да… это, — Джисон закрывает учебник, вероятно, потому, что та же часть его мозга, что активирует инстинкты выживания, говорит ему сделать это. — Тренер сказал, что я готов, — вздыхает он. — И как только первый раунд закончится, я стану твоим худшим кошмаром, ты ведь знаешь об этом? Джисон пожимает плечами, он всегда рад побыть репетитором для Чана, чтобы помочь ему наверстать упущенное в боксерском сезоне. — Все в порядке, — бормочет он. — Думаю, я наконец-то все выучил, так что… может, мы просто устроим бессонную ночь, как только закончится твой бой. Мы со всем разберемся. Чан, стягивает полотенце с голых плеч и проводит им по лбу и волосам, его взгляд становится мягче. — Ты снова это делаешь, — бормочет он, переведя взгляд на книги Джисона. — Но теперь более незаметно. Джисон в шутку закатывает глаза, хотя указательный и средний пальцы его руки продолжают порхать по скамейке рядом с его коленом… до и ре, выдающиеся и мягкие. — Я больше так не буду, — со смехом покачивает он головой. Ему не хочется вспоминать последнюю сессию и то, как он чуть не покончил с собой из-за недосыпания. Он помнит, как не ел. Не пил. Не видел солнца до тех пор, пока Чан не начал тренироваться на улице, чтобы Джисон мог хотя бы немного получить витамина D. Чан морщится, и Джисон вздыхает, понимая, что ему часто приходится строить из себя самого смелого в мире, чтобы успокоить лучшего друга. — Все в порядке. Со мной все будет в порядке, — он покачивает головой. — Мы все в одной лодке. — Я не знаю… Я просто… Я не хочу, чтобы это стало еще одной… Чан обрывает себя на полуслове, возможно, потому, что увидел, как нахмурились брови Джисона, как нижняя губа скривилась под верхней. Возможно, потому что он знает, что его сердце замирает и заикается при одной мысли о том времени. О том времени, когда у него тряслись руки, когда он лежал посреди музыкального зала на другом конце кампуса. Порезы от бумаги на коже. Разбросанные по комнате нотные листы. Слезы, которые капали из его глаз. Грудь вздымалась, когда Чан крепко обнимал его. О том времени, когда Джисон думал, что потеряет себя, если получит результат ниже идеального. — Черт, Джи… Я так хочу выиграть этот бой, — вместо этого произносит Чан. — Я просто хочу убедиться, что с тобой тоже все в порядке. Если меня не будет рядом, а я тебе понадоблюсь, я… На лице Джисона расцветает улыбка, когда он переводит тему. — Ты победишь, — вздыхает он. — Ты всегда выигрываешь. — Говорить так – плохая примета, — кривая улыбка Чана помогает… но его пальцы, эта надоедливая привычка, они продолжают постукивать по скамейке. На этот раз как рифф. — Но я же твой талисман, — наклоняет голову Джисон. — Так что если я скажу это, моя удача отменит все плохие приметы. — Конечно, — закатывает он глаза. — А когда я говорю тебе «удачи», ты готов чуть ли не откусить мне голову. — Потому что удача на меня не действует, — вздыхает он. — Подготовка не равна удаче. Она равна подготовке. Чан вздыхает, поднимается на ноги и еще раз протирает полотенцем лицо – на этот раз чуть сильнее, в результате чего под его лазами появляются небольшие розовые пятна. — Когда я выйду на ринг в эти выходные, удача не принесет мне победу, а подготовка, — он приподнимает бровь. — Удача просто поможет мне хорошо выглядеть во время этого. — И как, по-твоему, я буду выглядеть хорошо, если снова попаду в список декана? Чан усмехается, может быть, над самоощущением Джисона. Может, над огнем в его глазах. А может быть, над бедрами, что теперь полностью прижимают его пальцы, чтобы они не порхали. — Не знаю, — пожимает он плечами. — Попадешь и покажешь себя, я думаю. Половина боя заключается в том, чтобы найти что-то, что сделает это стоящим. И хотя Джисону хотелось бы сидеть, закатив глаза, и чуть ли не смеяться над псевдо вдохновляющими речами Чана, которые он извлекает из своей задницы всякий раз, когда кто-то из группы оказывается перед пресловутым тупиком, он не находит слов для возражения.

♫

Когда Джисон заканчивает свой первый практический экзамен, в общежитии жутко тихо. Чан в спортзале. Хёнджин уже час как пишет пробный экзамен по экономике. Чонин на фотосессии – он добился освобождения от практики неделей раньше, чтобы стать моделью для марки одежды. Где-то в глубине его сознания звучит это. Nuvole Bianche – Einaudi. Почти неприлично, что первая вещь, которую он сделал, выйдя из экзаменационного зала, - это помчался в музыкальные классы на другой стороне кампуса. Он заперся в фортепианной студии и сыграл безупречную партию. В конце концов, он знает эту композицию наизусть. Это было его финальное произведение на сольном концерте, когда ему было тринадцать лет и он занял первое место в открытой категории. Он помнит, как молча ехал домой, а аплодисменты продолжали звучать в его ушах. Руки зарываются в волосы, когда он отбрасывает воспоминания и смотрит на пустой лист линованной бумаги, предназначенный для конспектов по высшей математике, которые нужны были ему для практического экзамена в следующий вторник. Но вместо этого он видит нотный стан. Он ясно представляет нотную запись: Фа минор, четыре бемоля в ключевом знаке, анданте. В общежитии так тихо, что даже остаточные звуки телевизора и спортивного канала Чана с вечера не могут заглушить тишину. Его блуждающий взгляд падает на телефон и задерживается на всплывающем сообщении, которое он получил накануне с нового номера.

Не против, если мы еще раз пройдемся по моим конспектам? Я испек печенье!!

Феликс очень мил. Даже Хёнджин пробормотал, что большинство учеников Джисона обычно отпугиваются после первого занятия. Но Джисон полагает, что Феликс ведет себя так со всеми. В это время года у Джисона пик набора студентов, и ради этого он не гнушается ездить на другой конец города, в квартиру, которая намного аккуратнее его собственной, в надежде спастись от постоянной вибрации, что пульсирует на кончиках пальцев, когда он бесцельно смотрит на стену своей спальни, гадая, как все пошло не так. Он не против снова встретиться с Феликсом. В конце концов, они хорошо поладили. Он слушал. Задавал вопросы. Болтал об интересных вещах, хвалил его манеру подачи материала и даже вздыхал от досады, что они не учатся в одном университете. Постучав в дверь, он проводит рукой по волосам: на нем большая рубашка, аккуратная, не желающая бросаться в глаза, и джинсы, которые подходят ему везде, кроме талии (он утянул их, продев один из шнурков Чонина через петли ремня сзади). После третьего стука Джисон хмурит брови. Он ожидал увидеть веселое лицо. Светлые волосы. Яркий взгляд и успокаивающую натуру. Но его встречают совсем другие глаза. Тот солнечный луч, что небрежно облокотился на кухонный островок пару дней назад. Пристально смотрел. Оценивал его. Делал все, что было в его силах, чтобы заставить его чувствовать себя еще более неуютно, если это вообще было возможно. Джисон ненавидит, что на него смотрят эти приятные глаза. Острые и затягивающие. Такие же как и ключицы, и грудь, выглядывающая из-под майки. Эти губы. И этот беспорядок в темных волосах. Джисон не особо гордится какофонией мыслей, что уносила его в сон, когда он ворочался в постели с того полубезумного первого сеанса. И уж точно, это не было болезненно думать о чем-то таком красивом, даже если он во всех отношениях был полностью заслуженно назван болью, за которую Феликс продолжал извиняться еще долго после того, как Джисон покинул их общежитие раздраженным. Даже если он открыл дверь с той же стиснутой челюстью и потемневшим взглядом, прислонившись к раме, как будто за это с него берут почасовую оплату. На этот раз он не в безразмерной серой толстовке, а в безрукавке, что оставляет слишком мало места для воображения. Скорее белой, чем черной. Никогда прежде Джисон так быстро не отводил взгляд от невероятно подтянутых рук. — Феликс дома? — Джисон сужает взгляд, костяшки пальцев белеют на ручке рюкзака, перекинутого через плечо. — И никакого привет? — он приподнимает бровь, скрестив руки на груди, прислонившись к дверному косяку. — Нет. Никакого привет, — бормочет он. — Так он дома или нет? Джисон смотрит на губы Минхо и на то, как они изгибаются в сторону, почти ощущая, что его рука сжимается у туловища. — Его нет, — он наклоняет голову вправо. — Вернется только завтра. — Но он… — шепчет Джисон, доставая из кармана телефон. — Мы должны были… — Он сказал, что ты хороший учитель, — он пожимает плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Так что… — Что…? — Джисон не совсем понимает, зачем он это говорит. — Как я могу его учить, если его здесь нет? — Он сделал тебе печенье, чтобы извиниться, — вздыхает он, переводя взгляд со сведенных носков обуви Джисона на крепко сжатую лямку его рюкзака. — Ты думаешь я хочу этого? — Чего этого? — снова пытается Джисон. — Ты думаешь, я буду тебя учить, потому что твой брат сделал мне печенье? — Смотри, — он снова прислоняется к стене и проводит кончиком пальца вверх и вниз по своим рукам, таким подтянутым и упругим и боже… Джисон понимает, что лучше не пялиться. — Мы неправильно все начали, прости…хм? Это то, что ты хотел услышать? Джисон проглатывает слова, которые желает выплеснуть в ответ. Слова вроде «ни за что» и «это последнее, что мне нужно» и «что это того не стоит». Но Минхо и то, как его глаза пристально смотрят на него, словно он единственный человек в мире, не заботясь о том, какие последствия это повлечет, сделали размышление пилюлей, которую гораздо легче проглотить. Так что, с Nuvole Bianche отпечатанным в глубине его сознания, он опирается на бедро и выпячивает грудь. Может быть, чтобы утвердить свое положение. Может быть, чтобы дать понять, что не потерпит того детского дерьма, которое Минхо вывалил на него в прошлый раз. Может быть, потому, что он не может противостоять этой ухмылке, этим рукам и этой майке, которая почти ничего не оставляет для воображения. — Ты помнишь мои правила? — Джисон хмурится, наблюдая, как глаза Минхо загораются, словно две звезды. — Да, — с ухмылкой отвечает Минхо. — Ты же хочешь, чтобы я задавал вопросы? — Ага. А какое у меня второе правило? Минхо зажимает нижнюю губу между зубами, а слова льются словно мелодия. — Ты знаешь лучше. И, может быть, это глупо, то как Джисон просто моргает после этих слов. Возможно, он удивлен, что Минхо все-таки умеет слушать. — Видишь? Иди за мной, — вздыхает Минхо, не дав Джисону даже утешения в виде «эм» и «ладно», не позволив ему топнуть ногой и сказать, что он «репетитор Феликса, а не его». Минхо повернулся на пятках, оставив Джисона в одиночестве коридора с медленно пересыхающим ртом, пока он проходит обратно в общежитие. Джисон делает, как ему было сказано… хотя он не уверен, что чувствует, когда за ними закрывается и защелкивается дверь. Кажется, все ставки сделаны. — Печенье на стойке, если тебе это интересно, — бормочет Минхо, скрываясь в какой-то спальне рядом с кухней. — Оно не такое уж и вкусное. Он добавляет в них корицу. — Я… эм… люблю корицу, — шепчет Джисон, бросив взгляд на дюжину печений на подносе, стоящем на кухонном островке. Джисон нервно сглатывает, прислушиваясь к отдаленному шуму Минхо в другой комнате. Шуршание, движение – и все это вдали от его глаз. В общежитии все еще аккуратно. Чисто. Но по всему общежитию виднеются следы Минхо, в отличие от того случая, когда он в последний раз оказался в беспорядке кухни. Черная сумка на журнальном столике, расстегнутая, ожидающая, когда ее упакуют. Бутылка с водой у раковины. Темная одежда в куче на диване. — Так… эм… значит, это и есть то самое печенье? — Джисон пытается завязать хоть какое-то подобие разговора, желая поговорить, в то время как его глаза судорожно ищут нечто большее, чем мягкость вещей Феликса, что лежат напоминание о нем по всему общежитию. Фартуки. Крышка ноутбука, украшенная яркими наклейками. Фоторамки, разбросанные повсюду, с Феликсом, что обнимает других людей. — Тебе… тебе повезло, что у тебя есть брат, который печет. Не думаю, что мои соседи по комнате когда-либо пользовались кухней, кроме холодильника и микроволновки, и не то чтобы я имею права что-то им говорить… Я чуть не сжег дом, когда в последний раз пытался испечь Брауни, и это забавная история на самом деле, мой сосед Хенджин он… Голос Джисона затихает, когда его блуждающий взгляд вновь падает на Минхо, прислонившегося к кухонному островку и прищурившего глаза, словно ему наплевать – даже если бы он попытался. Только вот теперь его руки прикрыты курткой. Серой и огромной. — Математика, — бормочет Минхо, пододвигая к нему серебряный поднос с печеньем, как будто это предложение мира. — Вот в чем мне нужна помощь. Пианист прикусывает губу, глядя то на выпечку, то на сидящего напротив него парня… и на его скрещенные руки, четко очерченные даже среди всего этого серого цвета с правильной долей мягкости. Он выглядел почти смущенным, когда говорил, что ему нужна помощь, - с этими шоркающими глазами и тем, как они скользили по подносу. — Хорошо, — шепчет Джисон, не желая быть тем парнем, который не просто отступит, но и привлечет Минхо к ответственности за то незрелое шоу, которое он устроил на днях. Ему почти жаль его. Смена тона. Это больше походит на наказание, которого, как он знает, ему не избежать. — Математика. Отлично. Я принес несколько конспектов, которые собирался просмотреть с Феликсом и… — Нет, — вновь обрывает его Минхо, наклонив голову в сторону и подняв глаза. — Я не… Феликс не… он пытается стать инженером или что-то в этом роде, а я просто… С опаской Джисон снимает с плеча рюкзак и кладет его на стол. — Знаешь, мне было бы полезно знать, какая у тебя специальность, — он пытается улыбнуться. Но улыбка получается кривой, она едва не рассыпается, когда Минхо окидывает его резким, язвительным взглядом, говорящим о миллионе других вещей. — Это неважно, — бормочет он. — Ты ведь можешь мне помочь, не так ли? Джисон поднимает глаза и встречается с ним взглядом. — Ну, я не смогу помочь, если не знаю, в чем заключается моя помощь. Похоже, это не вызывает у него ничего, кроме подергивания верхней губы. — Ладно, — хмыкает он и, скрывшись в той же комнате за кухней, достает папку с книгами и кладет ее перед Джисоном, чьи глаза только расширились на это. — Мне нужна помощь со всеми этими книгами. — Это… — шепчет Джисон, пролистывая каждый учебник – как оказалось, титульный ресурс по каждому из его предметов. — Абсолютно все, разве нет? — Что? Тебе нужно две дюжины печенья или что-то ещё в качестве компенсации? — Минхо обходит кухонный островок, подло уклоняясь от ответа, и садится на стул рядом с ним. — Ты можешь либо помочь, либо нет. — Я могу помочь, — Джисон не может удержать себя от быстрого ответа, доставая из стопки первый попавшийся на глаза учебник по математике и кладя его между ними. Одно дело глупо таращится на странно привлекательного брата Феликса… но совсем другое – когда он делает тоже самое. — Ты уверен в этом? — Очень, — огрызается Джисон, ненавидя этот внезапный переход от мрачного бормотания к саркастическому потоку слов Минхо и эту ухмылку, которая заставляет его ломать корешок учебника, который, как он догадывается, никогда раньше не открывался, и перелистнуть страницу с содержанием. — Так. Ты перечислишь все, что знаешь по этому предмету. — Что? — Кажется, это поставило его в тупик: он слабо откидывается на стул, словно у него есть более интересные места, куда можно пойти, и более увлекательные люди, которых можно увидеть. Как будто это нужно Джисону, а не наоборот. — Мне это не нужно. Просто научи меня чему-нибудь. И тут Джисон усмехается и непроизвольно закатывает рукава рубашки. — Какое у меня второе правило? Но на этот раз Минхо не бросает невозмутимый взгляд в сторону Джисона. Вместо этого его губы кривятся в небольшой улыбке. Как будто ему нравится напоминание о том, что Джисон знает лучше. — Что-то о тебе, думающим, что ты знаешь лучше меня. — Мм… ты прав, — Джисон прикусывает губу и сдвигает очки на переносицу, пытаясь сдержать раздражение, бурлящее внутри него. — Продолжай. Все, что ты знаешь об этом предмете. Его глаза вновь закатываются, а кулак поспешно сжимается и он трет им свой левый глаза. — Я не знаю. Дифференциальные уравнения… и комплексное… что-то… и я не знаю. Эти скобки, — теперь он не выглядит таким уверенным, пальцы царапают руки, а порезы и раны на них выглядят как маленькие пунцовые пятнышки, нарушающие мягкость общежития Феликса. — Я не знаю, что будет на экзамене, но… да. Я не знаю. Поэтому ты здесь. Джисон действительно не может удержаться от любопытных взглядов, которые так и мелькают на руки перед ним. Костяшки пальцев выглядят только зажившими, со слабым розовым оттенком – шрамы и мозоли кажутся настолько сильными, что это странным образом завораживает. Вены на тыльной стороне его рук похожи на сеть, и он представляет, что они визуально связаны с каждым сухожилием, которое проходит вдоль его рук. — Хорошо, — снова шепчет Джисон, доставая тетрадь и перелистывая учебник на страницу с практическими вопросами. Это посильно. Он хорошо знает эту тему. Он даже занимался с Чонином по ней, когда тот сдавал эквивалент в их университете в прошлом семестре. — Что ж, начнем с этого.

♫

Джисон старается не показывать своего разочарования. Он старается не ругаться. Старается не снимать очки с переносицы и не вытирать усталость с бровей. Старается не бормотать: «Почему ты не можешь просто послушать меня?» и не ворчать «Почему ты не можешь просто сосредоточиться?» Но это одно большое испытание, где Минхо самое сложное уравнение из всех, с которыми ему приходилось сталкиваться. Ему нравится огрызаться. Спорить. Указывать на что-то и говорить, что это бессмысленно и что ему вообще не нужно разбираться в этом дерьме. Им нужно сделать небольшой перерыв: Джисон смотрит на стакан в своей ладони, переполненный водой, которая продолжала струиться из крана, а Минхо сидит на балконе, зажав сигарету между пальцами, пока в его голове звучит симфония голосов, которые, вероятно, исповедуют свою ненависть к Джисону. Но больше всего раздражает каждый намек, проступающий сквозь швы беззаботности и незаинтересованности Минхо, который кричит о том, что он знает все, о чем говорит Джисон. Он понимает теорию. Он правильно отвечает на все вопросы (когда его заставляют отвечать на них) и даже ссылается на другие части темы, которые в конечном итоге оказываются важными. Он просто играется с Джисоном. Должно быть это так. Заставляет его бегать по кругу и закатывать глаза. Заставляет его глотать воду, как будто он только что пробежал марафон и ему нужно что-то, чтобы утолить жажду, ведь истощение весьма вероятно произойдет и вот-вот должно появиться на горизонте. Но когда дверь на балкон открывается, то это заставляет его проглотить воду, которую он продолжал томить во рту, пока она не стала теплой. Джисон наблюдает, как Минхо заходит в общежитие, застегивает ж и убирает в карман зажигалку, словно все хорошо и прекрасно. Все его существование ощущается испытанием, и, возможно, Джисон чувствует укол сочувствия к Феликсу. Все эти крики и приказы Феликса, словно на самом деле это Минхо младший брат. Джисону очевидно, что у него есть как минимум два года STEM-специальности. — У тебя щеки красные, — ворчит Минхо, проходя мимо него и наливая себе стакан воды. — Я слышал, что сильный стресс вреден для таких, как ты. Джисон задумывается о том, сколько выносливости ему нужно для такого человека, как Минхо. — Таких, как я? — Ну… для очень напряжённых людей, — Минхо наклоняет голову в сторону, глядя мимо Джисона, почти находящегося в точке кипения, в окно из которого открывается прекрасный вид на футбольное поле кампуса. — Разве ты не такой? — Я не очень напряженный, — бормочет Джисон в ответ, проглотив очередные ругательства. — Просто… сегодня утром у меня был первый пробный экзамен, и он прошел достаточно хорошо, так что… мне не о чем беспокоиться. — Ты уверен в этом? — Абсолютно. Минхо вытягивает руки и прислоняется к раковине, заперев Джисона на крошечном участке кухни, где слева от него витает запахи одеколона и сигарет, а справа – стопки книг и исписанных конспектов. — Итак, ты не изучаешь искусство или право, — утверждает Минхо, словно ему больше нечем заняться, кроме как вести светскую беседу, заставив сердце Джисона затрепетать чуть сильнее обычного, когда он окидывает его лицо своим острым взглядом. — На самом деле, на кого ты учишься, не имеет для меня никакого значения, помнишь? — Я не думал, что что-то изменится, если ты узнаешь, на кого я учусь, — насмешливо отвечает Джисон, думая, не является ли он каким-то садистом, бросающим вызов самому себе, чтобы еще глубже залезть под кожу своего нового репетитора. — Я имею в виду… ты явно сделал свои собственные предположения обо мне. Не так ли? — Хочешь узнать мои предположения о тебе? — Нет, — резко бросает в ответ Джисон, не сводя с него пристального взгляда – возможно, надеясь, на какое-то подобие авторитета, которое он когда-то ощущал, когда они разбирали вопросы по дифференциальным уравнениям, все еще сохранилось. — И не то чтобы я обязан с тобой делиться, но я уже два года подряд попадаю в список декана, — отвечает он. — И пытаюсь попасть в третий. Минхо приподнимает бровь, на его губах играет небольшая ухмылка. — Зачем? Если у тебя и так все получается… К чему такие усердия? — он наклоняет голову в сторону, опустив руки на кухонный островок. — Ты что… перфекционист? — Нет, — бормочет он, чувствуя, как пылают его щеки. Может быть, от разочарования. А может, от странного волнения, вызванного лукавой улыбкой. — Просто некоторым действительно приходится много работать, чтобы добиться желаемого. Минхо издает какой-то звук. Тихий звук, похожий на «хм», из-за чего Джисону сначала кажется, что он его вообразил. Однако он все же отталкивается от островка, расправляет плечи и равняется с Джисоном, что едва ли не готов сгореть перед ним. — И что же это? — спрашивает он более мягким, но все еще испытующим тоном, и боже… это вдруг кажется не таким удушающим, как их хождение по кругу над учебником математики. — Что настолько важное? — Я не… Но Джисон обрывает себя, выпятив нижнюю губу к верхней, ненавидя то, как это звучит в его голове, когда он действительно задумывается об этом. Чан был прав. Когда он действительно задумался об этом, то понял, что снова это делает. И кем же является Минхо для Джисона, задаётся он вопросом. Он сомневался, что вообще когда-нибудь еще переступит порог этого общежития. Он был уверен, что сможет договориться с Феликсом о том, что все их будущие занятия будут проходить под защитой библиотеки кампуса, и был уверен, что Минхо не захочет подвергать себя чему-то, что они сделали вместе. Если это вообще имеет значения, Минхо всего лишь раздражающий сексуальный незнакомец, который, как оказалось, является родственником парня, с которым он занимается, и что делает очень вкусное шоколадное печенье. Его руки, огрубевшие и покрытые мозолями от занятий в спортзале – судя по тому, какие у него мускулы и как много спортивной атрибутики валяется вокруг, - ясно дают понять Джисону, что он не с музыкального факультета, о котором он знает. Он не из тех, кто выступал в те времена. Джисон бы это заметил. Он не из университета Джисона. Его нет ни в одной из социальных сетей Чонина, которые Джисон использует в качестве контактной книги, учитывая, как много он там публикует и скольких людей он там представлял для десятков тысяч своих подписчиков. Он не из боксерского зала Чана. Он не из круга придурков-экономистов, с которыми дружит Хёнджин. Поэтому Джисон внезапно теряет способность заботиться о том, что он говорит. — Если я не займу первое место, то это значит, что я зря погубил свою карьеру, — бормочет Джисона и жалко смеётся. — Может быть, я делаю это и набираю больше учеников, чем могу осилить, чтобы избежать одного большого «я же тебе говорил»… но это единственный выбор, который у меня был. — Твоя карьера? Джисон снова прикусывает губу, не в силах сдержать небольшой смешок, вырывающийся наружу при мысли о том, что он действительно произносит все это вслух. — Фортепиано, — он смотрит на одну из своих рук, извлеченных из кармана. — Я играл всю свою жизнь, пока не прекратил. Минхо корчит гримасу. Это не то выражение лица, которое он обычно видит, когда говорит людям, что когда-то играл на пианино. Они кривят губы в улыбке, восхищаются и просят сыграть Моцарта, чтобы показаться культурными. Он не нахмурился и не вздыхает: «зачем отказываться от чего-то подобного?» Скорее, он просто прислоняется спиной к кухонному островку и приподнимает бровь. — Тебе нравилось играть? Джисон моргает, услышав вопрос и то, как он его произнес. Как будто ему все равно, что скажет Джисон в ответ, но его глаза напряженно следят за тем, какой ответ он произнесет. — Я… я не знаю, — он не понимает, как ответить на вопрос, о котором его никогда раньше не спрашивали. — Я стараюсь не думать об этом. Губы Минхо снова дёргаются в сторону. На этот раз в мягкой улыбке. — Как тебя зовут? — Ты знаешь мое имя, Минхо. — Твое полное имя, — уточняет он, и Джисон чувствует, как у него сводит живот: то ли жар на щеках перешел в розовый оттенок, то ли он покраснел так же, как кровь, застучавшая в ушах. — Я никогда раньше не встречал пианистов. Это круто. — Как я тебе и говорил, — бормочет Джисон, исследуя глазами пространство между ними, - призывая, чтобы этот дразнящий шквал черно-белого проник в его сознание, зная, что это будет самым сладким побегом от самого сладкого, что он когда-либо видел в своей жизни. — Ты просто снова что-то предполагаешь. — Разве это так плохо? — он склоняет голову набок. — Ты даже не знаешь, что я о тебе думаю. Может, это что-то хорошее. — Да? Например? — хмыкает Джисон, изо всех сил стараясь не раствориться в розовой дымке, опасно флиртующей с ним. — Может, мне это кажется милым, — он переводит взгляд с пальцев Джисона, крепко сжимающих стакан, на брови, сведенные посередине лба. — То, что ты пытаешься вести себя жестче, чем кажешься. — Это не так… — Джисону кажется проще просто спрятать руки в карман. — Скажи мне свое имя, — шепчет он в ответ, своими розовыми губами и с этой мальчишеской заразительной ухмылкой, от которой у Джисона подкосились колени. — Из-за Ликса здесь часто появляются и исчезают люди, но ты – первый пианист, которого я встретил. — Так… так это значит, что тебе необходимо это выяснить, да? — Я не прошу всего мира, — он склоняет голову набок. — И ты стоишь на моей кухне… совсем один… и я очень вежливо прошу. Джисон понятия не имеет , что именно вызвало непрекращающуюся улыбку или последовавший за ней тихий смех. — Ты… ты действительно так сильно хочешь знать? — Да, хочу, — снова шепчет он, обводя глазами его лицо – наверняка розовое и быстро краснеющее, чем дольше он смотрит на него. — Неужели в это так трудно поверить? Джисон не знает, что делать. Нормальный человек поступил бы вежливо, отступив. Нормальный человек опустил бы взгляд, может быть, даже развернулся и ушел бы, поблагодарив и пожелав хорошего дня. Нормальный человек не стал бы растягивать губы в улыбку, когда темные глаза посветлели, и, возможно, это был пресловутый вздох облегчения, который возник в ту секунду, когда он грубо произнес «давай сделаем перерыв», прежде чем Джисон начал рвать на себе волосы. Джисон уверен, что если бы у этого человека перед ним были объектив, затвор и вспышка встроенные в глаза, он бы сделал снимок, чтобы показать его миру. Снимок, на котором Джисона застыл на месте глядя на него. — Немного, — бормочет он, не в силах сдержать последовавший за этим легкий смех. — Я имею в виду… никто не спрашивает моего имени… никто не спрашивает меня ни о чем. Взгляд Минхо – скорее плоский, чем острый, думает Джисон, – мягкий. — Ну, я спрашиваю, — снова шепчет он, потому что они так близко, что говорить громче просто неуместно. — Я хотел бы знать. И Джисону оставалось только исполнить свою прихоть и снова улыбнуться, поскольку он не чувствует ничего, кроме биения в своей груди. Губы Минхо вновь дёргаются в сторону. — От тебя не убудет, если ты расслабишься. — Ты… — Джисон криво улыбается. — Ты меня не знаешь. Откуда тебе знать, что я сейчас не расслаблен? Он делает очередную гримасу, пока Джисон представляет собой беспорядок, что смотрит на брата Феликса в одиночестве на кухни. Дифференциальные уравнения, отложены где-то умирать в его подсознании, и, возможно, голос Чана в его голове, снова шепчет, что он снова это делает. — Докажи, что я не прав. Джисон смотрит вверх, когда тот делает еще один шаг вперед, прекрасно понимая, что Минхо может быстро справиться с ним во всех смыслах этого слова, испытывая при этом странное чувство доверия. Похоже, слова возымели эффект, когда он останавливается, сверкнув глазами и скривив губы в сторону, словно он знает Джисона пять секунд и может простой улыбкой раздражающе легко завоевать его. — Хан Джисон, — бормочет он, глядя в глаза, которые никак не желают оторваться от его собственных. Беспокойные. Темные. Но это единственное, что впервые за долгое время успокоило трепет в его груди. Джисон чувствует вокруг себя глубокие воды, в которых, как он знает, не может плавать. Но он начинает наслаждаться тем, как падает его взгляд, словно однажды он сможет научить его плавать. — Хм, — Минхо склоняет голову набок, словно изучая его имя, слоги и то, как они звучат в голове и вслух. Он смотрит на потолок, словно пытаясь вспомнить имя, может быть, друга детства из начальной школы или старого друга, который появился на пороге его дома в слишком большой белой рубашке и мешковатых джинсах, завязанных шнурком. — Мне нравится. — Как тебе может нравиться имя? — бормочет он. — Это просто… имя. Минхо улыбается, как будто говорил серьезно. — Это твое имя – вот почему оно мне нравится. Джисону приходится сдерживать свою неспособность вести себя нормально перед человеком, которого он знает всего пять секунд, что пролез ему в грудь, уселся на забытый табурет перед брошенным пианино и начал играть песню, такую сладкую, что его пальцы сами собой затрепетали. — А ты… ты просто воплощение расслабленности, а? — бормочет Джисон, наслаждаясь тем, как двигаются губы Минхо, словно он думает, и это заметно. — Если мне нужно расслабиться, я нахожу способы сделать это. — Например? — Джисон широко раскрыл глаза от того, как мало он колебался, прежде чем задать вопрос. — Я потею, — он повел плечом вперед. — Спортзал. Бег. Секс. — он снова пожимает плечами. — Все, что работает. Джисон моргает. Может быть, от того, насколько Минхо бесцеремонен. А может, от того, что он не думал об этом. — Знаешь, я… иногда тренируюсь, — произносит он, прикусив губу и чуть не скривившись при воспоминании о том, как они с Чонином ходили в спортзал и продержались всего десять минут, после чего купили замороженный йогурт в магазине по соседству. — И я могу… бегать, — добавляет он, вспомнив, как они с Хёнджином отправились на утреннюю пробежку с Чаном, а в итоге словили попутку, которая проехала полтора километра по дороге, чтобы отвезти их обратно домой. — Ммм… а как насчет секса? — Минхо наклоняет голову в сторону. — Это когда-нибудь помогает тебе расслабиться? Джисон широко раскрывает глаза. — Я… э… ну. Губы Минхо не меняются с этой нежной улыбки. Его глаза мерцают с оттенком озорства, когда Джисон запинается в своих ответах, и пианист почти чувствует тяжесть его взгляда, когда он слегка двигается, явно наслаждаясь собой. — Понятно, — хмыкает Минхо своим ровным голосом. — Значит, все дело в том, чтобы найти подходящего человека, да? — Легче сказать, чем сделать, — его голос такой же кривой, как и его улыбка, но он не может удержаться от того, чтобы не повторить расслабленную позу Минхо… иронично, исходя из того как он себя ведёт. — Зависит от того, как ты это делаешь, — Минхо выдвигает плечо вперед, проскользнув мимо Джисона, который застрял между комочком воздуха и очень неуверенным голосом в голове, который говорит ему не следовать за ним на диван. — И хочет ли человек, с которым ты это делаешь, того же, что и ты. Джисон слишком умный, чтобы следовать за парнем, выглядящим как Минхо в гостиную, опускаться на диван рядом с ним и цепляться за его слова о сексе и поиске подходящего человека. Но ведь умные люди тоже совершают глупости, не так ли? — Знаешь… у нас осталось еще около трех вопросов, — хмурит брови Джисон, глядя на Минхо, чьи темные ноги, обтянутые брюками-карго, раздвинуты в углу дивана. Он выглядит расслабленным, не отягощенным мыслями, которые крутятся в голове репетитора, и, кажется, совершенно не заинтересован в возвращении на кухню. — Да ладно, — он ведет плечом вперед, шаркая ногами… словно лев, приглашающий газель в свое логово. — Мы же можем отдохнуть еще немного, а? Голос Чана в его сознании угасает, колени подкашиваются, и он падает на противоположный край дивана – с кровоточащим боком и добровольно позволяя бычьей акуле кружить вокруг себя. Он знал, что лучше этого не делать. Знал. Но с каждой секундой, проведенной в комнате общежития на другом конце города, он начинает забывать, от чего вообще бежал. — А что, если я не знаю, чего хочу? — Джисон напряжённо сидит рядом с братом Феликса, не зная, скрестить ли ему ноги или опереться локтем на верхнюю подушку, как это сделал Минхо. — Что обычно доставляет тебе удовольствие? — зубы Минхо вновь сверкают, когда он прикусывает нижнюю губу, отчего верхняя теперь кажется невероятно мягкой. Похоже, он знает, как выглядит. В конце концов, Джисон умеет понимать таких парней, как Минхо. Чан окружен такими. Такие парни, которым достаточно только прикусить губу или приподнять бровь. Они спорят с преподавателем, потому что для людей с идеальной симметрией нет никаких последствий. Орудуют словами, потому что знают: таким, как Джисон, которые три четверти жизни проводят, уставившись на черно-белые клавиши, а оставшуюся – на слова, нацарапанные на учебнике, приходится прибегать к другим средствам, чтобы донести свою точку зрения. Жаль только, что Минхо, похоже, один из лучших, чтобы безответственно распоряжаться этой силой, которую кто бы то ни был, черт возьми, не даровал ему сверху. Но, возможно, это потому, что друзья Чана по футбольной или бейсбольной командам обычно обходят стороной Джисона, который использовал свой рюкзак и ненасытную потребность отвечать на все вопросы в классе в качестве отпугивания токсичных парней, и вместо этого останавливались на Чонине. Джисон решает, что он не так уж много упускает. — Да ладно тебе… — возможно, Минхо увидел, как в голове Джисона закрутились шестеренки. — У каждого есть что-то, что ему нравится. — И что ты хочешь от меня услышать? — Джисон желает провалиться сквозь мягкую обивку дивана, когда он фыркает и слабо смеётся. — Я даже никогда… Я не… Он сгибает локоть, закидывая руку за голову и принимается чесать невидимый зуд, еще больше жалко смеясь над этим. Каждый голос его совести кричит, чтобы он просто взял деньги и закончил работу – и даже был достаточно любезен, чтобы сказать, что они могут встретиться еще раз для доработки позже, когда он не будет чувствовать, что его желудок провалился ему в ноги. — Ну, мне нравится, когда кто-то, с кем я нахожусь, разговаривает со мной, — Минхо приподнимает бровь: кнопки, на которые он хотел бы нажать, наготове, и, возможно, он прикидывает, какую из них нажать первой. — Я не говорю, что мы должны хорошо ладить, но когда мы вместе и у нас нет ничего, кроме друг друга, мне нужно знать, что то, что я делаю, доставляет им удовольствие. Мне приятно осознавать, что я – причина этого. — Ч-что тебе… — губы Джисона сами собой дернулись в сторону, возможно, он очарован, возможно, ему любопытно – вероятно, он должен заставить себя подняться с дивана и вернуться к учебникам на кухне. — То есть… я… ну, мне просто любопытно и все такое, но… что тебе нравится слышать? Светская беседа. Да. Это просто светская беседа. Забудьте о его пальцах, впивающихся в бедро, скрытых диванной подушкой, или о зубах, которые прикусывают язык в ожидании того, что Минхо скажет дальше. Они разговаривают. Нормально. Конечно. Джисон разговаривал с людьми и раньше. — Мне нравится слышать то, что я заслуживаю, —пожимает плечами Минхо, как будто речь идет о чем-то обыденном, как спорт. — Все должно быть по-настоящему. Да, быть громким – это одно, но очень мило, когда тот, с кем я нахожусь, старается не шуметь. Как будто они борются с собой, чтобы не заплакать или не выругаться. В этом что-то есть. — Точно, — шепчет Джисон, переведя взгляд на свои пальцы, безвольно лежащие на диванной подушке. Они не пульсируют. Не дрожат. В его голове не звучит мелодия, и все, о чем он может думать, – это голос Минхо. Ужасно раздраженный несколько минут назад. Но, может быть, мягкий, как сейчас. Может быть, нежный. Может быть, Джисон желает узнать, как он звучит, когда… — Ну… это хорошо, я полагаю, — кивает Джисон с затянувшейся улыбкой. — Знаешь… знать, что тебе нравится, и все такое. Но Минхо не успевает уловить его пренебрежительный тон, еще одно молчание сильнее отделяет их, чтобы вернуться обратно к столу и закончить последние практические вопросы. Вместо этого он ждет. Как будто желает услышать больше. Кажется, он никогда не будет удовлетворен. — Тебе это нравится? Знать, что ты заставил кого-то почувствовать себя хорошо? — он приподнимает бровь, весь в головокружительной звездной пыли и белых кружевах. Как будто он не кусал эти раздражающие розовые губы и не рявкал этим мелодичным голосом, гудящим в их общей тишине. — Что- нет, — отвечает Джисон, устремив взгляд на свои колени и поджав нижнюю губу. — Я не знаю. Нет. Может быть? Да… Боже… ты не можешь просто так спрашивать кого-то о таком. — Я же рассказал тебе, — хмыкает он. — Должен же быть кто-то кому я это расскажу? — Дело не в том, кому ты расскажешь, — фыркает Джисон, поправляя очки на переносице, что вдруг стали болезненно ощутимы. — Потому что это ты будешь смеяться надо мной. — Нет, не буду. — Да ну? — Да, — и, может быть, потому, что впервые с тех пор, как он ворвался в его жизнь, словно оркестровый хаос, готовый посеять разруху, он звучит искренне настолько, что Джисон почти верит ему. Более того, когда он сжимает руку в кулак с оттопыренным мизинцем и нависает над младшим, что пытается стать невероятно маленьким на дальнем конце дивана. — Обещаю. Джисон смотрит на его мизинец и вздыхает. Но вместо того, чтобы протянуть руку вперед и прикоснуться к Минхо, он просто разжимает губы, расправляет плечи и хмыкает, ведь каждая звезда на небе знает, что прикосновение к нему последнее, что ему нужно делать. — Мне нравится… целоваться, — он шепчет, глядя на пространство между ними. — Даже, если это немного. — Целоваться, да? — Джисон почти ожидал увидеть это выражение лица Минхо. Он хмурит брови и кривит губы. — Ну, что тут может не нравится? — лёгкий смех вновь вырывается из его рта, пока он подтягивает колени к груди и расслабляется на диване. — Я имею в виду, это не совсем ужасно или отвратительно. И-и, я думаю, это даже приятно — Опять же, — Минхо поджимает губы и кивает с лукавой улыбкой. — Зависит от того, кого ты целуешь. — К-Да, — кашляет Джисон, царапая и царапая этот невидимый зуд, который теперь норовит и пробирается в горло. — Ты правда прав, — и, возможно, он нервно смеётся при мысли о том, как мало раз он целовался с кем-то, имея лишь крохи, чтобы использовать их и составить собственное мнение. — Что? Плохой опыт или что-то в этом роде? — Не такой уж и плохой, — усмехается Джисон, впиваясь пальцами в икры, пока колени так плотно прижимаются к его груди, что он ощущает их давление на коже. — На самом деле это довольно забавная история… ну… Хёнджин находит ее забавной, —бормочет он, вспоминая одну из многочисленных вечеринок, на которые его затащил сосед по комнате. — Там был парень с моего языкового курса, и я не знаю… мне показалось, что он решил поцеловать меня, потому что все говорили ему поцеловать меня, а я не знал, закрывать или открывать глаза, потому что боялся, что кто-то войдет в спальню, и не знал, куда деть руки, поэтому просто… схватил его за плечи, а потом он сказал мне, что я слишком крепко его держу, но я даже не мог дышать… Джисон прикрывает рот рукой, когда понимает, что выражение лица Минхо не изменилось – оно так и осталось полузаинтересованной, полувосторженной ухмылкой, которая заставляет его внутренности совершать раздражающие перевороты. — Не думаю, что я мог бы опозориться еще больше, если бы попытался, — шепчет Джисон, не заботясь о том, что улыбка Минхо не рассеялась. — И да, возможно, это был плохой опыт, но было приятно просто быть желанным кем-то. Странно, но каждое его слово звучит как каскадные ноты. Это не Эйнауди. Не Бах. Возможно, это Шопен и эти легкие порхающие прикосновения. Размашистые движения правой руки и комплексные – левой. Технически невероятно тяжелая задача, но Джисон всегда получал удовольствие, когда играл. Может быть, потому, что Минхо не ощущается таким смущающим, как должен был. Не тогда, когда Минхо так на него смотрит. Возможно, напряжённо, но мягко по краям. Как Баллада № 1. — Ну что ж, — вздыхает Минхо, переместившись на диване и откинувшись на подушки, словно это хорошо, обыденно и совершенно нормально, что его новый репетитор (вынужденный играть эту роль) почти сгорает рядом с ним. — Я понял, в чем твоя проблема. — Всего одна проблема? — Да, — хмыкает он, пожав плечами. — Ты просто целовался не с тем человеком. Тебе нужен тот, кто мог бы показать, как правильно это делать. — Ну… я не вижу огромной очереди из желающих, чтобы показать мне это, — нервно смеётся Джисон, обхватывая щиколотки лодыжками, пока не усаживается на диване скрестив ноги. — Но это хорошо- это нормально, — покачивает он головой с ослабевающей улыбкой. — Я эм… я могу попробовать что-то из тренировок, как ты говорил. Возможно, это поможет. Но Минхо, похоже, не улавливает, что Джисон пытается переключить тему. Вместо этого он приподнимает бровь, слегка наклоняясь вперед и позволяет этому проблеску Шопена задержаться в ушах Джисона – весь воздух между ними гудит, словно последняя неразрешенная нота произведения. — Я могу показать тебе кое-что, — хмыкает Минхо, легко и воздушно. — Правда? — взгляд Джисона падает на тренажёры в углу комнаты, и он отчаянно пытается увести разговор в сторону. В любое безопасное русло. — Хорошо, потому что, хочешь верь, а хочешь нет, но я не очень хорошо представляю, что мне делать, когда занимаюсь. Я просто следую за своими друзьями, как потерянный щенок. Вообще-то есть одна довольно безумная история с моим соседом по комнате Чонином и… — Я имел в виду, поцелуи. Слова обрывают струну в груди Джисона, заставив его пульс ускорится, когда он осознал твердый, непоколебимый тон в голосе Минхо. Это предложение, высказанное без колебаний и сомнений. Он даже не успел заметить, как быстро расширились глаза Джисона, и как он застыл с открытым ртом, прежде чем снова заговорил. — Не пойми меня неправильно, — быстро добавляет Минхо. — Я не думаю, что у тебя плохо получается. Но, возможно, тебе нужны подсказки как... держать кого-то. Как не надо держать. И что ощущается хорошо. Джисон замирает, и, как ни странно, в глубине его сознания раздается голос Чана. «Ты снова это делаешь». Он вспоминает начало последнего экзаменационного периода. Ночи, заполненные аддераллом, в которых он изнурял себя, не спал до тех пор, пока глаза не горели, а в груди не появлялись сильные толчки. Гнался за успехом, пока не становилось больно. А больно было всегда. Каждый трофей, каждая медаль, каждый титул, завоеванный в прошлом, доставались дорогой ценой, и каждое достижение казалось тяжелее предыдущего. Джисон едва ли знал, когда оно будет стоить того и будет ли. Или во время экзаменов до этого, когда он повесил трубку, после того как родители разочарованно вздохнули, и сказал по ту сторону провода, что Джисон больше не гордость семьи – без фортепиано он просто обычный. Конечно, Джисону не привыкать принимать неверные решения, если это означает необходимость справляться с трудностями. Но ни одно из плохих решений в его прошлом не было похоже на то, что сейчас сидит напротив него. Плохое решение с острыми глазами, элегантное и обезоруживающее. Самое привлекательное, что он когда-либо видел. Он выглядит как ошибка – такая, которую Джисону хватало ума избегать. Ошибка, которую он не должен желать. Ошибка, которая ему не нужна. Но даже голос Чана, настойчиво взывающий к его сознанию, не может помешать ему замереть, когда Минхо приближается к нему сантиметр за сантиметром, пока ногти Джисона не впиваются в подушки, снимая напряжение, которое он так долго держал в себе, и, наконец, не отпускает. — Эй… ты учил меня этим формулам со всеми иксами и игреками… — Дифференциальные уравнения, — шепчет Джисон, прервав его в последней отчаянной попытке. — Ага, этому, — пожимает он плечами, вновь облизывая лукавую улыбку на губах. — Может, я смогу показать тебе кое-что таким же образом. — Например… э-э… что? — Расслабься, — шепчет Минхо, снова придвигаясь ближе, пока диван под Джисоном не прогибается, и он не видит ничего, кроме серой толстовки и его рук, слишком близких, чтобы сохранять дыхание ровным. — Ничего такого, чему бы ты не хотел научиться. — Я-я даже не знаю, с чего начинать, Минхо, — шепчет он, уже не смеясь так жалко и не улыбаясь в моменты передышки. Он просто смотрит. Ждет. Поглощенный Минхо и его испытующим взглядом – желая услышать его слова. Желая его наставлений. Желая сделать что-то настолько глупое, чтобы наконец почувствовать что-то, кроме непрекращающегося страха, который, как Моцарт, застрял в его сознании. — Могу ли я прикоснуться к тебе здесь? — хмыкает он, мягко, словно воздух, взглянув на запястье Джисона – сосуд для его дрожащей левой руки, но все же сосуд. — Мм-гм, — кивает Джисон, поджав нижнюю губу под зубами. Он почти удивлен тем, что столь невинная вещь, как рука, протянувшаяся вперед и обхватившая его запястье, заставляет затаить дыхание. Но, возможно, это потому, что прикосновение такое мягкое. Такое осторожное. Такое нежно, что у него помутилось в голове от одной мысли о том, что он делает. — Когда я с кем-то, кого действительно хочу поцеловать, — хмыкает Минхо, придвигаясь ближе, пока его бедро не оказывается рядом со скрещенными ногами Джисона. — Мне нравится, когда они прикасаются ко мне здесь. Джисон позволяет ему вести свое запястье вперед, пока его рука не ложится на шею – такую теплую и мягкую, пальцы прижимаются к коже до такой степени, что он может чувствовать, как стучит его пульс, движется и пульсирует под ними. — Ты теплый, — шепчет Джисон, не стесняясь смотреть на него снизу вверх, пока их взгляды не пересекаются. — Ты тоже, — губы Минхо кривятся в сторону, и он тянется вниз, чтобы схватить его за правое запястье, и потянуть, пока его вторая рука не упирается ему в грудь, прикрытую худи. — Это приятно. Джисон двигает кончиками пальцев, чтобы зарыться ими в плюшевой ткани. Странно задумываться о том, что чувствует чужое сердце в груди, когда оно так тихо бьется. Но ему это нравится. То, что в груди и горле Минхо течет сила и жизнь… может быть, потому, что в его собственной груди поселилась та же нервная дрожь, которая никак не утихает, даже когда он замечает взгляд Минхо на своих губах, словно тот не желает ничего больше. — И-и… куда ты любишь класть руки? — шепчет Джисон, слегка дрожа. Неуверенно, но с желанием. Отчаянно нуждающийся в руководстве. — Когда ты эм… когда ты с кем-то, кого ты действительно хочешь поцеловать. Минхо медленно поворачивается лицом к Джисону. Может быть, потому, что он следует воле своих рук, которые тянутся вперед и прижимаются к икрам Джисона, слегка потягивая их, чтобы заставить его выйти из положения скрещенных ног и прислониться к дивану, как и он сам. Джисон сглатывает, делая то, что ему сказали. Следуя указаниям. Прикасаясь к Минхо там, где он желает, чтобы к нему прикасались. К шеи. К груди. Его пульс и сердцебиение похожи на метроном, направляющий мелодию, которую он ожидает. — Могу я показать тебе? — он шепчет начальные ноты Баллады № 1, что обрушиваются на Джисона, словно монолог. — Да. Пожалуйста. И вот Джисон уже затаил дыхание, позволяя орнаментам произведения поглотить его целиком, когда рука Минхо тянется вперед, прижимаясь костяшками пальцев к его щеке в пространстве под очками. Несмотря на грубость кожи, прикосновение кажется почти шелковым, почти нежным. Как будто Джисону должен сломаться или разбиться, и он не желает быть катализатором, чтобы собирать его обратно. Его рука двигается дальше, путаясь в волосах Джисона и наклоняя его лицо к себе – словно он жаждет увидеть все. Его брови сходятся к середине лба. В его глазах блестит какая-то странная смесь желания, испуга и отчаяния. Даже губы, скривившиеся от страха, неподвижны в ожидании, что Минхо пожелает увидеть дальше. — Здесь, — он мягко улыбается, положив руку на затылок между прядями волос, а другую руку протягивает вперед, к груди Джисона. — И здесь. Джисон старается не прижиматься к шее Минхо и не тянуть за ткань его куртки, но это невыносимо тяжело. — Таким образом я смогу двигать тобой, чувствовать тебя и держать тебя так, как захочу, — шепчет он, позволив своим пальцам зарыться в волосы Джисона. — Если я пожелаю, чтобы ты сидел у меня на коленях, мне просто нужно будет… — он крепче сжимает белую рубашку Джисона, пока тот не чувствует, что его легкие сжимаются. — Потянуть. Джисон не может удержаться от кривой улыбки, когда чувствует, что легкое давление ослабло. — Или если я захочу поцеловать тебя в шею… — хмыкает он, сжимая волосы Джисона. И он позволяет Минхо нежно тянуть их, пока тот не раскрывает его горло, представляя кожу, словно дар, прежде чем старший нависает над ним. — Мне просто нужно сделать это. Джисон сглатывает комок в горле. Это был нервный комок – с этим не поспоришь, - но когда он сглотнул, его взгляд метнулся к губам Минхо. На них все еще красуется лёгкая улыбка, они расслабленные, прекрасные и их совершенно не смущает буря, бушующая в голове Джисона. Музыка в его голове. Шопен, неустанные мелодии, гул, который обычно преследует его, исчез. Теперь он слышит только дыхание Минхо, медленное и ровное, как ритм чего-то только начинающегося. Это то, что чувствовал Минхо, когда Джисон кричал на него, чтобы он показал свою подготовку? Это то, что он увидел, когда Джисон провел рукой по волосам и, нарушив свое главное правило, просто дал ему ответ, чтобы прекратить перепалку? Может быть. Но здесь нет ответа. Ни одного решения. Вместо этого Джисон прильнул ближе – в кишащие акулами воды, где его кровь пульсирует с каждым мгновением, позволяя Минхо оставаться, быть и существовать в его крошечном уголке вселенной. Их носы уже почти соприкасаются, а дыхание Джисона сбилось, когда совесть шепчет последнее, ханжеское предупреждение о том, что он совершает ошибку. Что он оставляет дверь открытой для разрушения. Смятения. Хаоса. Но это тихо. Слишком тихо, чтобы остановить его сейчас. — Ты, эм… — шепчет Джисон, слегка дрожащим голосом. — Ты хочешь поцеловать меня, Минхо? Минхо улыбается все той же, напускной уверенной улыбкой, покрепче сжимая рубашку Джисона и притягивая его к себе так близко, что их губы слегка соприкасаются друг с другом. — Что это было за правило? — шепчет Минхо, его голос тихое бормотание, как будто такая близость требует своего собственного языка. — Что-то о том, что ты знаешь лучше меня? Джисон мычит в ответ, звук вибрирует в его груди, когда он растворяется в близости, в притяжении, против которого, как он понимает, ему не победить. Боже – он хочет быть ближе, хочет прикоснуться, хочет наконец отпустить себя. — Ну… — голос Минхо уже едва слышен, но теперь их губы почти сливаются с каждым словом. — Теперь моя очередь разбираться в чем-то лучше тебя. И вот их губы прижимаются друг к другу, мягко и уверенно, Минхо ведет, пока разум Джисона затихает так, как не затихал уже много лет. В ту секунду, когда они соприкоснулись, не стало никакого Шопена. Никакой неумолимой симфонии мыслей – только аплодисменты. Их натиск. Словно овации в его сознании, заполняющие этот пустой зал. Джисон гонится. Преследует. Прижимается к нему, пока все замерзшие конечности не начали оттаивать, и он наконец не смог растаять впервые за много лет. Минхо ощущается так хорошо. На его губах. На его языке. Его кожа – когда кончики его пальцев массируют кожу головы. Может быть, изначально это было мягко. Нежно. Проба воды. А может, Джисон просто оцепенел. Застыл. Перестал думать. Потому что в тот момент, когда его глаза закрылись, он понял, что ничего не выдумал. У него есть Минхо. Он рядом с ним и направляет его так, как никто раньше. Тепло разливается по груди. В голове бушуют мысли о том, что ему нужно еще и больше, что он желает, хочет и жаждет, но прежде, чем его разум успевает различить это очень странное ощущение дыхания и голоса Минхо, перетекающих в поцелуй, он понимает, что выполняет задание номер один. Он дернул его за грудь, и Джисон начал тянуть до тех пор, пока их бедра не стали соприкасаться, а фраза «ты снова это делаешь» не исчезла из головы. Даже на секунду отстранившись, он привык к коленям Минхо, и его грудь стучала так, как не стучала никогда раньше. Может быть, потому, что глаза Минхо такие темные и напряженные – в них течет желание, жажда и потребность, и это должно быть именно так. Быть желанным для другого. Это приятно. Очень приятно, на самом деле. Минхо смотрит на Джисона, не задумываясь о том, что будет потом. Отстранятся ли они друг от друга и скажут, что это была забавная, маленькая ошибка. Не смогут ли пальцы Джисона контролировать себя, прежде чем он заскулит в рот Минхо, который желает снять куртку и почувствовать на себе его руки. Будет ли Минхо держать его так близко и облизывать раковину его уха, чтобы показать ему все грани удовольствия, если он этого захочет. Джисон не уверен в том, что действует слаженно. Он не уверен, что умеет хорошо целоваться. Он не уверен, что научился чему-то такому, что однажды сможет повторить на другом. Но он изучает Минхо. Он изучает движения Минхо, как ноты на бумаге. Ему нравится кусаться. Захватывать зубами нижнюю губу Джисона и облизывать. Ему нравится запутывать пальцы в волосах на затылке Джисона и прижимать его к себе так близко, что кажется, он больше не хочет дышать. Ему нравится перемещать руку, которая когда-то лежала на груди Джисона, вниз, пока его хватка не становится крепкой и надежной, обхватывая его талию. Ему нравится нежно водить своим языком по его. Как будто он в своей стихии. Удовлетворенный и сытый. Ему не нужно охотиться, когда раненая газель пала прямо в когти. И Джисон действительно не может удержаться от тихих звуков, которые срываются с его губ. Всхлипы. Мычание. Даже стоны, когда Минхо выполняет задание номер два и тянет его за волосы, пока не завладевает горлом Джисона – так, как ему нужно. Мягкость языка, проходящего по всем уголкам и стыкам его горла, заслуживает каждый вздох. Еще больше прямо здесь. В пределах досягаемости. Он знает, что Минхо чувствует то же самое. Он знает, что ему нравится, когда Джисон издает звуки, и, возможно, именно поэтому он так старается. Он хочет услышать его. Он желает услышать, чего он заслуживает. Чего он жаждет. И все же… вместо того чтобы отстраниться, с почти измученным выражением лица и пониманием того, что если он когда-нибудь снова захочет испытать подобное чувство, ему нужно быть прямо здесь, на его коленях, в его объятиях, в его паутине, Джисон снова слышит Чана. Последнее спасение. Последнее «Ты снова это делаешь, Джисон» и разочарованная скука, написанная на его лице. Но, похоже, этого достаточно, чтобы Джисон прижал руки к груди Минхо и оттолкнул его от себя, пока тот не издал вздох – может быть, расстроенный, а может разочарованный – и встал на ноги. Боже… Джисон не может смотреть на то, какой беспорядок он устроил для себя. На розовые губы и глаза Минхо, темные и широкие от вожделения. На его раздвинутые ноги и застегнутую куртку, двигающуюся в ритме тела Джисона. Он просто видит свою следующую зависимость… ту, в которую он может погрузиться, словно в сон… и чуть не отшатывается. — Я-я… — задыхается он. — Я должен идти. Минхо прижимает большой палец к нижней губе, чтобы стереть вкус Джисона. А может, напоминая ему, что он был там и заслуживал это. — Правда? — шепчет он с раздражением, другой рукой запутавшись в своих волосах, превратив их в растрепанный беспорядок. — Правда сейчас? — Да, сейчас, — резко шепчет Джисон, поправляя очки, которые, как он знает, сбились и запотели, а так же расправляя рубашку. — Я не хотел… Я хотел сказать… Я просто… — Ты правда сейчас уходишь? — возможно, Минхо должен выглядеть разочарованным, может быть, таким же предательски сожалеющим, как Джисон внутри, но его глаза блестят, а большой палец продолжает водить по нижней губе, омывая и пробуя на вкус, удерживая его, пока на губах виднелась кривая ухмылка, словно его почти забавляет это зрелище. — Разве у нас нет, эм… у нас нет вопросов, которые нужно решить, не так ли? Что-то о переносе y и решении уравнения теплопроводности? Боже, он даже не слушал объяснения Джисона. — Ну… ты можешь взять мой блокнот, как насчет этого? — Джисон снова отступает от него, опустив взгляд на грудь, чтобы убедиться в том, что пуговицы застегнуты ровно, а сердце не кровоточит сквозь трещины на рубашке от того, как сильно оно билось когда-то. — Я могу просто… ну… я могу просто забрать блокнот потом у твоего брата, когда увижу его в следующий раз, кто знает, когда это будет, хотя я просто вспомнил, как я буду занят в следующие несколько дней, и… черт… это было… хорошо… и просто продолжай читать, да? Даже если ты будешь работать в обратном направлении от ответа в области практических вопросов, это может сработать для тебя и… — Это было… хорошо? — Хорошо? Прекрасно? Славно? — Джисон кашляет, быстро убегая на кухню, чтобы собрать рюкзак на случай, если Минхо снова посмотрит на него, и он вновь упадет ему на колени, а потом еще больше потеряет концентрацию. — Взаимозаменяемые слова-синонимы: продуктивный, эффективный, полезный… я… боже, время… мне лучше вернуться. — Зачем? — О, у меня так много дел… С чего бы начать? — кривоватый смех Джисона быстро затихает, когда он слышит, что Минхо идет за ним по коридору, и, возможно, он ускоряет шаг, чтобы не ждать, пока тот достигнет места позади него, потому что тогда ничто не помешает Джисону прислушаться к жадному голосу внутри его головы, который желает большего. — Но эм… все уже позади, верно? Вся эта история с обманом меня, чтобы я взял тебя в репетиторы, и все остальное, я полагаю. Прощено и забыто. Мы в расчете. Все хорошо. — Джисон… — Хм? Что? О. Взгляд Джисона падает на контейнер в руках Минхо и аккуратно уложенное в него печенье. — Спасибо за сегодня, — вздыхает Минхо, прислонившись к стене и демонстрируя то самое разочаровывающее обаяние, которое слишком хорошо действует на пианиста, когда он в его окружении. — Ты, эм… очень помог. — Ну, — шепчет Джисон, протягивая руку вперед, чтобы взять контейнер с печеньем (и деньги, которые, как он уверен, Минхо положил рядом с ними за обучение), и наконец-то встречается с глазами, которые, как он понимает, появятся в его снах. — Ты тоже очень помог… или что-то в этом роде. Минхо приподнимает бровь, навеки очарованный, а Джисон хватается за ручку, крутит ее и бросается бежать, прежде чем он еще глубже зароется в яму, из которой, как он знает, не сможет выбраться.

♫

— Тебе обязательно брать это с собой? — взгляд Хёнджина с водительского места кажется ледяным. — Боже, ты выглядишь больным. Джисон игнорирует его слова, сидя за ноутбуком и подключившись к дерьмовому Wi-Fi своего телефона, не без острого взгляда Чонина, устремленного на него, из-за чего губы искривились в ухмылке. — Он снова делает это лицо – лицо математика, — кивает он с обвинительной точкой, раздражающе правильной. — Ты, наверное, единственный, кто учился этому. Джисон, одетый в слишком большую толстовку и джинсы, приподнимает свои белые кроссовки, скрестив ноги. Он не обращает внимания на то, что это невежливо – пачкать заднее сиденье машины Хёнджина своей обувью, - он слишком хорошо знает, что и как часто вытворяют преступники, сидящие на переднем сиденье, прямо там, где он сейчас лежит. — Ну, во вторник будет пробный экзамен, так что я бы сказал, что большинство из нас готовятся к нему, — он хотел изобразить сдержанный ответ, но его губы уже скривились в сторону, когда Чонин издал очень ворчливый звук «уф» , который прозвучал дольше, чем следовало. — Это первый ответный удар, — хмыкает он, перебирая кончиками пальцев пряди идеально прямых волос. — Мы поддержка. — Я поддерживаю, — хмыкает Джисон, переставляя ноутбук на колени. — Поддерживаю и отвечаю. — Что подумает Чан, когда будет искать нас и увидит, что ты спрятался за этой штукой, а? — Ну, он будет немного занят тем, что из него выбьют все дерьмо, и не заметит, — смеётся Хёнджин с водительского места, когда они въезжают на парковку. — Надо было взять с собой наушники, учебники и таймер с котенком, который я уже почти выкинул в окно. — Не волнуйся, — усмехается Джисон, стаскивая рюкзак на пол и шурша им, пока Хёнджин смотрит на него через зеркало заднего вида. — Я тебя прикрою. — Ты оставишь это в машине… он оставит это в машине, — требует Чонин у своего соседа по комнате- друга-парня-или-просто-секс-партнера, с водительского места, как будто старший из троих имеет право голоса в этом вопросе. — Он почти не ел последние два дня для взвешивания, мы должны его поддержать. — Не я же сказал, что из него выбьют все дерьмо, — Джисон кривит губы, когда Хёнджин встречает его не менее дразнящей ухмылкой, и, возможно, это не повредит ему немного повеселиться. И, может быть, он чувствует, как та же самая раздражающая струна в его груди бренчит, движется и колеблется с тех пор, как он бежал домой из далекого общежития, поджав хвост, но этот звук звучит немного по-другому. Знакомо. — Ну, Чан еще не проиграл ни одной битвы, — пожимает плечами старший из троих, вытаскивая ключи из замка зажигания и вздыхая, когда Чонин, закатив глаза, выходит из машины. — Хороший беттор мог бы сказать, что еще одна победа не за горами. Джисон, закрыв крышку ноутбука, криво улыбается. Он мало что знал о техниках, приемах, комбинациях и выдающихся боксерах, кроме фильмов о Рокки, которые Чан заставлял их всех смотреть раз в два года. Но он знает своего лучшего друга. И хотя он часто сидел на трибунах, моргая и не понимая, что, черт возьми, только что произошло, пока Хёнджин не вздыхал и не объяснял, почему остановились часы и вмешался рефери, он знал, что Чан победит, потому что он всегда побеждал. — Верь в него хоть немного, — хмыкнул он, возможно, воспользовавшись сомнениями Хёнджина, чтобы с сожалением засунуть ноутбук в рюкзак, перекинуть его через руку и вылезти из машины. — Все равно этот матч закончатся за пару секунд. — Значит, ты можешь повременить с учебой на две секунды, — хмыкает Чонин с острыми глазами. — Окей? Джисон вздыхает при виде арены – местной, заполненной до отказа фанатами бокса из университета и флагами и цветами других соревнующихся универов. Здесь присутствуют и завсегдатаи, и члены семей, и болельщики, использующие местную межсезонную боксерскую лигу в качестве передышки от профессиональных матчей, которые должны состояться через три месяца. Он видит, как между толпами людей перекликаются товарищи: «вот тот парень, который собирается стать профессионалом» и «этот рефери всегда в дерьмовом настроении», но все, на чем он может сосредоточиться, - это на том, какая работа предстоит ему в этот вечер, а вместе с ней и время, которое он должен будет наверстать, находясь здесь. Но Чонину достаточно сложить руки на груди, выпятить нижнюю губу и склонить голову набок, чтобы Джисон оставил все это позади и проворчал «окей» в сторону ринга. На этой арене всегда было шумно. Она большая для местной арены и может похвастаться тремя отдельными, но параллельно идущими матчами, где возгласы и крики не успевают стихать. В воздухе витает знакомый запах резины, пролитых напитков и огромного количества пота. Он морщит нос, следуя за Хёнджином и Чонином, которые как и всегда с радостью встречают человека, что обычно воспринимают за боксера. — Еще немного, и вы бы пропустили его выход, — проворчал Чанбин, заложив ручку за ухо и нервничая, как предполагает Джисон. Любой посторонний мог предположить, что именно он выйдет на ринг. — Минни пришлось растянуться на скамейке, чтобы освободить вам, идиотам, место. — Я этого не делал и никогда не сделаю, — скрестив руки, бормочет Сынмин, которого, похоже, так же раздражают аплодисменты и громкие звуки, как и Джисона, который использует свое постоянное раздражение, чтобы пересесть на скамейку рядом с ним. — Надеюсь ты взял что-то хорошее. Джисон корчит гримасу в ответ на намек младшего на рюкзак, который он пристроил между ног. — Разве я когда-нибудь тебя подводил? — он криво ухмыляется и достает пакет с закусками, на что Сынмин улыбается. — Боже, зачем им нужны эти сорока пятиминутные перерывы между боями, — вздыхает он, когда они придвинулись друг к другу, прижимаясь в тишине – ну, насколько возможна тишина в пространстве бушующей толпой зрителей. — Я хочу увидеть немного крови. — Что-то ты сегодня слишком возбуждённый, — усмехается Джисон, набивая рот чипсами. — Так кто это на этот раз? Кто-то из университета? — Кто знает, кого волнует? Какое-то свежее мясо с юга, — спешит вклиниться Чанбин, в буклете которого видна статистика боев и все остальное, что важно для него, чтобы решить, на кого сделать ставку. — Мне кажется, вы все не понимаете, что Чан сейчас на пике своей формы. Его телосложение лучшее за всю историю, и вы бы видели его в спортзале вчера вечером, о боже, его форма безумна… — Ты уверен, что не слышал секса прошлой ночью? — пробормотал Джисон, обращаясь к Сынмину, который хмыкнул, закатив глаза. — Я видел боксерские подушки, — с тоской вздыхает он и смотрит на своего соседа по комнате, который продолжает стоять на своей трибуне в окружении Хёнджина и Чонина, подбадривающих его вымученными улыбками. — Иначе я бы поехал к тебе, чтобы дать им… пространство. Когда диктор объявляет по громкоговорителю о начале первого боя в открытом дивизионе и рефери выходит на ринг, Джисон поджимает губы, а его пальцы инстинктивно начинают выстукивать мелодию на бедре. Соната № 2. Это просто. Он выучил ее еще в детстве – си-бемоль минор, Шопен. Соната застряла у него в голове. На повторе. Он не просил об этом. Но это кажется странным, он ассоциирует нежный выступ каждой ноты с этими пальцами, которые он чувствовал в своих волосах. Указательным и большим пальцами он играет пятую часть финала, прослеживая томительные воспоминания о губах на своих собственных. Он даже представляет, как желает большего… пока жизнь и все ее странные незнакомые дары не отвлекают его от таких ужасных мыслей. И это помогает: заглушает какофонию приветствий и криков из толпы – даже когда Чан пробирается к рингу вместе со своим тренером. Он здесь ради Чана. Он всегда будет рядом с Чаном. Несмотря на волнение, радостные возгласы Чанбина, нестройные, но полные поддержки крики Чонина, язвительные повторения Хёнджина, копирующего все слова Чанбина, и неохотные хлопки Сынмина, Джисон ничего не слышит. Ничего, кроме Сонаты № 2. Эта неспособность быть здесь и присутствовать разочаровывает. Невозможность вырваться из этих клавиш, черно-белых, что всегда с ним. Наблюдая за тем, как Чан – его лучший друг в мире – в синих шортах и накинутой на плечи клубной куртке выходит на ринг, Джисон смиряется с этой знакомой мелодией. Это его утешение. Убежище. Единственная связь с миром, которая уменьшала эту пульсирующую боль в голове. Разочарование Джисона от этой мелодии усиливается с каждой секундой, пока крики толпы нарастают, но внезапно все ноты растворяются, и все, на чем он может сосредоточиться, - это человек, вышедший на ринг, напротив Чана. Красные шорты с черной окантовкой, боксерки и перчатки в тон. Джисон моргает. В отличие от Чана, подпрыгивающего на месте и разогревающегося перед предстоящим боем, он стоит неподвижно, почти презрительно. Его спина обращена к толпе, плечи очерчивают те же линии, что и у Чана, - мускулистое и тренированное тело. Он немного стройнее Чана – явно в одной весовой категории, если они вместе вышли на ринг… Джисон не полный идиот в боксе. У него нет наставника. На ринге не присутствует тренер. Ни одного человека в углу из какого-нибудь зала, только один из подносчиков воды, что работает на арену из-за близкого расположения к дому. Вот Чан, беседующий со своим тренером – явный фаворит, если судить по ставкам, и с тем же отрепетированным поведением человека, который чувствует себя на ринге как дома. Он ухмыляется и машет рукой толпе – синяя капа вместо зубов, та самая, которую Джисон постоянно находит на кухне, и единственная причина для их споров. Но его соперник остаётся неподвижным. Его взгляд прикован только к Чану. Он даже не повернулся и не посмотрел на толпу. — Скажите, что вы ставили деньги, — в голосе Чанбина звучит та самоуверенность, которую Чан проявлял в каждом матче предыдущих сезонов. — Я знаю, что это всего лишь зачетный раунд, но мы оплатим ужин только за счет моей ставки. — По крайней мере, нам не придется долго торчать здесь, — вздыхает Сынмин, придвигаясь ближе к Джисону. — Похоже, это будет повторение полуфинала прошлого сезона. — Надеюсь, что так, — Джисон кусает нижнюю губу, глядя на соперника Чана, и его неподвижность на мгновение отвлекает от внутреннего разлада, вызванного неустанным пианино в его голове. — У меня столько работы после. Я сказал Чану, чтобы он поторопился. — Да ладно, мы же группа поддержки, — Чонин бросает взгляд на Джисона и Сынмина. — Вставайте, сейчас же. Джисон не уверен, когда формальности отошли на второй план, и Чонин почувствовал себя настолько комфортно, что начал вести себя с группой так, словно это он старше всех на пять лет и выше на десять сантиметров. Поднявшись на ноги, Чонин последовал их примеру, издав энергичный – и довольно пронзительный – крик поддержки. — У тебя получится, Хён! — его голос легко разносится по толпе. — Это будет легко! Джисон не может подавить улыбку, наблюдая за Чаном, который с пластиковой голубой ухмылкой на лице машет в ответ рукой в перчатке, поднятой в знак признательности. Хёнджин, Чонин и Чанбин поддерживают его, но внимание Джисона приковано к противнику Чана. Он повернулся к нему через плечо, его взгляд пронзительный и нервирующий, и Джисон чувствует, как у него пересыхает во рту. Темные, лохматые волосы почти закрывают глаза, сильно контрастируя с аккуратной внешностью Чана. Несмотря на расстояние между ними, Джисон может разглядеть только его лицо. Губы, пухлые и раздвинутые, с зубами, заключенными в черную капу. Но от холода этих глаз у Джисона вспыхнуло что-то внизу живота, и на мгновение ему показалось, что его взгляд задерживается на Джисоне как предупреждение. Возможно, бросая ему вызов продолжать смотреть. Джисон моргает. Один раз. Второй. Он все еще смотрит на него, как будто ему предстоит сражаться с Джисоном, а не с Чаном, пока идет к своему углу, чтобы подготовиться к бою. Минхо. Минхо. С кривой ухмылкой на губах он наблюдает за тем, как Джисон опускается все ниже и ниже на свое место, пока его желание стать невидимым не исполняется.